Глава 12 · Пир на весь мир

Полтора месяца спустя

– …Эй, конопатая, хочешь, что-то скажу?

Яринка дёрнула лошадь за поводья, приказывая остановиться. Тем более они уже приехали: с левого бока возвышался новёхонький забор Евсеевых, у которых она и попросила с утра телегу с кобылкой – съездить в Коледовку.

Сквозь сомкнутые ставни в избе Маришки тускло мерцали огоньки. В вечернем воздухе разливалась прохлада. После вчерашнего дождя – уже по-настоящему осеннего, стылого, следом за которым приходили промозглые туманы, – пахло мокрыми листьями. И грибами. Леший бы их побрал.

Полтора месяца назад они также въезжали в Листвянку с Варькой и Иваном. Народ, завидя их издалека, побросал работу и столпился у околицы. Заговаривать первым никто не спешил, лишь в открытую пялились на Яринку, приехавшую мало того, что в чужой одёже, так ещё и в мужском кожухе, который впору боярскому сынку носить.

Вчерашняя Яринка под колючими взглядами толпы непременно бы съёжилась и поскорее скрылась в своём дворе. Нынешняя – лишь выше задрала подбородок.

– Чего уставились? Мой старый наряд в подземелье остался, из которого я жениха выводила. Драться с умрунами в нём было не с руки, знаете ли.

Дальше были натопленная изба, Агафья, от радости прыгавшая от печки к столу и назад, будто молодая, пироги с малиной – пышные, ароматные, с припёком. Ягодная начинка так и растекалась нежной сладостью по языку.

А к полудню повалили в гости соседи – сначала ближние, потом и дальние. Сидели смирнёхонько по краям лавки и слушали о Яринкиных приключениях внимательно, не перебивая, даже почтенные старики. Только охали, испуганно крестились и плевали через левое плечо, когда она в красках изображала, насколько страшными были вылезшие из подземелья умруны.

А ещё люди, похоже, стыдились произошедшего пару дней назад. Шутка ли – едва не изничтожили по скудоумию нынешнюю спасительницу Лесистой Балки! Поэтому и несли Яринке дары, среди которых нашлись даже ткани и шёлковые ленты.

Пуще всего радовалась им Агафья – ни у одной девицы в Листвянке и окрестностях не нашлось бы приданого, достойного такого жениха. Но капелька к капельке – и, глядишь, целая кадушка воды наберётся. Со всяким невестиным скарбом то же самое. Пять-шесть суконных свёртков, годных на тёплые портки, иметь в сундуках всяко лучше, чем один.

Нож, которым Жолка убила колдуна, бабка вымыла начисто и повесила на стену рядом с красным углом.

– С его помощью такого паскудного чернокнижника одолели, значит, тут ему самое место, – отмахивалась она от чужих упрёков. – Пущай висит, дом наш от зла защищает! На Бога надейся, а сам не плошай!

А затем потекли привычные любому деревенскому жителю дни – летняя страда да сбор урожая. Яринка, вопреки ожиданиям односельчан, не села у печи в ожидании сватов из богатейшего дома, а включилась в работу наравне со всеми. Что ей тяжёлый труд с рассвета до заката, когда от счастья и любви кровь так и кипит? Ей Богу, ещё пару-тройку злодеев одолела бы, жаль, никто на битву не зовёт!

Но время шло. Минула макушка лета, отзвенели в роще за околицей соловушки, на репище налилась солнцем и мёдом морква. Да и капуста уродилась на славу, росла словно сама по себе, и никакие слизни её больше не жрали. Вечера с каждым днём становились всё прохладнее. Туманные пуховые шали окутывали в сумерках каждую избу, а под утро осыпались на траву обильной холодной росой.

И вот уже август на исходе, сено давно скосили, впереди уборка ржи да ячменя, заготовка свеклы вместе с ботвой в огромных деревянных корытах – будет, из чего зимой и щи варить, и квас ставить. И починку горевших крыш, овинов да заборов вот только закончили. А теперь дружно выметали да протапливали общие гумна, предназначенные для просушки и обмола зерновых.

Вот тогда Яринка в первый раз и заметила, что девки украдкой шепчутся, глядя в её сторону.

Первой не выдержала Евлашка.

– Жених-то когда сватов зашлёт? – спросила она однажды, скромно потупив взор. – Ужо времени сколько прошло…

– Скоро, – отрезала Яринка. – Думаешь, у наследника воеводы дел при княжеском дворе мало?

– Ну-ну, – протянула Евлашка, да с таким видом, что Яринке остро захотелось оттаскать её за косу.

