Глава 13 · Возвращение лешака

По-хорошему, можно было потратить на подготовку к свадьбе гораздо меньше сил. И главное – обойтись благословением родителей, как и делалось испокон веков в поселениях без церквей. Никто бы и думать не посмел, что брак этот недействителен.

А со свадебным пиром справились бы гуртом, ибо народ на обещанное золото и впрямь съезжался даже с окрестных деревень. И чего только не везли с собой! Коровьи и бараньи туши, солёные и мочёные яблоки, грузди да рыжики, хмельной мёд в бочках – целыми телегами. Листвянские бабы, кое-как закончив домашние дела и выгнав скотину на дальнее пастбище, затеяли стряпню на огромную прорву едоков. В каждом доме пеклись пироги или хлеб, процеживался квас, доставалась из погребов брага, готовились на закуску сало, зелёный лучок и сбитое маслице с травами. Чего ещё желать для праздника, неужто мало?

Однако князь был непреклонен – сын воеводы с невестой должны венчаться, и точка. Поскольку самая большая (и ближайшая же) церковь Лесистой Балки стояла в Коледовке, туда и отправились.

Выехали в полдень, когда у Яринки от суеты голова уже пошла кругом. А до этого была баня, где листвянские девицы по традиции намыли да напарили её как следует, наново расчесали и переплели косы. Евлашка с хитрым видом напомнила, что надо бы невесту после парения обтереть насухо пряником, который затем полагалось скормить супругу, – «для крепкой любовной привязанности».

Но остальные девки не дали.

– Нечего бесов тешить! Или нарочно подбиваешь, чтобы Яринка грех на душу взяла? – возмутилась Маришка. – Дар и без пряников её любит, иначе не пошёл бы нашу деревню спасать, зная, что раскроет лешачью натуру.

Наряд Яринке привезли из Торуги: парчовый, тяжелющий, только нижних рубах две штуки, а сверху платье, жемчугом шитое, да душегрея. И сапожки узорчатые из тончайшей телячьей кожи, которые впору на полку поставить для любования, а не ноги в них совать и по грязи брести. А в сундучке, что вёз на седле Дар, оказался золочёный венец с драгоценными камнями, при виде которого Евлашка аж позеленела от зависти.

Самой же Яринке было всё равно. Она так устала за эти полтора месяца ожиданий и тоски, что готова была идти замуж хоть в рубище, лишь бы от них с Даром все отлезли наконец. И даже восторженные охи-вздохи подруг, вполне себе искренние, не радовали.

«Хоть бы никто не перегородил жениху путь, ожидая выкупа, – мрачно думала она, выходя за калитку, где стояла изукрашенная повозка, запряжённая тройкой лошадей. – Так хочется, чтобы поскорее уже закончилась вся эта кутерьма».

Слава Богу, дураков требовать с сына воеводы или его дружек выкупа в Листвянке не нашлось. Традиции традициями, а князь ясно дал понять – времени немного. Надо обернуться туда-обратно до заката.

И они поехали. Дар, тоже вдоволь напарившийся в баньке старосты, куда Антип зазвал их с частью дружины, – впереди, верхом на жеребце. Ибо жених невесту-то из дому забирал и в повозку усаживал, но на этом дело и кончалось. Ехать с ней на венчание бок о бок считалось постыдным. Поэтому Яринкину честь по дороге блюли Варька с Маришкой. Точнее, больше хихикали, пели песни, угощались орехами на меду. Да гоняли дружинников, ехавших рядом в качестве охраны, но на самом деле вовсю строивших им глазки.

Сама Яринка в пути всё размышляла – ну зачем сватовство и венчание с гулянкой затеяли в один день? Какая причина за этим стоит? Спешка, как мудрые люди говорят, при ловле блох нужна. А бракосочетание лучше бы, наоборот, на несколько дней растянуть, ради соблюдения всех традиций.

Доходить до неё начало только в церкви, когда на заключение брака зачем-то позвали ещё и коледовского старосту, который не сводил глаз с жениха. Дар стоял рядом с Яринкой, держа в руках зажжённую восковую свечу, и только улыбался тихонечко, когда отец Дионисий кропил их обоих святой водой. Крестился, как положено, на вопросы священника отвечал без запинки и промедления. А рядом плакали воском тоненькие свечки на подставках-кандилах, дышалось хорошо и благостно, и горечь на сердце Яринки постепенно сменялась тихой безмятежной радостью.

И когда Дар снял с невесты покров и осторожно, почти целомудренно коснулся губами её рта, староста выдохнул – громко и будто бы с облегчением.

На выходе из церкви новоиспечённых супругов встретила огромная толпа. Уставшая Яринка наблюдала за происходящим словно со стороны: лица у людей довольные, а взгляды любопытные. И шепотки то и дело летели над головами: «Ну как? Жених-то от водицы святой не порос корой да сучьями? И икону целовал, и креста не чурался? Чудны дела твои, Господи!»

Бабка оказалась права. Лешаки побывали в церкви в тот же день, как явились с отрядом дядьки Бориса в Коледовку. Кто бы иначе пустил их в людские жилища? Вдруг и впрямь нечисть под видом человека? Однако многим и этого оказалось мало, Комеля вон с матушкой выгнали из родного дома, не посрамились. Хорошо, в живых оставили.

И теперь Яринка прекрасно понимала, для чего князь затеял сыр-бор с венчанием, да не в городе, а в селе, где располагалась ещё и самая большая в Лесистой Балке ярмарка. Потому как толпа народу на ней бывает регулярно. А значит, местные ещё долго будут в подробностях рассказывать всем и каждому, как в их церковь в конце лета привёз невесту наследник воеводы Мстиславского – да, тот самый, который лешаком больше десятка зим ходил. И венчался, как приличный человек, весь ритуал от начала до конца прошёл. И благословение батюшки принимал. И ничего жуткого или постыдного с ним не произошло.

