Глава 11 · Новая жизнь
Просыпалась она долго. То выныривала из огромной облачной перины под промозглый ветер, то падала назад. Потому как снаружи было холодно, а в перине из туч – тепло.
Но потихонечку начинали ныть хребет и бока – первейшая хворь всех лодырей да лежебок, по мнению старой Агафьи. И средство от неё существовало лишь одно – вставать и приниматься за работу.
«Как же я выберусь из облаков? – подумала Яринка, не решаясь открыть глаза. – Вдруг упаду с высоты и расшибусь о землю, как колдун? Меня-то леший не подхватит, поди, я ж не Жолка… Ох, матушка-царица небесная!»
Воспоминания хлынули в голову, как ледяная колодезная вода в пустое ведро, отдались болезненным звоном в висках. Яринка со стоном потёрла лоб и разлепила, наконец, мокрые ресницы.
Не было вокруг никакого облака, и солнца с горячими сухими губами тоже. Вместо них над головой покачивалось полотнище шатра, цепляясь за воткнутую в землю палку. Под спиной – куча елового лапника с наброшенным сверху тоненьким походным одеялом, в изголовье вместо подушки кафтан Дара, свёрнутый в узелок. А вот укрыли её здоровенным тулупом явно с плеча какого-нибудь сельского богатея. Может, даже и старосты.
Но откуда в глухом лесу эдакое богатство?! Яринка откинула жаркую одёжу в сторону, рывком села и тут же с шипением выругалась – по хребтине побежали мурашки, очень болезненные.
Со стороны входа раздался тихий смешок, она едва не подскочила на месте.
– Порядочным девицам такое говорить не положено, – заявила Жолка, высунувшись из-под чужого аксамитового плаща, которым её тоже кто-то укрыл. И тут же доверительно шепнула: – Но ты не бойся, я никому не расскажу.
– Жолка! – ахнула Яринка. – Живая!
Губы сами собой начали расползаться в улыбку, а в глазах вновь защипало.
– Жолка – это я, – согласилась ведьма. Поморщилась, усаживаясь поудобнее – видать, болели все кости после падения. А затем спросила: – А ты кто?
– Я? – опешила Яринка. – Так это… К колдуну я за женихом приходила…
И замерла – неожиданная догадка словно стукнула её пыльным мешком по темечку.
– Ты меня не помнишь?
– Не-а, – помотала головой Жолка и тут же нахмурилась: А про какого колдуна ты говоришь? И зачем ты к нему за женихом ходила? Присушку чтобы сделали? Это ж грех страшный, тебе разве отцы из церквы о таком не сказывали?
Колдовка выглядела непривычно. Вроде бы те же светлые огромные глазищи, те же гладкие щёки, усыпанные конопушками, та же пышная грудь топорщит рубаху – уже другую, целёхонькую. Но сидела она как-то иначе: не выпятив напоказ свои прелести, а наоборот, ссутулившись. Словно стеснялась, что широкий ворот то и дело сползал вбок, оголяя плечо. И взгляд её сделался другим – кротким, доверчивым.
Ответить Яринка не успела: полог шатра откинулся в сторону, и внутрь вошли дядька Борис с Ольгой. Воевода снял кольчугу и шапку, седые волосы рассыпались по плечам. Лицо осунулось ещё больше, под глазами проступили синяки – от усталости, не иначе. Верховная ведьма и вовсе была одета как жена лавочника – льняная рубаха и юбка, сверху холщовая безрукавка, прихваченная широким красным пояском, на голове платок. Только подвязан он был не под подбородком, а на затылке, открывая шею. Да звенели в такт ходьбе золотые серьги с переливчатыми камушками – диво, на которое не у каждого даже столичного богатея хватило бы средств.
Жолка охнула, подтянула ворот рубахи до самого горла.
– Не гневайся, батюшка, не знаю, как тебя звать-величать, – смущённо пискнула она. – Не знала я, что мужчины тут есть, так бы прикрылась, тебя ожидаючи…
Взгляд дядьки Бориса сразу же сделался очень ласковым и печальным.
– Да ничего, девонька, ничего, – отозвался он. – Воевода я, за порядком здесь слежу. Со злым колдуном воевали нынешней ночью…
– Ну вот, и ты про колдуна говоришь. А я совсем его не помню, – Жолка оттопырила нижнюю губу, точно малое дитя, что собирается заплакать. – И тебя не помню, и девиц…
И тут Ольга, до этого не сводившая с неё глаз, вдруг нарочито-громко фыркнула.
– А я ли раньше не говаривала, что колдуна того проклятущего давно надо было изничтожить? – ткнула она руки в бока. – Вот, полюбуйся, воевода, как девицы после его ворожбы родню собственную не узнают! И как такого душегуба земля носила? А вы мне не верили!..
Вот сейчас и Жолка, и дядька Борис вытаращились на ведьму с одинаковым изумлением. Да что там говорить, и сама Яринка невольно разинула рот.