Нет, поначалу она гнала тоскливые мысли от себя. Помнила ведь, как Дар тогда, в укромном шалаше под ивами, разбудил её перед самым рассветом – поцелуями и горстью земляники. И когда только успел выйти и насобирать? А когда она оделась и поднялась, тихонько морщась (действие зелья закончилось, и теперь хребет отчаянно ныл, а в междуножье саднило), помог ей обуться, подхватил на руки и понёс в лагерь, не слушая робких возражений.

– Пусть все видят, – повторял он, улыбаясь. – Пусть весь мир знает, что ты со мной!

И дотащил до самого шатра, где ночевали ведьмы и Варька с Иваном. Гордо шагал мимо ухмылявшихся караульных, прижимая Яринку к себе так, чтобы ни у кого сомнений не возникло, чья это теперь девица. Ещё и снова поцеловал на прощание.

Однако уезжали они поспешно и даже с воеводой поговорить не успели. Тогда Яринка подумала, что дядька Борис просто занят. Ему ж обо всех позаботиться надо: о ведьмах, лешаках, раненых дружинниках. Каждому место в повозках до Торуги найти или снарядить в путь до родной деревни. А о том, чтобы подойти к нему самой, даже и помыслить было стыдно. Не положено простой девке первой говорить о таких вещах с человеком из знатного рода. Добрый дядька Борис остался в бабкиной избе. Теперь он воевода, главнейший человек в округе, влиятельнее любого старосты.

А уж заявлять, что она теперь невеста его сына и пора уже обсудить, что делать дальше… Да её потом на смех поднимут по всему городищу! И принесёт дурная девка в новый род огромный позор вместо чести.

Яринка и решила: всё потом. Родители жениха со сватами обычно приходят, там и наговорятся всласть.

Теперь же от косых взглядов и чужих шепотков с каждым днём становилось всё гаже, а не пускать в голову тревожные ядовитые мысли – всё труднее. Она даже не выдержала и умолила Агафью отпустить её в Коледовку, якобы отвезти старостиным дочкам позаимствованную одежду и сдать собранный с пасеки мёд в одну из тамошних лавок. А на самом деле – узнать последние новости из городища.

Лошадь же с телегой попросила у отца Маришки Евсеевой. Гонять животину туда-сюда на половину дня во время урожайной страды было немыслимым расточительством, а незамужней девке в одиночку ездить так далеко, ещё и управляя повозкой, считалось не слишком пристойным. Но Евсей ей вообще сейчас ни в чём не отказывал. Ибо прекрасно помнил, кто спас его дом от пожара, а любимую дочку – от гибели и поругания насильниками.

Бабка тоже покачала головой, но отпустила.

Направлялась Яринка в Коледовку с тревогой в душе. И как чуяла – не принесла ей та поездка облегчения. Старостиха в дом пригласила, узваром напоила, но помочь ничем не смогла. Известий ни из Торуги, ни тем более из княжьего двора не было ни плохих, ни хороших. Знали только, что благодаря помощи лесового владыки добрались все быстро и разместились благополучно. Но новость эта устарела минимум на месяц. И теперь Яринка не знала, что и думать.

– У мельничихи нашей не всё ладно, – шепнула старостиха напоследок. – Сынок еёйный, Егорушка, под крышей не могёт спать, на улицу уходит. Грит, жарко да тесно ему в доме. А на днях муженёк мой из кабака шёл, глядит – Егорка-то в грядках на карачках стоит да с сорняками разговаривает, будто с дитями непослушными. Убеждает их, значится, чтобы на матушкином репище урожай не губили, соки на себя не тянули. Ой, девонька, страшно-то как! Хорошо, коли хмельной он был, а ежели из разума вышел? Может, и надо было в лесу его оставить? Не ровен час, на людей кидаться начнёт!

– Не начнёт, – заверила Яринка. – У нас на дворе тоже ни одного слизня с середины лета не водится. Урожаю сплошная польза, капусте особенно. Другое дело, что лешачьи-то умения пропасть должны были ещё когда! Бурьян его не послушает…

– А если послушает, получается, что не пропали? – старостиха сбледнула с лица. – И Егорка наш того… нелюдь окаянный?

– Ничего он не нелюдь! Твардош – вот это нелюдь, а мальчишки проклятые – его жертвы. И мухи не обидят, потому как она тоже живая душа!

Но старостиха явно этим словам не поверила – уж очень взволнованный у неё был вид.