Назад, с лёгким сердцем, ехалось намного веселее. Варька с Маришкой пели во всё горло и шутили, Дар, уже на правах мужа перебравшийся в повозку, со смехом рассказывал, какие у батьки на подворье есть индюки: иноземные, толстые, шубу чёрно-сизую на себе носят, бородами трясут, лопочут чего-то, а сами важные, словно листвянский староста! А Яринка хохотала до слёз, представляя Антипа в виде индюка. И девки хохотали вместе с ней. И видно было, что обе они совсем Дара не боялись.

А когда на закате подкатили наконец к Листвянке, их встретили деревенские на воротах и отправили на луг, где стоял княжий лагерь.

И Яринка онемела от восторга, увидев столы с яствами, что уходили вдаль едва ли не на треть версты. И гусляров, нарядных, как те иноземные пташки. И местных девиц, уже вовсю кокетничавших с приезжими молодцами. И гостей из соседних деревушек – не меньше двух сотен. С дружиной да местными жителями и целая армия получится.

Ох, и загремел праздник на всю округу! Бренчали по струнам гусляры, свистели в дудки приглашённые скоморохи, а дед Еремей, которого княжьи соколы донесли к столу на руках и усадили на одно из самых почётных мест, знай хлопал себя по коленям в такт их пляскам. И заливалась слезами радости старая Агафья, и смущалась под чужими взглядами, то и дело поправляя воротник горностаевой шубейки, обшитой дорогим сукном, – подарок дядьки Бориса. А сам воевода всё целовал Яринку в обе щёки и наконец-то благодарил – за спасение сына и за своё собственное. И поднимал чарку за покойных Свята и Маланью, родивших на свет такое отважное чадушко. И клялся, положив руку на сердце, что была у него до сего дня одна дочка, а теперь две, и большего счастья он желать не смеет. Разве что внуков поскорее на руки взять.

– Вы им с побратимом только имена не давайте, пожалуйста, – смеялась Яринка в ответ на его заверения. И дядька тоже смеялся. И говорил с хитрым прищуром, что заведомо несбыточные обещания дают только брехуны, а случиться может всякое, особенно если на имянаречение приедет из степей старый друг Бузулек…

И плясали девицы с княжьими соколами, и косились с обидой в их сторону местные женихи, но дружинники затеяли шуточный бой на кулаках, и после взаимного побивания парни оттаяли. И уже сами позвали гостей на новую забаву – кто кого на спор перепьёт. И заливался слезами под одним из шатров пьяненький и брошенный всеми Прошка – веселиться его никто с собой не позвал, а Антипу, половину вечера беседовавшему с князем о важных делах, было не до сына.

И лишь Евсей, отец Маришки, притащивший новобрачным в дар целый ворох новёхоньких резных игрушек «для малых детонек», с одобрением качнул головой.

– Ничо-ничо, это гниль из него выходит нутряная. Батька с маткой заласкали в детстве, залюбили, а надо было ремня вовремя выдавать. Глядишь, и не вырос бы таким чучелом.

А когда настала ночь и из-за туч выкатилась луна, с одобрением взиравшая на творившуюся внизу свадебную свистопляску, Дар увёл Яринку назад в бабкин дом, но уже в горницу на чердак, где новобрачным приготовили ложе на широком и крепко сбитом топчане. Сама Агафья с хитрой улыбкой заявила, что они с Варькой и дедом явятся домой к рассвету.

От сопровождающих с неизменно похабными песнями да прибаутками избавились быстро, вручив у калитки пару кувшинов с хмельным питьём. Те для соблюдения традиций поорали всякую срамоту за забором ещё чуток да затихли.

И лишь здесь, в тишине, что пахла соломой да свежими простынями, Яринка, снявшая тяжёлый наряд, с облегчением выдохнула. Поклонилась шутливо Дару, которого, по старой традиции, ей теперь надо было разуть. Ведь испокон веков девушки снимали мужьям обувку на брачном ложе, тем самым доказывая свою покорность и смирение. А мужья, если любили свою жёнушку и хотели её порадовать, подкладывали под пятку подарочки, маленькие, но недешёвые: ожерелье, кольцо или серьги из серебра с каменьями.

Дар с хитрой улыбкой вытянулся на перине и поднял ступню повыше – давай, мол. Тогда-то она и обратила внимание, что сапоги на нём не те, в которых он ездил на венчание, а совсем новые. И сидели они по ноге нехорошо – что-то сильно мешалось внутри. Радостно взвизгнув от предвкушения, Яринка потянула сапог на себя – и замерла, когда на пол со звоном посыпались монеты.

На её памяти ни одна из знакомых девиц не находила у мужа в сапогах золото, ещё и горстями.

– Дар, ну куда мне столько? – аж растерялась она. – На эти деньги можно целую деревню отстроить! В два раза больше нашей! Или огромный постоялый двор открыть!

– Открывай, если желаешь, – согласился Дар, наблюдавший за ней с ласковым прищуром. – Женщине твоего статуса надо иметь дело по душе. И хорошо бы оно прибыль какую-никакую приносило. Твои личные деньги будут, которые никто и никогда не посмеет забрать.

И протянул к ней руки.

– Но это всё потом. Не хочу о делах сегодня ни говорить, ни слышать. Иди ко мне. Умру сейчас, если тебя не обниму.

Нынешним утром сестра с подругой впервые плели ей две косы – как невесте, которая вернётся домой из церкви уже замужней женщиной. Нынешней ночью Дар самолично их расплетал, пропуская орехово-рыжие пряди между пальцев, зарываясь в них носом. Яринка, млея от удовольствия, только и успела подумать, что муж не станет обрезать ей волосы, тем самым будто бы отсекая от старой жизни, как делали во многих семьях. И что это хорошо – косища у неё роскошная, толщиной в руку. Жалко такую портить.

А потом ей стало вовсе не до размышлений.

На этот раз спешить им было некуда, да и скрываться не от кого. И пахла чистой шерстью перина, явно новая, купленная за княжье золото у людей, шивших её для себя, а потому на совесть. И валялись на полу шёлковые ленты из невестиных кос. И сияли в открытом окошке звёзды, так ярко, будто тоже радовались за соединившуюся, наконец, пару.