Ольга же продолжала сердито тарахтеть.
– Сестрица я твоя старшая, Ольгой меня зовут. Дёрнуло тебя лихо к злодею явиться на поклон, чтобы от жениха нелюбимого избавиться… Жениха-то помнишь, горюшко? Ну и правильно, уж такое паскудство забыть – милое дело! Прохода тебе не давал, репей приставучий, всех нормальных мужиков поотгонял. Вот ты к колдуну и потащилась, чтобы отсушить пакостника, хотя я не разрешала! Он тебя хитростью да посулами в подземелье к другим пленницам заманил и силу жизненную начал тянуть. А потом, когда княжьи люди на помощь явились, попытался тебя разума лишить, чтобы о деяниях его злостных ничего рассказать не смогла. Вот и вышло как вышло… Эй, ну чего ревёшь-то? Раньше плакать надо было, когда только к чернокнижнику идти собиралась!
– Ты бы это, помягче с родственницей, она такое перенесла, – попытался вступиться за хлюпавшую носом Жолку воевода, но Ольга в ответ лишь глазами гневно сверкнула.
– Я уж сама решу, как мне с родной сестрой беседу вести! – отчеканила она. Тут же опустилась на землю и сгребла страдалицу в охапку: Идите уже, дайте поговорить без чужих ушей!
Дядька Борис только крякнул в ответ – экая наглющая баба! Но и улыбнулся при этом тихонечко. Яринка не стала дожидаться особого приглашения, подхватилась с кучи лапника и вышла следом.
И ахнула: лагерь их стоял на невысоком пригорке, по правую руку от которого лежала Коледовка, а по левую – поблёскивала в зарослях рогоза Коврижка. Чуть дальше – Яринка точно это помнила – простирались болота, полные клюквой да брусничником. Позади возвышался знакомый сосновый бор, на закате казавшийся чёрным. Яринка невольно поёжилась. Как же хорошо вновь оказаться подле людского жилья!
Солнце клонилось к западу, подсвечивая золотом тонкие пёрышки-облачка, в изобилии рассыпанные по небосводу. В лагере кипела жизнь – полыхали костры, над которыми в котлах пузырилась каша, в воздухе разливались ароматы мяса и свежего хлеба, от которых урчало в животе. Трепыхались по верёвкам, натянутым меж реденьких берёз, выстиранные рубахи да портки. У одного из самых больших костровищ стояли в ряд сапоги на просушку.
– Леший нам перебраться помог, – ответил воевода на незаданный вопрос. – Мальчишек украденных всех освободил, они теперь люди, не лешаки, и в пять шагов всю чащу больше не пройдут. Довели нас его помощники-моховики, и завтрашним днём также в Торугу переправят, он пообещал… А сам с прочими нечистиками на подворье остался, мертвяков убирать, подземелье вычищать… Им там работы на всю осень хватит!
И с усмешкой покачал головой.
– Сам себе не верю, что болтаю подобное. Но существо, которое нечистью кличут, для всей Лесистой Балки сделало больше, чем некоторые праведники-богомольцы! Среди моих никто не погиб, где в бою такое видано? Тяжело раненых – больше десятка, но все выживут, колдовки заверили. Их зелья да лесная ворожба помогли. Побыли, сомлевшие, во мхах и корягах и почти что заново родились. По домам отлежатся, к зиме уж на ноги встанут.
Лешаки сидели у костров – чисто одетые, с посветлевшими лицами, обстриженные и явно после бани. И не скажешь по ним, что ещё ночью все обращались в чудовищ, покрытых корой, листьями и мхами. Парни и парни, ещё и попригляднее местных будут! Только вот растерянные донельзя, всё озирались по сторонам и жались поближе друг к другу.
Лишь Пенёк-Козимай крутился около стонущего отца, которого обихаживали сразу три ведьмы. Степняк валялся ничком на одеяле, расстеленном у одной из берёз, и жалобно стонал, ни на миг не умолкая.
– Нет на свете покоя бедному Бузулеку! Старый совсем стал, костолом крутит день и ночь, глаз сомкнуть не даёт! Какое позорище для рода – хан-калека!
– Батька, да ничего ты не старый! – ворковал над ним Козимай. – Наши колдовки тебя вмиг на ноги поднимут, у них и от ломоты, и от поноса, и от всего средства есть! Ты поясницу-то не прячь, мазь на пчелином яде дерёт зло, зато польза от неё превеликая! Не веришь – у Яринки спроси, у ней бабуля ульи держит!
– Вот только пчёл злодейских мне не хватало! – закряхтел Бузулек, повернув голову к ведьмам, как раз втиравшим мазь в его широченную спину. – Лечите меня как полагается! А то залечите до смерти или до испачканных портков!
– Начались скоморошьи причитания, – поднял брови воевода и громко позвал: Эй, лис! Тебе ночью мертвяки брюхо чуть пополам не раскроили, так ты сразу после перевязки назад в бой рванул, а тут раскудахтался, будто петух на насесте! Не стыдно?