На обратном пути, когда телега катилась по тракту через лес, тоска вцепилась в сердце с удвоенной силой. Яринка правила лошадью, даже не замечая, в том ли направлении едет – слёзы застилали глаза. В чувствах Дара она была уверена. Но, как ни крути, решать всё-таки не ему, а дядьке Борису. Не даст он отцовского благословения – и либо бежать обоим, бросая дом и семьи… либо смириться.

«Неужто не достойна этого супружества девка, поставившая на уши весь край ради спасения жениха? Которая вытащила умирающего наследника рода из подземелий и обхитрила грозного колдуна? Или безродные девицы могут выйти замуж за знатных только в книжке, по которой дядька учил нас читать? И никого не интересуют их подвиги? И судят их не по делам, а только по обилию сундуков с богатым приданым?» – думала она, и сердце рвалось на части.

И вспоминалось, как шла она по подземелью, ведя за собой и Дара, и Михрютку, и лесового, и не боялась ничего. И чувствовала себя настоящей богатыркой из сказок, которой нипочём ни тёмная ворожба, ни наветы дурных людей.

Куда всё оно пропало? «Геройская девица» осталась гнить под горой, и без неё в мире с избытком водились силачи для борьбы со злом. А нынешняя Яринка не могла справиться даже с безрадостными мыслями и отчаянием, которое захлёстывало всё сильнее, не давая дышать и жить.

«Уйду в лес, – крутилось у неё в голове. – Паду в ноги здешнему владыке, пусть на службу берёт. Никого мне не надо, кроме Дара, а если дядька Борис благословения не даст, то…

Пусть лучше кровь моя застынет в жилах, а болящее сердце прекратит биться. Я не Жолка, я соглашусь».

Так и ехала весь путь назад – то проваливаясь с головой в омут отчаяния, то стыдясь собственных мыслей. А бабка без неё как, а дед? Да и Варька – Яринка считала ведь её легкомысленной, а сестрица не побоялась вместе с ней отправиться выручать из беды Дара! Как их всех оставить?

С трудом успокоилась уже на повороте в Листвянку. Как раз стемнело, люди разошлись по домам, и её никто не встретил. Из-под ставней лился мягкий свет, доносились смех, разговоры и звон посуды – хозяева накрывали на стол и садились ужинать. Хорошо, благостно вокруг. Деревня сыта, урожай в этом году обильный. Все напасти, даже самые страшные, лишь коснулись местных обугленными крыльями, но не причинили по-настоящему большой беды.

Одной Яринке посреди этого благолепия не находилось места. Да и было ли оно где-нибудь на земле?

Лошадь как раз остановилась у дома Евсеевых. Яринка, погружённая в тоскливые думы, соскочила на землю, чтобы открыть ворота, взять кобылку под уздцы и завести во двор, – и не заметила Прошку, стоявшего у самого угла забора.

– Конопатая, а хочешь, я тебе что-то скажу?

Яринка едва не выругалась. Вот уж правду старики говорят – напасти не приходят поодиночке. Его здесь только не хватало!

– Чего тебе?

– Хочешь знать, почему жених твой сватов до сих пор не заслал?

Она так и подскочила на месте, вперившись взглядом в Прошкино лицо. Вдруг и впрямь что-то ему известно о делах в Торуге? Сын старосты, как-никак.

–А потому что у воеводы под городищем подворье размером с Коледовку и вотчина из пяти окрестных сёл! А у тебя из приданого две деревни – Шипиловка да Мокриловка, да Подгузённая волость!^*

И Прошка заржал на всю улицу, показывая срамными жестами, что он имел в виду. А то вдруг Яринка, махом вспыхнувшая со стыда от макушки до пяток, не поняла с первого раза?

Но не успела она придумать столь же обидный ответ, как хлопнули ворота, и на улицу вышел сам Евсей.

– То-то я слышу, Зорька ржёт, никак Яринка приехала, – с улыбкой начал он и осёкся, завидев сына старосты. – А ты чего около моего дома трёшься? Маришку высматриваешь? Нечего, я её с тобой никуда не пущу.

–Больно надо,– тут же скривился Прошка.– Я из кабака бреду, прогуливаюсь! Или княжеским указом гулять запрещено? А Яринке объясняю, почему жених за ней не приедет никогда и не посватается – потому как у неё из приданого всего две мельницы, ветряная да водяная, одна с пухом, другая с духом!^*

И снова загоготал паскудно.

Яринка ощутила, как глаза опять становятся мокрыми. Евсей глянул на неё с прищуром и махнул рукой.