Нынешней ночью за те стыдные и восхитительные ласки в шалаше под Коврижкой Дар воздавал сторицей. И Яринка словно сгорала заживо, сначала от смущения, а затем – от невероятного восторга. И плыл розовый туман перед глазами, и было тяжело дышать, так крепко стискивал её в объятиях муж. Но остановить его она не могла, да и не хотела.

Ибо ничего нет на свете слаще любви. Слаще горячего шёпота, от которого по обнажённой спине бежали мурашки, слаще ласк – то невероятно нежных, то почти на грани с грубостью. И Яринка даже не сказала бы сходу, что понравилось ей больше. А Дар и не останавливался, то подминая её под себя, то, наоборот, опрокидываясь спиной на топчан, и Яринка уже сама взбиралась сверху, склонялась с поцелуями к любимому лицу, бледному в скудных отсветах масляной лампы. И тоже не могла остановиться. Тонула в чёрных глазах, шальных и пьяных безо всякого хмельного мёда.

И лишь перед рассветом, когда она вытянулась на смятых простынях, прислушиваясь к звону в непривычно пустой голове, Дар наконец-то пробормотал:

– Соскучился, сил никаких нет.

– Я почувствовала, – хихикнула Яринка, перекатываясь на спину. – И поняла, насколько же быстро и бестолково у нас всё вышло тогда, Ну… после победы над колдуном.

– Да уж, маху я тогда дал изрядного, – Дар тихонько рассмеялся. – Похвалялся перед тобой, что видел всякое и знаю больше восточных султанов, а как до дела дошло… Ну ничего, в этот раз нашлись добрые люди, наставили на путь истинный.

И он зафыркал, уткнувшись носом в подушку.

– Нас же видели с тобой караульные и рассказали потом остальным – не при отце, конечно. А рядом Козимай крутился, так он возьми и брякни, мол, ничо там интересного не произошло, ибо невеста – девка невинная, и значит, неопытная, а жених и того хлеще. Ведьмами брезговал, в попойках на подворье колдуна не участвовал, даже за бабами на сборе ягод и во время купания не подглядывал. Сбежит, мол, невеста от него рано или поздно. На кой ляд такой недотёпа в супружестве нужен? Он и не знает, поди, с какой стороны к бабе пристроиться!

– Чего?! – возмутилась Яринка. – Ему-то какое дело?! Вот уж подходящее имечко ему колдун дал, Пенёк – он и есть Пенёк!

– А ему вечно до всего дело есть, натура такая. Ну, парни-то сегодня в бане мне и объяснили… всякое. Ольг, Стёпка и ещё двое. Хорошо, отец с нами не пошёл. Я и без этого чуть сквозь землю сначала не провалился от их россказней. А теперь понимаю, что не зря посидели. Где бы я ещё узнал, что бабьи, эммм, телесные восторги могут один за одним идти, ежели мужик постарается, как следует?

И Дар ей подмигнул, да так многозначительно, что Яринка вспыхнула до корней волос.

Нет, про то, что иные мужики болтливее самых языкастых сплетниц, она знала и раньше. Про то, что любят срамоту обсуждать всякую, – тем более. Но чтобы вот так?..

А потом поразмыслила чуток и поняла, что это хорошо. Абы с кем про постельные утехи говорят только малоумные хвастуны типа Прошки. Среди оружных соколов дядьки Бориса таковых не водилось точно. А значит, дружина Дару точно доверяла и нелюдем не считала.

Яринка расстроенно потёрла лоб – думки о Комеле с матушкой и об остальных лешаках не давали ей покоя. Дар как почувствовал – снова заговорил, уже другим тоном, тихим да печальным.

– Я почему так долго к тебе не ехал? Лесные начали в городище приходить, правды у князя искать. Первым Комель с матерью явились, а затем и остальные, кто верхом, кто пешком, а кто и в телеге, с переломанными ногами. Неласково их дома встретили… Ветке – помнишь такого? – особенно не повезло. У него мать с отцом и прочие родичи померли, только трое младших братьев осталось. И они, чтобы долю наследную ему не выделять, обвинили его перед всей деревней в колдовстве. Хорошо, что их Поплушка около Зауголья рядышком, монахи его у толпы отняли да к себе увезли. Ну и лежит в келье четвёртую седмицу, не встаёт. И неизвестно, когда встанет.

Дар приподнялся и сел, опустив голову. Пялился вниз, будто пытаясь разглядеть на половицах некий диковинный узор. Яринка примостилась сзади, прижалась щекой к его спине, аккурат промеж лопаток. Было очень стыдно, от жалости к несчастным лешакам хотелось плакать. Понавыдумывала себе всякого, а на самом деле…

– Князь тогда рассердился крепко. Ведь без лесного войска дружина нипочём бы Твардоша с его умрунами не одолела. И за такой подвиг народ заплатил им проклятиями да побоями! В Торуге тоже пытались тех, кто пришёл за помощью, в тёмных проулках поодиночке отлавливать да колотить, чем ни попадя. Ну и не выдержал Мирослав – в один день без малого тридцать человек на площади вздёрнули. И в Поплушке – сразу десяток, братьев жадных да тех, кто им подсоблял. А потом задумался. О том, что повесили подлецов не зря, и виру побитым за причинённый ущерб жители тех деревень выплачивать будут ещё долго, ибо нечего защитников калечить. Но всё равно народ-то напуган. А вдруг обиду затаит? Вот тогда про нас с тобой и вспомнили…

– Я ещё с утра это поняла. Когда свадьбу одним днём решено было справить, а нашего мнения никто не спросил, – вздохнула Яринка. – И непременно венчаться, да в многолюдном поселении. Чтобы все видели: ты не нечисть и никогда ею не был. А значит, и остальные лешаки тоже.

– Знал всегда, что ты у меня не только храбрая, но и умная, – Дар поцеловал её в тыльную сторону ладони. – Прости, что так вышло. Думал, поженимся как люди, сватовство честь по чести устроим…

– Да ладно, ты знаешь, сколько поколений листвянские будут вспоминать, как к бабке Агафье сам князь приехал невесту за сына воеводы просить? – Яринка невольно захихикала. – Вот только я не поняла, зачем? Почему не отец, не дядька какой-нибудь?