– Ничего ты не понимаешь, ворон! – степняк укоризненно воздел толстый палец к небу. – Боевые шрамы мужика только украшают! А костолом для чего боги придумали? Чтобы миру явить: смотрите, вот тот, кто был справным воином и на коня сел раньше, чем научился бегать! А теперь он старый и никому не нужный болван, который не может даже повернуться на бок! Ох, горе мне горемычное…
Яринка тихонько рассмеялась и отошла в сторону. Зверски хотелось есть и пить, а ещё – увидеть Дара. Как он себя чувствует, здоров ли? Или ранен, или простыл-таки после боя? Но смутно знакомый парень, сидевший у ближайшего костра, вдруг замахал ей рукой, приглашая подойти.
Улыбчивый, глазастый, лицо широкое и доброе. Волосы светлые, как солома летошняя, и бородка с усами такие же, едва заметным пушком вокруг рта вьются. Легко было представить их зелёными, а сверху – крохотные рожки…
– Комель, ты, что ли?!
– Стоян, – с улыбкой поправил её вчерашний лешак. – Батька мой покойный из Вулгарии родом, а матушка здешняя. Жила пятнадцать зим назад в Овищах, что неподалёку от вашей Листвянки располагаются. Как знать, может, и сейчас там обитает.
– Поезжай да проверяй, – сказал подошедший следом воевода. – Я договорился с коледовскими, они и лошадей дадут, и телеги, и всё, что нужно. Радость у них сегодня превеликая – старая мельничиха в одном из ваших давно пропавшего сына опознала. Село с обеда гудит, староста велел бочки с пивом да хмельным мёдом выкатить и всех угощать, кто мимо пройдёт.
– Я не пойду, – помотал головой Комель-Стоян. – Мне хмельного по горлышко у колдуна хватило. Больше не хочу.
И затих, поглядев в сторону. Следом повернули головы и остальные.
Из шатра воеводы, в котором, как оказалось, и положили спать заколдованную лешим Яринку, выходила Ольга, расправляя засученные рукава. Лицо её блестело от пота и слёз.
– Умаялась, пока усыпила. Ничего, теперь скоренько на поправку пойдёт.
– Как она? – спросил дядька Борис. – Совсем плохая?
– Смотря с какой стороны поглядеть. Лично я подобного никогда не видела, – Ольга с удивлением покачала головой. – Разум при ней остался, а вот память…
И выдохнула – с нескрываемой радостью.
– Память как коровьим языком слизнуло. Имя только помнит своё, ну и год какой на дворе. И как край здешний называется. Ну и правила вежества соблюдает, как приличная девица на выданье. Выйти наружу постеснялась, говорит, мужиков там много, а я в одной рубахе. В остальном же – и сиротскую жизнь свою, и жениха, и колдуна проклятого – всё забыла. И от запаха браги морщится. Ты, говорит, Олюшка, мне эдакую дрянь под нос не суй даже для сугреву. Я лучше мёрзнуть буду, чем хмельное в рот тянуть…
А затем ведьма подошла к костру, одарила лешаков недобрым взглядом и прошипела сквозь зубы:
– Если кто-то из вас, пеньков дубовых, хоть слово ляпнет в её присутствии о том, как на подворье Твардоша её тискали да валяли по углам, – прокляну. До конца дней из нужника не вылезете. Или невстанихой страдать всю жизнь будете. Поняли меня?
– Поняли, – ответил за всех Комель и с грустью добавил: Мы ж не сопляки хвастливые. Все её судьбу знали да по-человечески жалели. А теперь, признаться, завидуем отчаянно. Нам самим бы всё это из памяти избыть поскорее.
Сидевшие у костра парни молчаливо понурились, и Яринке стало их очень жалко. Да уж. Победить злодея и обидчика, как известно, половина дела. Как потом жить дальше с исковерканной судьбой – одним богам известно.
А воевода негромко спросил:
– Ты ж понимаешь, что рано или поздно кто-то всё равно проболтается? Не лешаки, так остальные колдовки. Не они, так найдётся тот, кто её узнает…
– Понимаю, – Ольга также тихонечко вздохнула. – Остальные мои девки тоже многое позабывали, Жолку саму в том числе. О них можно не беспокоиться, тут лешему спасибо, удружил. Но всё равно уедем мы отсюда. Не сегодня, так завтра дойдут слухи до церковников, что мы ворожбой занимаемся и Твардошу в его злодеяниях помогали – и всё, или сожгут, или утопят, или изгонят из людских поселений. Лучше уж мы сами…
– Вы только не мечитесь бестолково, как заплутавшие гуси по замёрзшей полынье, – дядька Борис нахмурился. – Как до Торуги доедем – определю вас к себе на постой. Подворье моё большое, а служки не болтливы. Ещё ж Тихомира поганого поймать да судить надобно, это уж мы с князем потихоньку сладим. Но свидетели непременно нужны. А вы отдохнёте, силы восстановите. До сезона штормов время ещё есть. А я со знакомцами с нурманских земель переговорю. У них там ведовство не под запретом, а толковые лекарки в любом поселении пригодятся…
Дальше Яринка слушать не стала. У неё совсем уж постыдно забурчало в животе, и она направилась на поиски съестного. Покрутилась около костров, получила миску густой наваристой каши с краюхой хлеба, щедро политой мёдом. Затем, не найдя Дара, отправилась в Коледовку – вдруг жених её там?
