Глава 9

Интерлюдия

Богато украшенный кабинет тайной канцелярии дышал величием и историей, словно старинный склеп, хранящий секреты империи. Массивные дубовые панели, покрытые паутиной тончайшей резьбы, являли взору сцены триумфальных битв и мудрых правлений, застывших во времени. Золоченые завитки и вензеля, казалось, мерцали призрачным светом в полумраке, словно шепот власти и богатства, пронизывающий самое нутро этого места.

Двое мужчин, словно темные силуэты, застыли друг напротив друга. Один, восседая за массивным столом на стуле с высокой спинкой, утопающей в синем бархате, походил на хищную птицу, готовую к нападению. Другой, сидя на диване, казался пленником в этой роскошной клетке. Оба, безусловно, аристократы, отмеченные печатью знатности и власти. Первый облачен в камзол из глубокого, как зимнее небо, синего бархата, расшитый серебряными нитями, словно морозным узором. Белоснежная рубашка с кружевными манжетами, словно застывшие снежинки, выглядывала из-под рукавов, а атласный галстук, завязанный сложным узлом, говорил о безупречном вкусе и власти. Короткие бриджи из шелка в тон камзолу облегали ноги, завершаясь под коленями. Белые чулки и туфли с серебряными пряжками, словно осколки лунного света, завершали его царственный облик. Парик с аккуратными локонами, припудренный белой пудрой, казался снежным нимбом над его головой, а тонкая золотая цепь с небольшим медальоном, словно печать, ставила точку в его безупречном образе. Второй был одет схоже, но в его облике чувствовалась иная нота — камзол из бархата цвета весенней листвы, и галстук в тон ему, говорили о его переменчивой натуре.

— Андрей Александрович, что ты можешь доложить мне по итогам поездки в Кострому? — голос первого, Фёдора Юрьевича, был холоден, как лед.

— Фёдор Юрьевич… По старым делам… — начал мужчина на диване, но его слова были прерваны властным жестом.

— Сейчас меня интересует только боярышня Морозова, Анна Глебовна — правнучка той самой Морозовой, казнённой за отказ от старой веры.

— За ней приставлен староста Феофан Алексеевич Дубровин. Каждые две седмицы исправно доносит.

— И что же он доносит?

— Ничего примечательного… Но есть одна странность, о которой я долго колебался, стоит ли вам упоминать.

— Выкладывай.

— По слухам, до десяти лет девицу считали юродивой: молчала, как рыба, уставившись в одну точку. Заговорила лишь после смерти родителей. Это не дает мне покоя.

— Есть еще что-то странное?

— Купила на ярмарке земляные яблоки и тут же их посеяла, да как-то… странно. Никогда их прежде не видела, но обращалась, словно с чем-то знакомым. Не знаю, ваше превосходительство, что это значит, но мне показалось удивительным и диковинным… Я не понимаю, кому нужна эта девка? Ее родители жили тихо, никаких связей с раскольниками не имели. Правда, до нас доходили слухи, что те наведывались к ним украдкой, пытались наладить отношение…

— В рождении ее деда кроется некая тайна, но о ней не принято говорить, не будем плодить крамольные речи, — отрезал Фёдор Юрьевич, завершая допрос.

Анна

Что скрывается в этом сундучке? Как ни старайся, крышка не поддавалась.

— Может этот ключ подойдет, Аннушка? — протянула няня маленький ключик, подвешенный на кожаной веревочке. — Все время на шейке носила. Как-то раз ты зацепилась им и чуть не задохнулась, еле откачали. С тех пор я спрятала его от греха.

Она перекрестилась и поклонилась образам в красном углу, где тускло теплилась лампадка, освещая богатый иконостас.

Не раздумывая, я вставила ключ в замок. Щелчок — и крышка подалась. Затаив дыхание, я распахнула ее.

Внутри, словно осколки звезд, заточенные в дерево и металл, мерцали драгоценности. Рубины, словно капли запекшейся крови, сапфиры, цвета глубокого ночного неба, изумруды, напоминающие о первых весенних листьях, и бриллианты, играющие всеми цветами радуги. Они покоились на подкладке из потемневшего от времени бархата, когда-то, вероятно, королевского пурпурного цвета. Но больше всего мое внимание привлек лист пергамента, сложенный вдвое и лежащий поверх сокровищ.

Я взяла его в руки и развернула. Это было письмо, написанное рукой самой Феодосии Морозовой, в котором она признавалась своему сыну Ивану, что его отец — вовсе не боярин Морозов, а сам царь Алексей Михайлович Романов*.

Листок выпал из моих рук. Слова обожгли душу. Драгоценности померкли, утратив всякую ценность. В груди разверзлась черная бездна. Медленно поднявшись, я, словно тень, побрела к своей кровати, легла и отвернулась к стене. В душе поселилась мучительная тоска, а в голове, словно в растревоженном улье, метались мысли.

— Что с ней? — услышала я приглушенный голос старосты, но не пошевелилась. Апатия сковала меня.

— Как письмецо прочла, так и застыла! — всхлипнула нянюшка.