– Чтобы уж точно старики твои не отказали. А народ здешний самолично видел и потом другим бы передал, что князь не озлобился. Негодяев наказал по справедливости, это верно. Но к добрым людям у него совсем иной подход. Опять же, кубышку с золотом ради нас с тобой расчехлил.

– Ох, ну про кубышку здешний люд и вовсе до скончания времён не забудет. Это ж и приданое дочерям справить, и коровёнку или пару овечек прикупить, и припасы на зиму сделать, и печи в избе починить – на всё хватит, и ещё останется!

– Так и я о чём? Кто на свадьбе помог – милость княжескую запомнит накрепко. А повешенные… Значит, сами заслужили. Так и рассудят со временем. И от лешаков, глядишь, отстанут потихоньку.

– Мудрено всё как, – Яринка с изумлением покрутила головой.

– Глупцы правителями не становятся, сердечко моё. Это ж целая наука – и виновных наказать, и милосердных облагодетельствовать, да так, чтобы и народ довольным остался. Мы только об одном беспокоились: что тебя успеют замуж спихнуть за кого угодно, хоть за этого… рукоблуда немытого, – Дар скривился. – Лишь бы чудищу лесному не досталась. Потому и приехали с частью дружины. Князь так отцу и заявил – девицу в любом случае заберём, даже если с другим уже окрутили, она твоему сыну первому клятву дала. А от поселения камня на камне не оставим, чтобы другим было неповадно.

Яринка вздрогнула. Как же хорошо, что всё обошлось! Князь-то не лиходей, но для острастки остальных мог запросто и деревню дотла спалить, если бы листвянковцы что-нибудь эдакое учудили. А потом также раздать золото на их свадьбе, и уже чужие люди плясали бы да веселились, старательно не замечая пепелища под боком…

«Правду старики говорят: неведомо, что страшнее, княжья злоба или его же милость, – хмуро подумала она. – Тем более одно в другое может перетечь за краткий миг».

А затем увидела, что и Дар загрустил окончательно: похоже, что-то ещё его мучило и уже который день. И смотрел он не на любимую жену, по которой вроде как очень скучал, а в окошко.

Туда, где за деревенской околицей и полем ржи тянулись в светлеющее небо верхушки высоченных сосен.

– Но я думаю, люди не так уж и неправы, – вдруг шепнул он с горечью. – Сколько себя помню, я мечтал вернуться домой, к матери и отцу. Отчаянно верил, что они у меня есть. А теперь, когда всё сбылось… Мне тоскливо. Город огромный, хоромы высокие да богатые, торжище – и за день не обойти, народу вокруг уйма живёт. Из окна батькиного терема порт видно с иноземными кораблями, любуйся – не хочу! А я спать не могу, по ночам сосновый бор вижу, Михрютку, Секача, остальных. Глаза открою – потолок над головой, постель богатая, дубовая, одеяло да перина на лебяжьем пуху… Тошно мне в ней, как бескрылому птенцу в высоком гнезде. А ещё травы да цветы в отцовом саду со мной говорят, куда бы ни пошёл – везде их шёпот слышу. Такое ощущение, что умом тронулся. И сегодня – веришь, нет? – еле сдержался, чтобы не дёрнуть тебя с повозки на седло да не скрыться в чаще. Одна мысль остановила – а дальше что? Под кустом жить будем? Или в берлоге медвежьей? Так я без лешачьих сил, нас первый же дикий зверь сожрёт. А твои бабуля с дедом как? А отец с матушкой?

Дар развернулся к Яринке и уткнулся ей лбом в плечо.

– Ведь чуял, что будет у тебя со мной одна морока. Никудышный я муж. Люблю тебя всем сердцем, жизнь готов отдать… Но рвёт меня пополам, одна половина к тебе тянется, вторая…

Он произнёс последнее слово одними губами, но Яринка сказанное прекрасно поняла.

«Домой».

Как поступила бы добрая жена? Утешила бы сладкими речами да ласками, убаюкала нежностью. Уложила спать, сказав, что утро вечера мудренее и надо просто потерпеть да привыкнуть. Злая – непременно упрекнула бы новоиспечённого супруга в том, что во время брачной ночи надо совсем иными делами заниматься и, вообще, взрослый мужик не должен хлюздить, будто капризное дитя.

Яринка не знала, к какой из жён она ближе, но зато бабкины наставления помнила наизусть. Как и историю незнакомого ей Чурбана, первого лешака, которого невеста вызволила из лап Твардоша. Жил он недолго и плохо, колдун уверял, что из-за болезни.

Но что, если нет? Наверняка Чурбан тоже со временем начал спать на улице, слышать голоса деревьев и трав, тосковать среди людей. Но молчал, чтобы не навлечь чужой гнев на себя и жену. Потому и сгорел, как свечка, – от лютой кручины. И даже любовь не спасла.

Яринка и сама теперь знала, каково это – чувствовать, что нигде на земле тебе нет места. И ещё понимала, что без Дара ей жизни не будет, ни хорошей, ни плохой.

Поэтому она обняла его крепко-крепко, коснулась губами затылка и отодвинулась, вставая.

– Пошли, родной.

– Куда?

– На опушку. Попробуем позвать лесового владыку да поговорим, попросим совета. Вдруг соизволит к нам выйти?

– Сейчас?! – изумлённо уставился на неё Дар. – У нас же свадьба! Первая ночь, от которой, по тем же поверьям, зависит вся дальнейшая супружеская жизнь!

– Так правильно, – утешила его Яринка. – Нехорошая у нас жизнь с тобой начнётся, если прямо сейчас не решим, как быть. Ты одним глазом на меня смотришь, а другим в лес. Эдак и окосеть недолго! Зачем мне косой муж? Я, может, хочу, чтобы мне местные девицы завидовали! А так они смеяться будут…

Дар расхохотался, да так, что аж слёзы выступили. А затем обхватил Яринку за ноги.