У ворот, где народу сегодня толклось больше, чем даже на торжке в канун Богоявления, её поймали местные бабы. И начали бессовестно расспрашивать, как она ходила по зачарованному подземелью и чего интересного видела. Прогнал любопытствующих староста, который затем глянул на Яринку, покачал головой и велел идти к нему на подворье.
Здесь «геройскую девицу, затеявшую спасение кучи народу» перехватили его жена и старшие дочки. Ни о чём расспрашивать не стали, вместо этого с причитаниями повели в растопленную баню. Яринка поначалу испугалась – кто ж на закате парится, а ну как банник озлится и кожу сдерёт? – но старостины дочки затеяли вдобавок срамные песнопения с хохотом и визгом, от которых любая нечисть бы сбежала, сверкая пятками.
А дальше девки ополоснули и расчесали ей волосы, растёрли кожу докрасна жёсткой мочалкой и даже притащили из батькиных закромов редкую диковинку – кусочек заморского средства, что называлось мылом. И когда Яринку обливали с головы до ног горячей водой из деревянных шаек, смывая густую пену, так похожую на облако из её сна, тяжёлая стылая глыба где-то внутри начала потихоньку истаивать.
Не зря ведь Дару в первую их встречу помогли прийти в себя именно баня да сытная горячая пища. Вот уж воистину средства от всех невзгод и напастей!
А когда она, разомлевшая и сонная, клевала носом в предбаннике над горячим настоем на смородиновых листьях, подошла старостиха и влила в чашку странной пахучей жидкости из узенького глиняного сосуда.
– Ты на ногах едва держишься, а отдыха долго ещё не будет. Геройская судьба не для каждого мужика посильна, для девки тем более. Выпей, полегчает.
– Это чего? – с подозрением принюхалась Яринка.
– Да так, средство одно, тело укрепляет, боль притупляет, силы придаёт… и лёгкости разуму, – хитро подмигнула ей старостиха. – С таким женихом, как у тебя, иначе нельзя.
Яринку как водой из ушата окатили – мигом взбодрилась!
– А вы откуда знаете про жениха?
– Так вся округа знает! – даже удивилась старостиха. – Про храбрую девку из Листвянки, что не побоялась к полоумному заклинателю в логово идти для спасения суженого, которого подлец обратил в чудище. И выручила из беды не только его, но и остальных украденных когда-то мальчишек. Мельничиха уже в церкву прибежала, свечечку тебе за здравие поставить. Сынка тоже брала с собой, чтобы видел народ – не нечисть он, перед образами не шипит, не ругается, не пучит его, не крючит…
– Дара и до этого не крючило, он деда моего из пожара вынес вместе с иконами…
– И славно, – совсем разулыбалась старостиха. – Да ты пей, пей! Жених тебя ужо искал, к нам приходил, мы сказали, мол, попарится и вернётся, дай девке выдохнуть. Он и ответил, что на берегу у лагеря тебя будет ждать. Счастливая ты, Яринка, сына самого воеводы отхватила!
После таких известий Яринка махом осушила чашку до дна и попросила добавки. Получается, и дядька Борис в курсе?
Тут же стало тревожно. Она-то, конечно, спасительница и герой, да только не ровня ведь наследнику знатного рода. Что ещё воевода скажет? Может, решит, что за спасение сына хватит и сундучка с серебряными побрякушками да тканями в качестве приданого для жениха попроще?
Она натянула предложенные старостиными дочками чистые рубаху и юбки, обулась и побежала назад.
На улице уже стемнело. Яринка промчалась через опустившиеся на село сумерки, пахнущие свежей древесиной, железом, конским потом и щами с квашеной капустой, и с облегчением выдохнула, когда ворота остались за спиной. Дальше пошла уже не спеша – утоптанная широкая дорога вела через луг. Здесь было тихо, только мятлик шелестел, покачиваясь от ветерка, да цвиркали задорно ночные сверчки. И ноги сами понесли Яринку не туда, где за кустами ольшанника вился дымок, бренчали гусли и раздавались мужские шутки-прибаутки, весьма далёкие от пристойных, а влево, к реке.
Вода в этом месте не доставала взрослому человеку и до груди. А значит, и прогревалась хорошо. Неудивительно, что именно здесь в зарослях камыша стояли новёхонькие, добротно сбитые мостки для полоскания белья. А к стволу старой ивы, чьи ветви свисали практически до земли, притулился шалашик из елового лапника, в котором отдыхали пастухи, приводившие скотину на водопой.