– Иди-ка ты домой, девонька. Сам Зорьку заведу да распрягу, – и повернулся к довольно скалящемуся Прошке. – Я тоже мудрую поговорку слышал: «Лучше ясный сокол в небе, чем хмельная свинья в избе». Знаешь такую? Вот теперь знай.

Прежде чем Прошка резко прекратил скалиться и побагровел от гнева, Яринка успела закрыть за собой калитку в родной двор. Привалилась спиной к забору, выдохнула, приказывая себе не слушать грязную ругань с улицы.

Поганые речи старостиного сына – половина беды. Куда хуже молчаливое сочувствие добрых людей. Которые всё поняли намного раньше, чем она.

Яринка зашла в избу, понуро опустилась на лавку. Дед с Варькой уже спали, только Агафья привычно хлопотала у печи. Так же молча поставила перед внучкой миску каши, присела рядом. Яринка поковыряла ложкой ароматное варево и сказала:

– Уйду я из дому. К лесовому хозяину в помощницы.

С бабкиного лица махом сошёл весь румянец:

– Ума лишилась?! Или смерти моей захотела? Или дедовой?

– А здесь как жить? Соседи в спину гадости говорят, а кто не говорит – тот думает. О том, что я дурная девка, возжелавшая замуж за птицу не своего полёта. Евлашка хихикает, с девками надо мной насмешничает, скоро по соседним деревням слухи срамные пойдут… – и Яринка расплакалась, утирая слёзы кончиком косы.

Агафья вместо того чтобы заругаться, вдруг погладила её по плечу, и от этой нехитрой ласки слёзы хлынули сплошным потоком. И невысказанные слова, застывшие в груди тяжким болезненным грузом, – тоже.

Бабка слушала молча, не перебивая. И покачала головой, едва внучка закончила сбивчивый рассказ.

– Не верю, лапушка. Бориска-то гордый, само собой, но не подлец. Было бы так, как ты предполагаешь, – и впрямь уже прислали бы сундук с добром всяким. И было бы понятно, что это и есть благодарность за спасение наследника. Но лето на исходе, из Торуги никаких известий, зато слухи по деревням уже идут, и безо всякой срамоты дюже поганые…

– Какие слухи? – напряглась Яринка.

Бабка помолчала, подбирая слова:

– После обеда, как ты укатила в Коледовку, бондарь из Овищ приезжал за мёдом. Рассказывал… нехорошее. Дескать, к старой Андриянихе сын вернулся Стоян. Батька у него покойный из Вулгарии, ну ты знаешь вроде. Сначала вроде бы радовались все, а потом… Погнали Стояна из деревни. Дескать, людей живых сторонится, от чарки с хмельным отказывается, зато с деревьями по ночам беседу ведёт. А потом девку какую-то позвал на гулянку, а она возьми да споткнись в тот же день неудачно. Ногу подвернула крепко. Ну и обвинили его в ворожбе, дескать, с колдуном не зря столько лет якшался, и плевать, что против воли, всё равно нечистью был. Мать за него вступилась, так обоих и выгнали, не пожалели и старуху, что едва на ногах держится. Ушли они в Торугу, правды у князя искать.

Яринка вспомнила рассказ старостихи, и спина мигом взопрела, даром что угли в печке прогорели, и в избе было не очень жарко.

Коледовскую мельничиху не тронут покуда – она баба здоровая, да и для села пользу большую приносит. И подворье у неё охраняется не хуже, чем у лавочника Игната, обидчикам сына в случае чего несдобровать.

Но подпустить тайком во двор красного петуха – плёвое дело, особенно если умеючи. И Егорка погорит вместе с матерью, и княжьи соколы нипочём не дознаются, что пожар не сам собой вспыхнул. Ведь селяне будут молчать, хоть ты их режь. Ещё и засвидетельствуют толпой, что бывший лешак странно себя вёл: с бурьяном ругался, по ночам не спал. Поди, от пьянства! Разве ж может трезвый человек такое творить?

А пожар в доме, где живёт забулдыга, – обычное дело. Комелю и его несчастной матери повезло – их хотя бы отпустили живыми. И можно княжеским указом взыскать с их обидчиков виру за учинённый вред. Хватит на домишко где-нибудь в другой деревне или даже под Торугой, поближе к справедливости.

Но вдруг и оттуда их вскоре также погонят?

– Помнишь былички, которые я вам с Варькой зимой по вечерам сказывала, когда вы малые были? – вдруг спросила бабка. – Про лешего тож. Незлобивый он, люди бают, хоть и вроде как нечисть. Опять же, сколько народу выжило в вашей битве с его помощью…

А затем печально вздохнула.