– Порой мне кажется, что не заслуживаю я такого счастья, как ты, – прогудел он, уткнувшись носом ей в коленки.

Яринка подумала над его словами – и не стала спорить. Доброй женой, как оказалось, быть не только приятно, но и выгодно!

– Заслужишь ещё. А теперь одевайся скорее. Нам бы вернуться до прихода бабки с дедом.

* * *

Испокон веков пару, что сочеталась браком, старались оградить от всяческого зла, причём любыми доступными способами. Вдруг боженьке с небес плохо слышно? Он-то высоко сидит, а нечисть да лихоманки – вон, за калиткой. Невидимые и оттого ещё более опасные.

Поэтому люди молились перед святыми в церкви или дома и жгли травяные скрутки, призванные защитить от злой ворожбы. Вешали на шею крестик на верёвочке и пускали родичей да дружек жениха бродить вокруг избы, где ночевали молодые, стучать колотушками по металлу, ругаться непотребными словами. Чтобы вся окрестная нечисть, желающая «спортить» невесту или наслать на молодого мужа невстаниху, в ужасе разбежалась куда подальше.

Вот и сейчас через калитку выйти не получилось даже тихонечко – около неё на лавочке сидел Ольг в кольчуге. Рядом стояли щит да палка с железным набалдашником.

И сидел он не один.

– Ты мне сразу приглянулась, как увидел, – ворковал он, будто голубь, Яринка аж ушам не поверила. И это тот самый зубоскал-насмешник, который непотребно шутил в сторону Варьки и учил Дара срамным делам по бабьей части?! – Славная ты, весёлая, как птаха лесная. Тебе бы в богатой горнице песни петь, а не на здешнем репище день-деньской ковыряться, себя уродовать…

– А ну руки убери! – строго заявила Маришка, кутавшаяся в тёплый платок. Но отодвигаться не стала. – Я честная девица! А то вы, городские, сами не хуже соловья поёте, а потом…

Дружинник даже не рассердился.

– Знаю, что честная, мне уже… сказали потихоньку, какая ты. И я не шутки шутковать с тобой уселся. Говори, как на духу, жених у тебя имеется?

– Может, имеется, а может, и нет, – загадочно ответила Маришка после заминки. – Батька тебя в любом случае ко мне не подпустит, хмельного. Не поглядит, что княжий сокол, как огреет оглоблей, будешь знать!

– А я к нему пойду не раньше, чем весь хмель из тела улетучится. Я ж не дурак, – хмыкнул Ольг. – Ты мне только ответ дай, ласточка. Есть жених у тебя или нет? А то, может, и надеяться мне не на что? И уеду я домой с разбитым сердцем?

– …Во чешет-то! – тихонько присвистнула Яринка, стоявшая по другую сторону забора, – Аж заслушаться можно! Как бы не обидел он Маришку-то. Она наша с Варькой подруженька.

– Не обидит, – помотал головой Дар. – Он с девицами обычно иные беседы ведёт. И отстаёт быстро, если от ворот поворот получил. А тут, похоже, с утра знакомство затянулось, я видел, как он на неё поглядывал по дороге в Коледовку. Чуть шею себе не свернул, всё назад озирался, на вашу повозку.

Выходить им пришлось через дырку в заборе, заделать которую руки ни у кого так и не дошли. И через колючие смородиновые кусты. Как хорошо, что Секач своей тушей ещё в середине лета продавил между ними отменную тропинку!

Здесь было уже тихо, лишь из шатров на лугу доносились редкие нетрезвые голоса. Яринка порадовалась, что хватило ума спуститься в пустую избу и найти не только привычную одежду, но и кожух. Без него в лесу было бы уж совсем зябко.

Они обогнули косогор и ржаное поле, с фырканьем и смешками пробежались через травяную полянку, сплошь усыпанную холодной росой, что так и норовила стечь незваным гостям за голенища сапог. Небо на востоке вовсю светлело, однако лес ещё спал, укрывшись тулупом из клочьев тумана да теней. И птиц не слыхать – ночные задремали в дуплах да на ветках, а дневные ещё не проснулись. Даже нечисть, говорят, дрыхнет в это время, ибо жрать да обескровливать ей просто некого.

Но Яринка почему-то совсем не удивилась, увидев на опушке леса костёр. В том же самом месте, где в ночь Ивана-травника они с Даром решили стать женихом и невестой. И призвали огонь в свидетели их брачной клятве.

А около него на брёвнышке сидел мужик. Самый обычный, ни молодой, ни старый, с ровнёхоньким лицом, на которое смотреть приятно, а вот запомнить – почти невозможно. Борода по грудь прикрывала ворот домотканой рубахи. На кудлатой голове – шапка из потёртых да выцветших лоскутов. И кафтан вроде бы недешёвый, с блестящими пуговицами, а надет странно: не только наизнанку, все швы наружу торчат, но и левая пола на правую запахнута. Портки наоборот, старенькие, на коленях заплатки, снизу лапоточки, и те напялены сикось-накось: правый на левую ногу, левый – на правую.

Прежде чем Яринка успела ахнуть и замереть на месте от внезапной догадки, мужик поднял голову. Глаза у него были яркими и зелёными, словно молодая листва после дождя.

И тогда она с почтением поклонилась, и Дар сделал то же самое. И мужик ответил им кивком и улыбкой. А затем указал рядом с собой – садитесь, мол.

И лишь когда оба уселись – Дар поближе, Яринка чуть поодаль – заговорил:

– Пришли наконец.

Голос у него тоже оказался самым обычным. И захочешь – не опознаешь потом.

– Пришли, – согласился Дар.

Мужик внимательно глянул на обоих и усмехнулся:

– И что прикажешь с вами делать?

Дар снова ответил за двоих.

– Сами не знаем, лесной владыка. Потому к тебе за советом и явились. Знаешь, небось, как проклятых в Торуге да по деревням встретили неласково.

Сияние в глазах мужика чуть попритухло.