Хорошее нынче время, можно купаться без опаски. Водяная нечисть после разгула на Ивана-травника утихла, насытившись пожертвованными караваями, медовухой и редкими ротозеями, что нарушили правила, писанные кровью предков. Как и они с Варькой чуть больше седмицы назад.
«Но, если бы не сунулись мы в воду в ту ночь, с Даром бы по-настоящему не познакомились и всего этого бы не случилось. И мертвяки со временем заполонили бы все окрестные леса, а затем и на Торугу напали по велению колдуна. Так что нет, всё к лучшему», – думала Яринка, бредя потихонечку к мосткам.
Взошедшая луна вышивала золотом дорожку на водной глади, от зарослей камыша к середине реки шла лёгкая рябь. Голова у Яринки закружилась от восторга – до чего же красиво! Лучшее место, чтобы посидеть в тишине, дать отдых мыслям и натруженному телу. И поэтому она не удивилась, услышав плеск и фырканье. А затем, приглядевшись, ускорила шаг: над поверхностью воды плыла мужская голова, и седые пряди в мокрых чёрных волосах переливались в свете луны чистым серебром.
Яринкины сапоги гулко затопали по дощатым мосткам, и тогда Дар обернулся. В темноте лица его не было видно, но Яринка могла поклясться, что он улыбается. И самой тут же захотелось скинуть рубаху и нырнуть к нему – но стыдно, вдруг увидит кто? Они ж ещё не супруги, а честные девицы так себя не ведут.
Но тело после бани оживало с каждым шагом: расслаблялось нутро, переставали болезненно тянуться жилы в спине. С плеч будто бы свалился невидимый мешок с мукой. Голова же продолжала легонько кружиться, и от этого невероятного ощущения хотелось смеяться и прыгать на месте, как расшалившийся сорванец.
– Выходи! – крикнула она, подходя к краю мостков. – Я тебя вижу!
– Выхожу, – согласился Дар, уже подплывший практически к самому берегу.
И поднялся во весь рост.
Тогда-то Яринка и осознала две вещи. Первая – берег здесь был пологим даже под водой.
И вторая – портки свои он оставил вместе с остальной одёжей на песке у камышей.
– Нравлюсь? – усмехнулся он, уперев руки в бока. Река в этом месте была ему по колено.
Хорошо, что над водой сгустились тени, и самое срамное отсюда было не разглядеть. Яринку и без того бросило в жар. Уши и щёки вспыхнули, словно их натёрли солью с перцем.
А Дар нарочно поднял ладони над головой и покрутился на месте несколько раз. Тело его серебрилось в лунном сиянии, совершенно не скрывавшем и крепкую спину, и жилистые руки, и ровнёхонький подтянутый живот…
Да уж. Права была старостиха, Яринке несказанно повезло. Жениха такой красоты, поди, не сыскать во всех окрестных деревнях, и в Торуге тоже. Со всех сторон хорош ведь! Особенно с той, что виднелась со спины и чуть пониже.
– Нравишься, – выдохнула она, наконец. – Но портки надень всё же, вдруг увидят чужие.
Дар усмехнулся, но послушался. Натянул исподнее прямо на мокрое тело, да так и пошёл к ней. Яринка закрыла глаза, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. В груди не хватало воздуха, сколько бы она не старалась вобрать его побольше. И когда Дар обнял её сзади и положил мокрый подбородок на плечо, едва удержалась, чтобы не всхлипнуть.
– Как мне отблагодарить тебя за то, что ты сделала? – вдруг тихонько спросил Дар. – Не только для меня, но и для всего нашего рода, для батьки и матушки, для всей Лесистой Балки?
Меньше всего сейчас Яринке думалось о благодарности. Губы его осторожно касались шеи, и от этого мурашки бежали по всему телу, аж до покалывания в пальцах.
И она, чтобы отвлечься, всё-таки задала один-единственный вопрос, не дававший покоя ещё с ночи:
– Дар, сейчас не время, наверное, но всё же… А как тебя на самом деле зовут?
Дар так и грохнул от смеха. Аж перепуганные птахи порскнули из ближайших кустов во все стороны.
– Это всё, что интересует тебя прямо сейчас?
– Ну, знаешь! – не осталась в долгу Яринка. – Хочется знать настоящее имя красивого мужика, который стоит позади меня в одних портках. Вдруг пригодится когда-нибудь в жизни?
– И то верно. Ну, садись тогда и слушай.
Мостки оказались тёплыми, видать, хорошо прогрелись за погожий летний денёк. Дар её не отпустил, наоборот: как сели, подтянул к себе ещё ближе, заставляя облокотиться.
– История эта занятная и местами срамная… Но скажу, забегая вперёд, что имя моё ты почти угадала.
– Серьёзно? – от удивления у Яринки даже в голове прояснилось. – Тебя и впрямь зовут Дар?