– Да только всё равно из покраденных да уведённых в чащу людей никто прежним не возвращается. Нет им места ни среди лесных, ни среди своих. Закон такой непреложный, не зря же пращуры нам его через сказания передали. И именно поэтому дитёнков к лешему посылать нельзя, хоть сам он и не злой. Даже если вернутся они – сердце на всю жизнь словно пополам будет разорвано. Вдобавок и народишко вокруг тёмный да глупый. Вроде в церкву ходят, перед божницей дома поклоны бьют, но случись рядом то, чего они не понимают или боятся, – изничтожат ведь. И плевать на заветы стариков и на то, что Бог нам никого судить не велит.

Агафья встала и начала потихоньку убирать со стола посуду. Яринка сидела, не шевелясь.

– Потому и мнится мне, что к нам со сватами до сих пор не приехали как раз потому, что не до сватовства им сейчас, – подытожила бабка со вздохом. – Полста лешаков колдун себе подчинил, ты сама сказала. А я думаю – хорошо, если хотя бы десяток из них в родной дом по-доброму впустили, а не вытолкали взашей.

Она прикрыла оконные ставни, перекрестилась, глядя на иконы, широко зевнула, а затем подошла к онемевшей Яринке и чмокнула её в непокрытую макушку.

– Сиди-ка ты дома покуда. Вообще за ворота нос не кажи, поняла? Не ровен час, и к нам с вилами да факелами явятся. Вот тогда и уйдём – все вместе. И у лесового батьки помощи попросим. Ты его из беды выручила, настал его черёд. Надо коровок продать да кое-что из вещичек, а взамен телегу прикупить с лошадью, я так думаю. Иначе скарб не увезём, да и деда тоже. А сейчас пойду-ка я спать. Скотину даже в лихое время кормить да обихаживать надо, да и другой работы завтра воз и малая тележка.

Бабка вскоре задремала, и храп её, разносившийся по избе, как ни странно, успокаивал. У Яринки же сна не было ни в одном глазу. Поспи-ка от таких известий! Только и оставалось надеяться, что Комель с матушкой благополучно добрались до Торуги. И если не князь их принял у себя, то хотя бы дядька Борис. Он-то ни за что не даст Дара в обиду! Вдруг и остальным лешакам поможет?

Но уверенности у Яринки не было ни в чём. Она отодвинула миску с остывшей кашей в сторону, уронила голову на руки да так и застыла в полудрёме, больше напоминавшей чей-то наведённый колдовской морок.

И просидела так до самого рассвета, пока не запел в курятнике петух и не хлопнула с размаху сначала калитка, а потом и входная дверь.

– Едут! Едут! – Маришка Евсеева с воплем влетела в избу в одном летнике, натянутом сверху прямо на старую рубаху. – Вставайте, едут!

– Да что ж ты орёшь-то, полоумная, дай Господь тебе здоровья! – сердито рявкнула бабка, поднимаясь с лавки. – Как тресну по лбу хворостиной, чтобы людей добрых спросонья не пугала!

– Кто едет? – высунулась с полатей Варька.

– Сам князь Мирослав! – Маришка ткнула пальцем в окно. – С дружиной! Сотни полторы конников, не меньше! И все к нам!

* * *

Дел у деревенских с утра до вечера тьма-тьмущая. Коров подоить да к пастуху в поле выгнать, задать корма оставшейся в хлеву скотине, протапливать гумно с ригой да следить внимательно, чтобы и урожай просох, и пожара не случилось… А если вдобавок затеяна стирка или стряпня на большую семью, то можно и за весь день головы не поднять.

Но сегодня все дела и труды оказались позабыты. Жители Листвянки лишь бегали по соседям да толклись на улице у кабака – встревоженные, хмурые. Пастух Ерёмка, который должен был уже выгонять коров на пастбище, растерянно топтался рядом.

Ибо здоровенный луг, что раскинулся вниз по косогору прямо от ульев старой Агафьи и её подворья, оказался занят. И даже за частоколом хорошо были слышны лошадиное ржание, трепет полотнищ на устанавливаемых шатрах и мужской многоголосый смех.

– Всю траву попортят да вытопчут, окаянные, – стонал Ерёмка, поглядывая сквозь щель в заборе. – Коней-то вона скока, больше сотни!

– Тут не о траве да коровах думать надо. Свои бы шкуры сберечь! – сварливо заявил староста Антип. – Вот чего самому князю в наших краях понадобилось, знаете? А я знаю!