– То и моя вина. Надо было вам хоть немного силы оставить, защиты ради, – закряхтел он расстроенно. – Но думал, отстанут от вас быстрее, коли увидят, что лешачьего в вас ни капли нетути, всё сплошь человеческое. А ведь давно бы уже понять пора, что из себя людская натура подлая представляет…

Яринка была согласна с каждым его словом, но всё же не смолчала.

– Батюшка, не все ж люди такие. Мы с сестрицей разве что худое сделали тебе или твоей вотчине? А наши бабушка с дедушкой?

– Верно, – взгляд лешего, устремлённый на неё, потеплел. – Вот токмо и радуюсь, на вас глядючи. Да на ведьму ту глупую, что собой пожертвовать удумала, а я не дал… Скажи, малец, а поганый боярин жив ли?

Дар покраснел в ответ на нелестное для взрослого мужика обращение, но спорить не стал. Леший – владыка всего бора, тыщи лет на белом свете живёт. Ему и князь Мирослав – малёк неразумный, и бабка Яринкина – девчонка недорослая.

– Мёртв. Как князь про дела его подлые узнал, так отправил прямо на подворье оружных три десятка, с ними отца моего и Ольгу. Хотел при свидетелях его расспросить, но не вышло. Тихомир их едва из терема увидел и сразу в бега кинулся, до того испугался. Думал, небось, что выпрыгнет через окно, там в конюшню, жеребца оседлает и поди его поймай. Да упал неудачно, прямо на здоровенный сук, что из стрехи над входом торчал. И вроде обычное дерево, а насквозь брюхо пропороло, там и помер в муках. Откуда только сук тот взялся? Мужики ж седмицу назад ему крышу перестилали, брёвна ровнёхонькие клали, гладкие. А потом на княжеском допросе, как один, божились, что промахов подобных в работе не допускают никогда. Да и боярин ведь самолично их работу проверял…

– Откуда надо, оттуда и взялся, – нехорошо осклабился леший. – Славно, коли так. Колдовки за море уплыли?

– Уплыли, – ответил Дар. – Батька с нурманами знакомыми договорился, примут их там, как боярынь. Лишь бы народ хорошо лечили да роды принимали. Князь им вдобавок распорядился из Тихомировой казны золота и серебра отсыпать, сколько на себе унесут. Новую жизнь с тугой мошной всяко лучше начинать, чем без неё.

Лесовой владыка кивнул и снова задумался. Поднял с земли палку, пошерудил ею в костре, давая дровам и огню больше воздуха. За спиной его занималась потихоньку заря – уже не розовая, словно невестин лик, а осенняя, алая, как гроздья рябины.

– Спать я скоро лягу, – вдруг сказал он. – Как Ерофеев день настанет. А проснусь весной, когда снежный покров окончательно в землю уйдёт. Но оставлять лес без присмотра больше нельзя. Колдун меня зимой-то, сонного, и споймал в собственном же логове. Сила во мне великая имеется, да только заперта она, когда я сплю, ей ведь тоже отдых нужен.

Он дёрнул неловко уголком рта, ну точно простой мужик, которому бы попросить содействия, да срамно. Ибо привык всё делать сам.

– Времена меняются. И мир вокруг тоже. Люди потихоньку понимают, что дружить лучше, чем воевать, вот как отец твой с ханом Бузулеком. От договорённостей добра всем больше, и знатным, и простым. А значит, и мне пора науку сию осваивать. Потому как не спасли меня лесные-то, ни разу у них не получилось. И на подмогу позвать не могли, заклятие языки сковало. Сталбыть, и мне помощь человеков нужна теперь.

Леший помолчал, глядя в огонь. Тоже привыкает не бояться пламени, вдруг поняла Яринка.

– Старой жизни вам не будет ни в людском мире, ни в лесном, ежели что-то одно выбрать. Ты это уж понял, остальные следом сообразят. Из чащи прежними не возвращаются, не я этот закон непреложный придумал, не мне и отменять. А вот жить на два царства вполне себе можно. Возвращайтесь в лес, мальки. Я вас в нелюдей когда-то обратил, пусть и не по своей воле, мне за вашу судьбу теперь и отвечать.

Сердце у Яринки забилось часто-часто. То ли от радости, то ли от тревоги. Что народ-то скажет, узнав, что проклятые снова стали лешаками, уже по собственной воле?

Нахмурился и Дар.

– Я князю Мирославу теперь служу, как и отец. Разве можно двух правителей над собой иметь?

– Так служи. Или я против? – даже удивился леший. – И князюшка только обрадуется, когда сила к вам вернётся. На востоке снова тучи сгущаются, хан из самых дальних степей силу копит, думает на вас войной идти. Побратим воеводин уже упреждал вас наверняка, ибо хан тот молод и горяч, жаждет подвигов ратных, а сердце его будто камень. Потому и Бузулек в его глазах – трус, однажды поддавшийся врагу. На западе тоже неспокойно, ляхи всё не угомонятся. Рос бы ты при батькином дворе – стал бы уже прославленным воином, а со временем и сотником, а может, и воеводой. Но ратному делу надо сызмальства учиться, а не в двадцать с лишним зим. Тебя в первом же бою закалённые вояки порубят на куски, батьке да матушке на горе. Ты в седле с непривычки задницу едва не отбил, добираясь от городища до Листвянки, а потом до Коледовки и назад, какой из тебя кметь?

Дар слушал, не перебивая, хотя лицо его помрачнело. Правду ведь говорил лесовой владыка. Не стать ему достойным ратником и тем более не возглавить даже собственную десятку – время упущено. А значит, и Мстиславских он в веках подвигами не прославит. Хуже позору для наследника воинского рода не придумаешь!

Но леший вдруг спросил.

– А теперь скажи – вчера на свадьбе хоть кто-то из деревенских глядел плохо на тебя?

– Глядел, – нехорошо усмехнулся Дар. – Жирный такой, старостин сын.

– Это он из зависти. А остальные? Нет ведь, ни одного злого взгляда не было. Зато девки на тебя косились, вздыхая украдкой, особенно самая высокая да чернявая. Понимаешь почему?