– И да, и нет. В общем, началось всё чуть больше двадцати двух зим назад, когда в один прекрасный день родились первенцы у двух побратимов – Бориса, молодого, но очень толкового воина, что женился на степной княжне, и Бузулека, старшего ханского сына, с чьим народом с недавних пор жили в мире. Борису только-только пошёл двадцать третий год, а Бузулеку едва стукнуло девятнадцать. То есть бесстрашия и тщеславия у обоих с избытком, а ума не то чтобы очень…
– Понимаю. Бабка моя часто повторяет, что мужики порой до старости как дети и хорошо бы при каждом была жена с ясным рассудком. Глядишь, и бед да напастей в их жизни случалось бы поменьше.
– Ну, воину из знатного рода да ханскому сыну ни одна баба возразить бы не посмела, сама ж понимаешь. Бузулек жену привёз рожать из степи в княжье городище под присмотр чужих людей, так она и слова против не пикнула. А как разрешились обе благополучно от бремени, дёрнули молодые отцы из погребов бочонок хмельного мёда и начали праздновать, не дожидаясь общего пира. Сначала всё было пристойно: пообещали друг другу, ежели кто из них погибнет до срока, стать осиротевшему птенцу вторым батюшкой, потом поклялись во взаимной приязни и дружбе до гробовой доски. А к рассвету, когда оба уже на ногах не стояли, пришла им в голову и вовсе дикая мысль – дать имечко не собственному первенцу, как всем отцам полагается, а сыну побратима, раз уж они теперь друг другу ближе кровной родни. Не спрашивай, как они нашли достойных свидетелей и заручились их поддержкой, не удивлюсь, если тоже подпоили, – Дар захрюкал со смеху, уткнувшись Яринке носом в плечо. – В общем, через несколько дней няньки в тереме сотника Бориса баюкали дитя по имени Данияр, а ханский сын Бузулек увозил в степи младенца Кузьму.
Яринка подтянула колени ближе к груди, натянула рубаху до самых ступней – над водой вились полчища комаров.
– А дальше? – с любопытством спросила она.
– А дальше народ в Торуге зашептался, мол, где это видано, чтобы выходец из знатного рода степняку поганому доверил имя для собственного дитяти выбирать, когда война с ними всего пару-тройку лет как закончилась! Благо, князь их успокоил, объяснил, что так надо, ради укрепления отношений меж двумя народами. Сам, конечно, гневался дюже. Велел батьке год к хмельному не прикасаться и даже не нюхать. А меня спустя пару седмиц окрестили как Дан. Все святцы перерыли, пока подходящее имя нашли! Надо ж и правила вежества соблюсти, и с союзниками заново не рассориться. Но насчёт Дана мужики из дружины гоготать начали, а следом и бояре возмутились: имечко, дескать, несолидное для наследника знатного рода. С таким до старости Данькой оставаться, у взрослых мужей на посылках быть – принеси квасу, подай то-сё… Отец тогда знатно со всеми переругался, к лешему только и успевал посылать! Жаль, никого лесной владыка не украл тогда, глядишь, насмешников да зубоскалов у нас поубавилось бы. А у Бузулека ещё хлеще получилось – в степи кузькой какого-то особо паскудного жука кличут, который хлебные посевы сжирает подчистую. Ну и стало дитя Козимаем от греха подальше.
Яринка тоже засмеялась. Небо рассыпало над их головами пригоршни звёзд, луна скрылась за облаками, дабы не смущать затаившуюся в камышах парочку зорким оком. По водной глади то и дело разносился плеск – прожорливая щука вышла на охоту за рыбёшкой поменьше.
– Вот и вышло, что Даном я только на службах в церкви был, никому это имя из моих близких по нраву не пришлось. В дружине и на приёмах с гостями, особенно иноземными, меня так и звали Данияром. А дома, для матери с отцом, для нянек да прочей родни стал я…
– Даром! – догадалась Яринка и от восторга хлопнула в ладоши.
– Или Дарушкой, – Дар легко, почти невесомо коснулся губами её щеки. – И ты, сама того не подозревая, назвала меня собственным же домашним именем. И тем самым поломала проклятие Твардоша.
– Он меня всё выпытывал, как я с тебя эту пакость сняла, – поморщилась Яринка – о колдуне думать до сих пор было неприятно. – А я и сама не знала как.
– Всё просто. Имя мне вернула. Отцовы сапоги вместе с одеждой жениха отдала. А ведь старики не зря говорят, что родительская вещь способна защитить дитя от злой ворожбы. Ну и клятву брачную мне той же ночью принесла – по собственной воле, без принуждения.
Яринка только головой покрутила изумлённо. А потом поняла, что всё и впрямь сложилось как по писанному. Имя – домашнее, которым отец с матерью окликали ласково. Сапоги – старые и разношенные, но от человека, который собственного сына любил пуще жизни. А уж о её чувствах и говорить не приходилось. Не зря замерла, как вкопанная, увидев Дара в первый раз в его человеческом обличии.