Он повернулся к Агафье, которая стояла у калитки, оперевшись на привычную палку.

– Из-за внучки твоей! Заварила кашу с колдуном да лесной нечистью, а мы теперь всей деревней расхлёбывать будем!

Яринка, стоявшая рядом, не нашла, что ответить. Бабка тоже промолчала, и лицо её, бледное после сна, пошло серыми пятнами.

– Ну что там? – с тревогой спросил голос из толпы.

– Да вроде боем на деревню идти не думают, – сощурился Стенька, сидевший на берёзе и глядевший вдаль. – Князя вижу с воеводой, дружинников десятка два, коней седлают… Оружные, но без кольчуг. Стяг берут золочёный, с соколом.

– Конечно, для чего им кольчуги? Они нас и так посекут, ежели захотят. Мы и пикнуть не смогём, не то что защититься, – охнул Антип и перекрестился.

– Да не, – мотнул головой Стенька. – Нарядные уж очень – шапки парчовые, соболем подбитые, плащи аксамитовые на каждом. В таком виде сечь да жечь обычно не собираются. Чай, не дураки, одёжу-то поберегут.

– Да ладно?! – Маришка вдруг всплеснула руками. – А ну, подсадите меня! Я зоркая, зорче Стеньки! Мне тоже надобно увидеть!

Она сама, не дожидаясь помощи, вскочила на колоду для рубки дров и выглянула из-за забора, приложив ладонь к глазам. А затем заверещала, да так, что староста невольно вздрогнул.

– Едут! С сундуками на седлах! И Дар посерёдке всей вереницы! Красивый какой!

Маришка скатилась с колоды едва ли не кубарем, кинулась к Яринке.

– Милая моя, хорошая моя, Дар едет! – затараторила она, давясь словами и подпрыгивая на месте. – У него на седле сундучок расписной! И рубаха… алая, Яринка, алая!

И вот тут толпа ахнула, как один человек. Яринка едва удержалась на ногах – Маришка с подскочившей Варькой от восторга затрясли её так, что чуть не уронили.

Нарядный молодец в алой рубахе мог ехать в чей-либо дом в сопровождении старших родичей, да с сундуками на сёдлах, только по одной причине.

Той, о которой втайне мечтает каждая девка.

Бабка Агафья обтёрла ладонью лицо, выдыхая с облегчением, – а затем вдруг гаркнула на обеих внучек:

– А ну, чего встали как вкопанные?! Живо одеваться да причёсываться! Или опозорить листвянских на всю округу хотите?!

И вроде бы только девкам предназначался её грозный рык, но и народ словно ждал его – тут же рванул за околицу встречать гостей.

Яринка же растерялась так, что даже радости особой не почувствовала. Зато Варька с Маришкой словно с цепи сорвались – живо затащили её в избу, к печке, где стоял горшок с горячей водой, стянули старую одёжу, оставив голышом, проворно обтёрли тело мокрыми тряпицами, помогли облачиться в красивую рубаху – ту самую, из выделанного по-особому льна, который так нравился Дару. А сверху – длинное зелёное платье без рукавов, расшитое по подолу обережными узорами. Пока Маришка чесала и переплетала Яринкину косу, то и дело шикая «Не вертись!», Варька нырнула в шкатулку с подарками дядьки Бориса и достала оттуда жемчужный венчик.

– Говорила же я, что время его придёт, а ты мне не верила! – шептала сестрица, всхлипывая от радости, и всё целовала Яринку в обе щёки. Оторвались обе друг от друга, когда за калиткой раздалось лошадиное ржание и заискивающий голос старосты.

– Сюда, сюда, вот туточки можно привязать жеребчиков ваших!..

– Ишь, заелозил, лживый гусь! – фыркнула Маришка, а затем поклонилась в красный угол. – Ну, с Богом, лапушки!

* * *

Князь Мирослав выглядел старо, зим на двадцать старше дядьки Бориса. Но взгляд его был ясным и цепким, а лицо, изъеденное глубокими морщинами, имело вид горделивый, но совсем не злобный.

Он вступил во двор первым. Сразу же перекрестился и громко сказал.

– Мира и добра этому дому!

Следом зашли дядька Борис и остальные дружинники. Дара за их широченными плечами и видно не было, одна макушка в парчовой шапке торчала. Деревенские остались на улице, но зато облепили снаружи весь забор, стараясь подглядеть за происходящим хотя бы в щелочку. Только староста Антип с Прошкой рванули следом за гостями, прижимая шапки к груди. Староста ещё и кланялся так низёхонько, что бородой едва улицу не мёл. И как пополам не переломился?