Яринка недовольно запыхтела. Жаль, что раньше не решилась при случае повыдергать бессовестной Евлашке космы! А теперь и нельзя – жене наследника воеводы правила вежества придётся соблюдать безукоризненно.

– Понимаю, – губы Дара тронула улыбка. – Я их лешачьей силой защитил от пожара да лиходеев. Меня весь вечер то одни, то другие благодарили.

– Ну вот. А я слыхал, как князь Мирослав на одном из привалов по дороге сюда печалился, мол, каждый иноземный прыщ так и норовит вскочить на нашей земле. И как было бы хорошо добавить к обычной дружине ещё и лесное войско! Думаешь, чего он так за вас впрягся нынче, всех приветил да защитил, а с обидчиками вообще не церемонится? Надеется подспудно, что колдовская силушка к вам вернётся и можно будет вас на подмогу княжеству выставить. Он же не дурак. Понимает, что заложных умрунов при желании и другие настряпают да своей воле подчинят, не токмо Твардош. Или конную армию зашлют, после которой от Лесистой Балки и камня на камне не останется. Но даже полста лешаков своими умениями защитят весь край! Подымут ветрище, например, который коней с седоками в разные стороны раскидает. Или потопчут ногами, ежели вырастут вровень с сосной. Огонь для леса опасен разве что, но и его потушить можно. Дунь посильнее, и вся недолга… А иноземцы ж тоже не дураки. Поглядят, кто на защиту Лесистой Балки встал, и десять раз подумают, воевать с князем или лучше не надо.

– Но ведь люди… – начала было Яринка, но леший лишь отмахнулся.

– Поворчат и перестанут. На княжьей шибеннице висеть, вывалив язык, поди, желающих во всей округе теперь не сыщешь. А как захватчики на горизонте появятся, так из нечисти поганой станете сразу защитой и опорой. И церковники слова поперёк не скажут, вот увидите. Потому как вороги жгут храмы да монастыри с тем же усердием, что и терема с сараями. А вы как ходили спокойно у божниц в избах да около святых, так и будете. И венчаться, ежели кто захочет, так пожалуйста. Вы ж не нечистики мои.

И Яринка снова не выдержала – задала давно мучивший её вопрос.

– Батюшка, а почему Михрютка креста боится, а Дар – нет, хотя оба они вроде как твоей силой наделены?

– Кто тебе сказал, что оба? – с ласковой усмешкой поднял брови мужик. – У князя вашего сколько народу в городище живёт? И скольких он породил самолично? То-то же, девонька. Я просто вотчиной своей владею, за порядком слежу. А моховики, боровики, мавки да древянки, и прочие им подобные, берутся… отовсюду, скажем так. Кто из земли, кто из воды, кто с Той Стороны, а кто и от злых ведьминых чар. Одни мне подчиняются, потому и живут вольготно. Другие не хотят, и с ними разговор у меня короткий. Но зимой, когда сплю, случается… разное.

Он задумчиво подёргал себя за кудлатую бороду, которая прямо на глазах начала зеленеть.

– Потому и мне помощь лесного войска теперь потребна. Хозяйство у меня тоже великое, почитай весь ваш край. Токмо живут в моём царстве звери да птицы, а ещё нелюди да нечисть, как вы их кличете. И уж кто горазд сверх всякой меры на пакости, так это они! Без дружины приструнить их тяжко. У муженька твоего получалось, у его товарищей по несчастью – далеко не всегда… И люди не отстают, так и норовят что гадостное сотворить порой! Но ладно разбойники, с ними справиться ещё полбеды. А ну как войско нового хана с огнём придёт?

– Это не дело, – согласился Дар, поджимая губы. – Нечего на нашу землю лезть. С добром – приходите, милости просим. Остальным же попутного ветра в спину, а кто с первого раза не понимает – осиновый сучок в брюхо. Как боярину Тихомиру.

– Ну вот. Сам уже рассуждаешь, как воевода, – одобрительно покивал леший, но Дар, как оказалось, не закончил.

– Мы можем и в лесу насовсем остаться, – задумчиво произнёс он. – Отстроим деревню, где нас никто не тронет и куда можно привести родителей да невест с жёнами. А остальные пусть в гости приезжают, для добрых людей ворота всегда будут открыты. Тракт через лес расчистим и обновим, поставим везде постоялые дворы, чтобы народ зверья да лиходеев не боялся. А ещё караваны водить можно от городища до самого Зауголья, один лешак даже табун лошадей перегонит за денёк-другой. Всем польза – и лесу, и людям, и торговым всяким делам…

– Ишь, какой прыткий, – снова поднял брови лесной владыка. – Сразу видно, чей сын. Значит, тебя главным над всеми и поставлю, если согласишься мне служить. Пойти по стопам батьки-воеводы в людском мире у тебя не получится. А вот в моей вотчине…

Он рассмеялся – уже не по-человечьи. Будто сова в тёмных ветвях заухала. И протянул Дару ладонь для рукопожатия.

И тот, подумав краткий миг, ухватился за неё крепко-крепко.

Яринка первый раз наблюдала вживую, как человек превращается в лешака. В том видении в подземелье мальчишка в темнице бился и кричал, обрастая корой и мхом, но теперь она понимала, что это проклятие его так корёжило и мучило. Сейчас же Дар просто ахнул от неожиданности – по руке его вдруг плеснула волна мха, обтянула пальцы тонкой перчаткой, скользнула через ладонь на запястье, поползла под рукав…

А затем вспыхнули ярко-зелёным глаза. И лицо будто побледнело и заострилось на мгновение, приняло хищный вид.

Морок схлынул так же быстро. На бревне рядом с ней сидел привычный Дар. Только дышал глубоко и прерывисто. А затем расхохотался, и в ответ на его смех заскрипели деревья, запостукивали сучьями, осыпали землю охапками начавшей желтеть листвы.

Сосновый бор приветствовал нового воеводу. И был рад его возвращению.

Лесной владыка смотрел на них с Яринкой с одобрением, и в глазах его словно тлели угольки.