«Любовь сняла проклятие, – с нежностью думала она, откинувшись затылком жениху на плечо. – Родительская и моя. А колдун не верил ни в ту, ни в другую, поэтому и не понял, отчего злая ворожба перестала действовать. И не понял бы никогда».
Над Коврижкой потихоньку расползался туман, укутывал камыши и песчаный берег. Село за спиной будто утонуло в пуховом одеяле, только огни слабо поблёскивали на охранных башнях у ворот. Над лагерем тянулись к небу лишь три тонюсеньких дымка: дружина жгла караульные костры. Надо бы идти спать, Варька с Иваном наверняка беспокоятся.
Но меньше всего Яринке хотелось возвращаться к людской толпе. Она пригрелась в объятиях Дара и почти не шевелилась. Лишь вздыхала тихонечко, когда он касался носом нежного местечка между плечом и шеей. Так бы и сидела на мостках, слушая, как плещет хвостом по поверхности воды невидимая в тумане рыбина. И млела украдкой, поглядывая на крепкие и жилистые мужские руки, обнимавшие её поперёк живота.
– До конца жизни не устану тебя благодарить, – шепнул Дар, и от его дыхания около уха вновь стало жарко. Яринка запоздало вспомнила, что он до сих пор сидит с ней рядом в одних портках. – Стану лучшим мужем на свете. Но это будет потом. А сейчас…
И Дар вдруг дунул ей в самое ухо, отчего Яринка вздрогнула всем телом, а руки покрылись гусиной кожей.
– А сейчас хочу напомнить, что ты мне кое-что задолжала, ягодка. А долги надо возвращать, чем раньше – тем лучше.
– Задолжала? – поразилась она, пытаясь обернуться. – Я ж тебя от гибели спасла, из подземелья вызволила!
Дар же обнял её ещё крепче, а затем взял за руку и положил ладонь себе на бедро. Близко-близко к низу живота.
– Подземелье случилось уже потом. А до этого что было, помнишь? До того, как пришлось спасать твою деревню от захватчиков?
За последние полтора дня произошло столько всего, что Яринка и впрямь забыла про их встречу в лесу. Зато теперь вспомнила, да в таких подробностях, что в горле враз пересохло.
– Я тоже виноват, не успел тогда дать тебе ответ, – шепнули мужские губы, прокладывая дорожку из поцелуев по её левому плечу. – Поэтому говорю теперь – можно.
Яринка сидела ни жива, ни мертва от смущения – но пальцы её сами собой начали поглаживать мокрую ткань портков. Сначала осторожно, едва касаясь, затем надавливая чуть сильнее.
– И это всё, счастье моё? – со смешком выдохнул Дар. – А в подземельях иное говорила, мол, у колдуна тоже навидалась всякого и ничего не боюсь теперь… И на чердаке в избе ты посмелее была, даже удерживать тебя пришлось. А сейчас куда эта смелость исчезла? Твардош помер, можно его козней не опасаться.
Яринка аж рассердилась – ещё и подначивает! И эта её злость вкупе с пламенем, гулявшем по телу изнутри, окончательно взяли верх над всеми возможными доводами рассудка. Потому что вокруг царила глубокая звёздная ночь, густая и тёплая, и едва ощутимый ветерок ласкал кожу, заставляя всё сильнее вздрагивать не только от прикосновений Дара, но и от предвкушения чего-то… чего? Она не знала.
Зато осознавала прекрасно, что будет корить себя долго-долго, если сейчас просто встанет и уйдёт спать.
Поэтому она выпрямилась, нарочито-медленно потянулась, со злорадным удовольствием наблюдая, как Дар не сводит с неё жадных бездонных глаз, и сказала спокойно.
– Нет. Не всё. Но к мосткам может вынести кого-то из дружины или из твоих собратьев-лешаков. Не думаю, что в подобных делах нужны свидетели. Это вот мне у колдуна в хоромах совсем не понравилось.
– И то верно, – усмехнулся Дар. – Ну… тогда пошли.
Он оторвался от Яринки лишь на миг – подобрать с берега остатки одежды. А затем повёл её к шалашу под ивой. Внутри оказалось на удивление сухо и тепло, вдобавок землю устилало свежее сено. Сквозь редкие щели в крыше из елового лапника лился лунный свет – самую малость, чтобы ночующий мог различить в темноте собственные пальцы.
Или же лицо того, с кем собирался делить здешнее нехитрое ложе.
Дар постелил плащ на солому и вытянулся на нём во весь рост.
– Иди ко мне, – весело оскалился он. – Расскажешь, что такого занятного у колдуна видела и что из этого тебя не испугало. А может, что-то даже понравилось?