– Здравия вам, гости дорогие! – пискнула побледневшая Варька, которой выпала честь открыть калитку.

Князь взглянул на неё сверху вниз, а затем развернулся к воеводе:

– Она?

– Нет, – улыбнулся тот. – Это Варвара, младшенькая. Но тоже геройская девица. Они вместе с Иваном, сыном здешнего лавочника, нашего Козимая из леса прямиком в батькины руки довезли и сдали!

– Славно, – кивнул Мирослав, и губы его тоже тронула слабая улыбка. – Ну, здравствуй, Варенька. А чего ж нас старший хозяин дома не встречает? Или нет его у вас?

– Есть, князь-батюшка, только он почти неходячий, – кротко ответила Варька. – Мы с сестрицей да бабушкой сами хозяйство ведём… А бабушка вот она, к вам спешит! Не серчайте, скотинка у нас, обиходить надобно было!

– И правильно, – взгляд князя потеплел. – Животина ждать не может, пока люди важные дела порешают. Хорошее подворье у вас, добротное, чистое. Нравится мне. Ну, веди к хозяйке, беседовать будем.

Яринка, сидевшая в избе, вжалась в стенку у самого окошка, чтобы никто её не заметил снаружи и чтобы при этом самой не пропустить ни единого слова.

– Здравия твоему дому, хозяюшка! – снова раздался голос князя. – Как звать-величать тебя, какого ты рода?

– И тебе поздорову, княже, – спокойно ответила бабка, будто не кричала и не волновалась ещё совсем недавно. – Агафьей меня зовут, а Еремей муж мой, стало быть, Еремеева я. А внучки – Святовы, только батька с матушкой померли от лихоманки много уж зим назад. Мы их и вырастили, надеюсь, что достойными людьми.

– Ну, народ говорит, что достойными, – Яринка прямо почуяла, что князь усмехается, но по-доброму. – Я, собственно, по этому делу к тебе и приехал.

Мирослав прокашлялся и заговорил громче, чтобы и за забором люди его услышали.

– Служба моя нелегка, обо всём крае приходится заботу вести. В делах помогают мне соколы ратные, что защищают народ от захватчиков да иной всякой погани. И есть среди прочих сокол из близкого мне семейства, которое поколениями рождает лучших людей, за каждого поручиться могу. Звать его Данияр Мстиславский, и про него наверняка ты тоже слыхала.

Яринка вцепилась в подол платья, пытаясь удержать руки, враз заходившие ходуном. Это что же… Сам князь пришёл о браке договариваться?! К простой девке? Да где ж такое видано?

– Не может быть, это мне помстилось, – с тихим стоном потёрла она виски.

Но следующие же слова развеяли её сомнения в пух и прах.

– Поведали мне, что имеется в вашем дворе нежная горлинка, без которой он ни есть, ни спать не может. Украла та птичка ни много ни мало, а Даниярово сердце. И надо бы уворованное вернуть, да не хочет хозяин бывший. Пусть, говорит, она взамен мне своё сердце отдаст, а иначе я не согласен. Такие вот дела, Агафья. Что скажешь? С твоего двора птичка, тебе и ответ перед людьми держать.

Бабка молчала, и неудивительно. Стороны жениха и невесты на сватовстве всегда старались поразить друг друга велеречивостью. А неграмотной деревенской старухе, пусть и умной да смекалистой, трудно сразу подобрать слова, чтобы не ударить лицом в грязь не только перед княжьими людьми, но и перед всей деревней. До конца жизни ведь сказанное не забудут!

Яринка не выдержала и осторожно просунула нос между оконных ставней. И как раз вовремя.

– Еремеевы да Святовы ежели и брали чужие сердца, то расплачивались за свои деяния до последней капли, – с хитрой улыбкой сощурилась Агафья. – Только не всё так просто. Зорок ты, княже, со своего двора далеко глядишь, но своих птичек я ращу больше пятнадцати зим. И могу поклясться, что тихой нежной горлинки на моём подворье отродясь не водилось. А вот соколушка имеется, Яриной люди кличут. Птичка эта обхитрила злого колдуна и выпустила на свободу не только сокола Мстиславского, но и остальных украденных в своё время мальчишек. И много ещё хорошего людям сделала, я за неё тоже могу поручиться как за себя. Вот только не бывают соколицы ни тихими, ни робкими, ни молчаливыми. Вровень с парой своей летают. Не знаю уж, согласится ли твой Данияр на подобную замену?