– И вот мой наказ тебе – как свадебные гуляния закончатся, поезжай в монастырь в Зауголье. Пареньку избитому помочь надобно в первую очередь. Лес его скоренько на ноги поднимет. А затем к остальным. Говори со всеми, зови к нам. Потому как, даже если в родном доме их приняли, тоска с кручиной рано или поздно душу дотла выжгут. Потом стройтесь: место под деревню выделю, древесины справной дам, сколько душеньке угодно, ни сушить её, ни иначе готовить не надо. Как раз до первого снега успеете. А зима наступит – стерегите бор от лиходеев да слишком ретивых дровосеков. И чтобы никаких мне иноземных колдунишек в округе, поняли?

С этими словами леший хлопнул в ладоши, заугукал совой, захохотал ушастым филином и истаял в воздухе. Только ветер по опушке промчался да взъерошил Дару и без того взлохмаченные волосы.

А Яринка вдруг услышала у себя в голове тихий шелест:

«А весной, как глаза продеру да весенней силушкой напитаюсь, ты сама в гости приходи. Целебные дикоросы в заповедных уголках покажу, объясню, какие для чего нужны. Будешь и дальше всяко-разные хвори у людей да зверья лечить. Лучшей травознайкой во всём краю станешь, талант у тебя к этому делу не зря имеется. Не только воинские раны заживлять научишься, но и деда на ноги поднимешь наконец».

И она тихонечко кивнула в ответ, чувствуя, как наполняется душа щекочущей светлой радостью.

Назад шли, когда солнце уже поднималось в небеса из-за восточных гор на золочёной своей колеснице. И казалось, что сияет золотом всё вокруг. Высоченный бор, что целился ввысь сосновыми верхушками, будто княжья дружина – копьями. Море спелых ржаных колосьев до самой деревенской околицы. Крыши изб, присыпанные листвой.

– Такая красота, что и глазам смотреть больно, – восхищённо ахала Яринка, озираясь по сторонам.

– Будет ещё краше, – с улыбкой обещал Дар, щурясь на солнце, и по лицу его тоже плясали золотые блики. – Как с самыми важными делами расквитаюсь, покажу тебе чащу, куда не ступала нога человека. Там озёра чистые, будто детская слезинка. И не поймёшь, то ли вода отражает небо, то ли наоборот. Будто в сказке из батькиной книжки.

И он вдруг хлопнул себя по лбу.

– Я ж тебе всего не рассказал! Жолка грамоту начала осваивать, пока жила у нас. По той же книге, что и вы с Варварой. Матушка моя с младшей сестрицей её жалели всяко: пока мы с отцом в княжьем тереме делами занимались, гулять по саду водили, помогали вспомнить, как шить да прясть… Ну и сказки читали по вечерам. А потом показали, как буквы в слова складывать. Батька ещё удивлялся – вроде девка из простых, ещё и памяти напрочь лишилась, а читать начала быстрее, чем я в своё время. Так и отдал ей ту книжицу, когда Ольга колдовок к нурманам повезла. Дескать, новую жизнь лучше начинать с волшебных сказок, где добро всегда побеждает. Они, конечно, от зла да лихих людей не защитят, но дадут сил противостоять житейским невзгодам. А это ли не главное?

Яринка кивнула, хотя книгу было жалко. С тех сказок все перемены к лучшему и в её жизни начались. А с другой стороны, Жолку-то ещё жальче. Ей добрые истории всяко нужнее. Может, нужнее, чем всем остальным людям на свете.

И Дар, любимый Дар снова каким-то внутренним чутьём уловил, о чём она печалится.

– Мы потом сами целый воз сказок сочиним, счастье моё. И велим батькиному книжнику их записать. Про героев, которые победили злого заклинателя и целую армию поднятых им умрунов. Про отважную девицу, что не побоялась спуститься под землю и пройти через смертельные испытания, только бы спасти жениха.

– Про заколдованного парня, что любил ту девицу издалека, боясь к ней даже выйти, а потом вызволил её из лап водяного, – с радостью поддержала Яринка. – Про лесную армию, которая защитит здешний край от любых врагов. Про народ, который поймёт однажды, что нечисть чаще всего ходит по земле именно в человечьем теле, а не в чьём-то другом, и перестанет бояться собственных защитников… Ах, да! И про вепря Секача, безымянного ёжика и маленького Михрютку, чьей храбрости хватило бы на десятерых княжьих соколов! Мы же их отыщем в лесу?

– Непременно, – заверил Дар. – Я сам по ним страшно соскучился.

Что есть сказки? Пугалки для малых детей, досужая выдумка для увеселения взрослых. И они не могут избавить целый мир от бед и напастей, от войн и болезней, от нищеты и смерти. Но даже одна добрая история способна раз и навсегда изменить жизнь человека к лучшему. Теперь Яринка доподлинно это знала.

А Дар вдруг спросил.

– Поедешь со мной в Зауголье, ягодка? Сейчас я даже телегу с лошадью проведу за утро туда и обратно. Заберём Ветку из монастыря, вернём в лес. Не дело это – лежать бревном да под себя ходить, ежели поганого ведра никто не поднесёт. Пусть уж поправляется скорее.

И добавил виновато:

– Знаю, после свадьбы ты хотела совсем иного, но служба есть служба. А с тобой я теперь не хочу расставаться даже на день. Мне этих полутора месяцев по горлышко хватило.

Самая заветная, самая счастливая Яринкина сказка, о которой мечталось с детства, но в которую по-настоящему не верилось (потому что несбывшаяся мечта – это очень больно), сейчас смотрела на неё тёмными бархатными глазищами с такой нежностью, что в груди будто неведомый шалун разом сдул целое одуванчиковое поле. Так бы и взлетела от восторга следом за белыми пушинками!

Но зачем, если вот оно, счастье, на расстоянии одного поцелуя?

И поэтому Яринка обняла Дара крепко-крепко. Чтобы не улететь.

– Поеду, родной. Конечно, поеду. Куда ты – туда и я.