Он снова подначивал, Яринка это понимала и потому не спешила. Нет уж, подобными вещами можно забавляться вдвоём. Пусть знает: не на ту напал! Она перебросила косу за спину, чтобы не мешалась, надеясь при этом, что темнота скроет невольную улыбку. Ибо затея, вдруг пришедшая в голову, была до того постыдной, что поделиться ею с кем-либо Яринка ни за что бы не согласилась. Но сказать – это одно, а вот сделать…
Особенно когда в голове после зелья старостихи так легко и пусто, зато кровь в жилах бурлит полноводной рекой.
– Не расскажу, – шепнула она. – Лучше покажу.
Яринка потянула шнурок-гашник, на котором держались жениховы портки, дёрнула широкое полотнище вниз. Затем, шалея от собственной смелости и одновременно от стыда, протянула руку и огладила то, что до сих пор скрывала темнота. Горячее. Твёрдое. Налитое силой. Дар шумно выдохнул и попытался что-то сказать, но Яринка его остановила.
– Молчи, – и сама поразилась властному звучанию в своём голосе. – И не подглядывай.
Дар послушался – прилёг затылком на травяную кочку в изголовье и закрыл глаза.
Яринка скользнула свободной рукой по его груди, до конца не обсохшей после купания. Наклонилась, провела носом по напрягшимся мышцам, поцеловала узловатый шрам, тянувшийся под рёбрами, – память от поганого колдунишки. Ничего. Затянутся однажды все шрамы и на теле, и в душе. Прижалась щекой к животу, поросшему жестковатыми волосками. Дар замер, боясь даже пошевелиться. Только то самое, постыдное, о котором девки украдкой друг другу срамные вещи рассказывали, чуть подрагивало в её ладони.
Нет греха в том, чтобы любить. Боги – старые или новые? Да какая теперь, к лешему, разница?! – не зря такую разную любовь придумали. И не зря дали человеку всё необходимое для телесных восторгов.
Яринка помедлила, собираясь с духом, сама закрыла глаза и скользнула ещё ниже.
И через миг Дар охнул, громко и протяжно. Пальцы его вцепились в плащ, сминая дорогую ткань. Волна дрожи прокатилась по телу, потом ещё и ещё. Он выгнулся, подаваясь Яринке навстречу.
Страшно не было. Противно – тем более. Он жених ей. Её владыка, пусть больше не лесовой, зато первый и единственный на всю оставшуюся жизнь. А она его невеста, что спустилась под землю, прошла насквозь огромную гору и подняла весь бор на битву с проклятым чернокнижником, четверть века державшим в страхе всю Лесистую Балку. Ей нечего бояться. И нечего стыдиться.
И Яринка смелела с каждым мигом, с каждым Даровым всхлипыванием. Ликовала от накатившего восторга: вот он, большой, сильный и такой покорный, такой податливый. Ловит каждое её движение, пусть самое крохотное и едва заметное. И не подглядывает, как она и просила.
Но долго так продолжаться не могло, и вот он рыкнул: «Хватит, иначе я уже сейчас…», подхватил её за плечи, не договорив, и дёрнул наверх. Поцеловал – жадно, почти болезненно, не давая даже перевести дыхание. Резко потянул вниз рубаху с плеч и груди. Яринка только охнуть успела – чужая же, нельзя рвать! – а Дар уже прильнул ртом к открывшемуся, осыпал обжигающими ласками. И она сама подалась ему навстречу, застонала, обхватила ладонями взлохмаченную голову, прижимая ближе.
Только на краткий миг он остановился, давая Яринке стянуть рубаху с юбками и отбросить в сторону. А затем опрокинул на землю, подминая под себя. И лишь просипел сдавленным от желания голосом.
– Не бойся, ягодка. Только не бойся меня.
– Я и не боюсь, – шепнула она. – Ни тебя, ни с тобой. Ничего на свете.
…Права была старостиха – зелье действительно притупляло всякую боль. Зато тянущее ощущение внизу живота, надоедавшее Яринке ещё с сидения на мостках, вдруг исчезло. Вместо него внутри будто бы лопнул целый жбан горячей медовой патоки.
Как же невыносимо сладко! Она вздрагивала, хватала воздух пересохшими губами и понимала, что ей не хватает. Хотелось кричать от досады. Хотелось прижимать Дара ближе к себе, не отпускать, стискивать до хруста в рёбрах. А он чувствовал её томление и поэтому больше не останавливался, деля с ней пополам и гнев, и невыносимую сладость.
И когда внутри у Яринки всё сжалось до предела, а потом плеснуло во все стороны огненной волной, она наконец застонала от облегчения – и восторга.
А следом со стоном содрогнулся и он.
Дальнейшее Яринка помнила смутно. Кажется, она вновь плакала, уже сама не понимая отчего. А Дар собирал губами влагу с её щёк, запускал пальцы в растрёпанную косу и что-то шептал, то ли утешая, то ли лаская словами, Яринка не разбирала. Голова кружилась, звуки вязли в ушах, не доходя до рассудка.
А потом силы резко покинули её, словно по щелчку чужих пальцев, и Яринка провалилась в дрёму. Так и заснула в мужских объятиях, укутанная краем плаща.