Разумом понимала, что я из другого мира и все это касается меня лишь косвенно. Но сердце болело за девочку, в тело которой я попала. Она потеряла в этой жизни все! Я уверилась в том, что смерть Ивана не была случайной, и родители погибли от той же руки. А Васька… Кто поручится, что он поджег дом по своей воле, а не за плату? Кому можно верить в этом мире?

— А ну-ка, красавица, поднимайся, — услышала я хрипловатый голос Феофана Алексеевича. — Побеседовать надобно. Ладушка, а свари-ка нам взвару!

— Сказал бы прямо, что поговорить хочешь без лишних ушей, — пробурчала она, звякнув посудой, и вышла.

— Анна, ну будет тебе! Подумаешь, узнала, что царь-батюшка тебе двоюродным дедом приходится. Да если в каждой избе копать, знаешь, кого только не отыщешь. Вон, мой сосед Пашка — и тот бастард дворянина Воронцова…

Он погладил меня по голове, и тут словно плотину прорвало. Я завыла, как белуга, долго не могла унять рыдания. Староста лишь тяжело вздыхал и гладил то по спине, то по волосам, словно дитя малое. Лишь к вечеру отпустило. Стала думать, как это известие на моей жизни отразится. Этот же вопрос задала дядюшке.

— Как жила, так и живи! — отмахнулся он. — Если дед твой был кровным братом царя нашего батюшки, то ты уже седьмая вода на киселе. Ничего тебе не грозит.

Я и послушалась… Старалась забыть об этом царском родстве, да вот обо мне, оказывается, никто не забывал. Но об этом — после.

Уже за ужином, сидя за грубо сколоченным столом, староста внимательно на меня посмотрел и произнес:

— Совет дам, девица. Сожги письмо. А сокровища свои спрячь до лучших времен. Забудь о них, словно их и не было. Не мне тебя учить, чтобы язык за зубами держала. Ты и сама девушка не глупая.

Незаметно пролетело венчание моей нянюшки Марфы и дядюшки Феофана в деревенской церквушке. Мы надеялись, что свадьба пройдёт скромно, по-тихому, но народ валил и валил — с поздравлениями, стряпнёй да подарками. Так что в накладе не остались. В тот же день переехали в двухэтажный дом Феофана Алексеевича.

Время текло, словно река весной. Я смотрела за своими саженцами, и день ото дня они радовали глаз. Те, что были высажены в бочках, особенно хорошо пошли в рост. Я подсыпала земли по мере надобности, как только росток тянулся вверх. Вскоре бочки были заполнены больше чем наполовину.

Незаметно пролетели август, сентябрь, и наступил октябрь, месяц завершения сбора урожая, последних полевых работ и подготовки земли и всего окружающего к зимним месяцам. Кроме этого крупным православным праздником — Покровом Святой Богородицы. По народным приметам заканчивалась «золотая осень» и начиналась «поздняя».

Погода стояла тёплая, ясная. Заморозков пока не наблюдалось, что было странно для этого времени года. Лишь к концу месяца ударили первые морозы, и я решила занести все бочки в дом, а печь слегка протопить, чтобы тепло не ушло.

Не знаю почему, но в нашем маленьком, уютном домике мне было куда комфортнее, чем в просторных хоромах дядюшки. Была бы я парнем — жила бы одна, а так приходится с няней и Феофаном, пока замуж не выдадут.

С картофельной ботвы, что росла в огороде, я срезала стебли, так как старики обещали ночью чуть ли не нулевую температуру. Я им уже привыкла верить — ни разу не ошибались. Затем принялась за сбор картофеля. Посадила я немного, но уродилась она на диво крупная да ладная. Собрав всё в мешки, аккуратно спустила в погреб. Первым и главным помощником был Егорка. Соседей не опасалась — картошку ещё не все приняли как овощ, заменяющий хлеб, поэтому воровать никто не пойдет. Через седмицу соберу урожай из бочек. Надеюсь, что получится собрать килограммов по пять с каждого корня. Мечты, мечты…

Этот год мы переживём. Что ждёт нас в следующем — пока неведомо.

*Тайная канцелярия — орган политического сыска и суда в России в XVIII веке, учреждённый Петром I в 1718 году. Существовала как в Москве, так и в Санкт-Петербурге.

Справка: В 1911 году императором было дано разрешение на разборку архива Тайного приказа царя Алексея Михайловича. Кроме обычных для таких организаций бумаг и доносов, был обнаружен большой объем документов, касающихся церковного раскола, и в частности — дела опальной Феодосии Морозовой. Ее переписка с протопопом Аввакумом, отчеты о дознании, перепись имущества, отчужденного в пользу государства после ссылки боярыни в Боровск. Среди вороха полуистлевших бумаг была найдена одна, о которой тут же доложили начальству. Реакция последовала незамедлительно: разбор документов до высочайшего распоряжения приостановить, архив засекретить. Письмо, которое столь переполошило правившую династию, касалось личной жизни Алексея Михайловича, вошедшего в русскую историю под именем Тишайший. В нем рукой Феодосии Морозовой сообщалось, что Иван также являлся сыном Алексея Михайловича Романова.