Яринка растроганно шмыгнула носом. Однако и запереживала – вдруг князю бабкины дерзкие речи не понравятся? Но нет, Мирослав довольно хмыкнул, а затем обернулся:

– Ну, Данияр? Правду ведь хозяйка молвит. Храбрая да умная жена, которая и чернокнижника не испугалась, не рукавица, её за пояс не заткнёшь, коли надоест. Потянешь ли?

Дар шагнул из-за отцовой спины, не поднимая взгляда. Ибо время нынче такое: главным виновникам радостного события нужно вести себя скромно, на окружающих не пялиться и открывать рот, лишь когда о чём-то спрашивают. А говорить да нахваливать должны родня и поручители.

Но сейчас от его решения зависело всё. И потому народ за забором и во дворе в ожидании ответа, кажется, и дышать перестал.

– Потяну, – сказал он негромко, но твёрдо. – И будет моё крыло ей опорой до скончания дней. А что нрав у супруги не слишком тих да кроток… Так иная меня из подземелья бы не вызволила. Наоборот, сама бы сгинула.

– Ура! – завопил за забором Стенька, кидая шапку вверх, и следом подхватили остальные деревенские. А Яринка смотрела, закусив губу, как два рослых дружинника ведут к князю деда, с трудом перебирающего больными ногами, и как едва завидев калеку, дядька Борис первым спешит к нему навстречу.

Едва ударили по рукам, скрепляя уговор, как князь уже развернулся к крыльцу.

Яринка поняла, чего он ждёт, и сама шагнула к выходу. Хотя коленки тряслись так, как и у колдуна в хоромах не бывало. Распахнула двери – и подворье снова огласилось ликующими воплями. Маришка и Варька, румяные от радости, подхватили её под руки и помогли спуститься с крыльца. Она, конечно, и сама бы справилась, да нынче не положено. Тем более в длинном наряде, в котором с непривычки и запутаться легче лёгкого.

– Ну, что скажешь, Ярина, соколушка ясноглазая? – улыбнулся ей Мирослав. – Готова ли взять в мужья Данияра из рода Мстиславских, быть с ним в болезни и здравии, в богатстве и бедности? По собственной ли воле это делаешь?

Яринка подняла глаза – Дар стоял за спиной князя. Щёки его полыхали алым, и праздничная рубаха из блестящего заморского шёлка это лишь подчёркивала. Чёрные с проседью волосы были обстрижены и теперь едва касались кафтанного ворота, расшитого жемчугом и золотыми нитями. Высокий, гибкий, ровнёхонький, как молодой тополёк.

Её жених, её нечаянный лесной владыка. Теперь уже точно, и перед людьми, и перед Богом.

И она тихонечко выдохнула, чувствуя, как у самой ползёт по щекам румянец.

– Я ради него пройду подземелье колдуна ещё раз, если понадобится, князь-батюшка. И другого в супруги никогда не захочу.

За забором вновь послышались радостные возгласы.

– Добро, – кивнул князь, дождавшись, пока они стихнут. – Тогда свадебку сегодня и отпразднуем. Чего время терять?

– Как сегодня?! – ахнула Агафья, забыв про всякую почтительность. – Это ж пир подготовить надобно, да на всех! Ваших полторы сотни, коледовских без малого сотня… У нас и припасов-то столько нет!

Она аж с лица сбледнула – разве так можно? Впопыхах даже кошки не родятся, а тут старшая внучка замуж за наследника знатного рода выходит! Да, их семейству воеводу Мстиславского в богатстве да роскоши нипочём не переплюнуть. Но было бы в запасе хоть несколько дней, уж как-нибудь бы выкрутились! Что-нибудь бы заняли, остальное купили или поменялись на мёд да сметану… А за половину дня как всё успеть?!

Но князь только усмехнулся.

– Сейчас ратных в ближайшие поселения отправлю, чтобы народ созывали в помощь на пиру, какого Листвянка и окрестности в жизни не видывали. И съестными припасами добрые люди поделятся, и утварью подороже да попригляднее, так ведь?

Он кинул взгляд на забор, за которым галдели, обсуждая сватовство, местные жители, и произнёс слова, схожие с чародейским заклятием, против которого в целом мире не существовало защиты:

– За содействие плачу золотом! Каждому!

Ох, какая суета поднялась! Народ кинулся по избам да погребам, сверкая пятками. Десяток ударов сердца – и за калиткой только пыль столбом встала.