Глава 10 · Битва

Сколько раз за нынешний день Яринка представляла себе битву дружины с Твардошем? Трудно даже и сосчитать. Конечно, думала лишь о хорошем исходе, а плохие мысли гнала от себя.

А как иначе? На их стороне правда, а поганого чернокнижника ненавидят даже свои. Да, он опутал заклинаниями едва ли не половину леса, чтобы никто ни о чём важном чужакам не проболтался, но теперь здешний владыка, на силе которого и творилась эта ворожба, свободен. И тоже им помогает.

А с колдуном остались лишь пара десятков стражей, которых и Дар вдвоём с Пеньком обратят деревьями раньше, чем те успеют крикнуть «Матушка!».

И Яринка именно на такой исход и надеялась. Всё-таки что-то надломилось в ней после подземелий и склянок с уродами. Не хотелось видеть смерть и мучения даже охраны на воротах, которая насмехалась над ней.

«Отдать бы их под княжий суд, да сбегут же, подлецы, пока до Торуги доедут, ищи их потом по всему бору! С другой стороны, может, и к лучшему, леший раньше их найдёт, и сам накажет по справедливости», – думала она, бредя в людской веренице по извилистым здешним тропам. Освещались они лишь невесть откуда взявшимися зелёными огоньками, что мрачно сияли в ветвях деревьев, будто яблочки с того света.

Вместе с лешаками и ведьмами народу у них стало много – полста да плюс ещё три десятка вояк. И то не все проклятые успели прийти из дальних заповедных уголков на битву с ненавистным бывшим хозяином.

– Лесной владыка отпустит нас сразу после того, как одолеем эту тварь, – заверил Комель воеводу и хана Бузулека. – Сейчас же нельзя – получим свободу, но лишимся его силы, которой наделены. И как драться? Мы ни с клинками, ни с луками обращаться не обучены. Смогём разве что морды стражникам на бок сворачивать, но в этой науке они нас тоже обошли, те ещё головорезы… Лучше уж как привыкли – ветвями бить да ногами топтать, ежели в рост пойти получится, как у сына вашего в Листвянке.

Но сам Дар его уверенности не разделял. После подземелья с пытками и избиением он всё ещё плохо себя чувствовал. И не был уверен, что получится вырасти вновь. В Листвянке вся лешачья мощь бурлила в здоровом теле, а кипящий от гнева разум её только подстёгивал. Здесь же…

– Не думаю, что выйдет ворожить как раньше – лесной хозяин силу сейчас спешно собирает, напитывается, чтобы войску помочь с ранеными в случае беды. Ну и стягивает её потихоньку отовсюду, с нас тоже, – качал он головой. – Одна радость – нас много, скопом задавим.

– Вы не забывайте, что у него зло какое-то в подземелье сидит, – напомнила Яринка. – Ольга, ты знаешь, о чём речь?

– Не знаю и знать не хочу, – идущая рядом ведьма вздрогнула, оглянулась по сторонам и прибавила шагу. – Но ни о чём хорошем точно, уж в этом могу заверить. Не зря же нам в подземелье всегда ход был заказан, он там в одиночку целыми днями копался, как червь в навозе. И сейчас туда ушёл, мы потому и сбежали беспрепятственно. Стражу на воротах только усыпить пришлось.

И тут же посуровела.

– Воевода, ты слышал, что я сказала на поляне? С нас подчинение никто не снимал. Может статься, начнёт эта тварина нас звать – и все, кроме меня и Жолки, пойдут как миленькие. Даже под нож, если понадобится – мучительная гибель живого создания, особенно ворожеи, даёт огромный выброс силы, которую образованный заклинатель может использовать по своему разумению.

Дядька Борис даже не рассердился в ответ на неучтивое обращение. Или же просто решил смолчать, понимая, что сейчас не время ставить зарвавшуюся бабу на место. Лишь криво усмехнулся в ответ:

– Надеюсь, моим парням не придётся вас ловить и вязать. Сама понимаешь, они всё больше ворогов скручивать привыкли, а не девиц, тоненьких, что твоя пташка. Могут и поломать косточки ненароком.

Сравнение с пташкой Ольге, по возрасту из девицы давно вышедшей, явно польстило – она усмехнулась совсем уж по-доброму. И в сторону Бузулека прекратила сверкать глазами, как разгневанная кошка.

Воевода же искоса глянул на Яринку, поморщился и ускорил шаг. Он очень хотел оставить её с Иваном и Варькой на безопасной поляне присматривать за лошадьми, но с владыкой здешнего бора спорить было не с руки. Поэтому хоть и держался поближе – вдруг защитить понадобится? – но при этом был отстранён и холоден, и Яринку это очень обижало. Даже спасибо за спасение сына не сказал…

Может, потом, после боя? Дару тоже сейчас не до неё – наскоро поел и удрал вместе с Пеньком-Козимаем к остальным собратьям по несчастью. Они по велению нынешнего своего господина шли к логову первыми, и неудивительно: лешаки сильнее обычных людей, пусть и вооружённых. Наверняка им придётся от поганого чернокнижника и дружину прикрывать.

Они же первыми и заметили странное: на обычно многолюдном подворье у колдуна было пусто, даже усыплённые ведьмами стражи исчезли куда-то. Только ворота скрипели распахнутыми створками, Яринка могла поклясться, что с издёвкой. Нехорошее предчувствие снова начало закручивать нутро в тугой узел.

– Не сомневайся, девица, – раздался где-то промеж ушей знакомый шёпот лешего. – Заклинатель уже знает, что лес идёт по его душу. И готовится дать нам бой.

Земля содрогнулась, из крон ближайших сосен взлетели над подворьем сотни зелёных огоньков. Лешаки едва начали спускаться по тропе вниз, на ходу ощетиниваясь сучьями и обрастая корой, а Яринка, шедшая далеко позади, уже видела, как частокол вдруг рассыпается на части и с грохотом падает на землю. Меж рухнувших брёвен виднелись снующие туда-сюда ало-крапчатые шапки.

Тоже дело: Яринка думала сама открыть ворота дружине, но вместо этого выпустила на свободу настоящего лешего. Пусть теперь его нечистики тоже помогают.

Они успели войти во двор, когда Твардош наконец вышел на один из каменных выступов этажа, где жила Ольга. Старый и сутулый, в ночной темноте, подсвеченной коварными лесными огнями, колдун походил на упыря, некстати выбравшегося из подземелья.

Он застыл, увидев огромную толпу. Вооружённую до зубов княжескую дружину. С прищуром взглянул на воеводу, стоявшего рядом с сыном, на Дара, чьё тело покрылось корой, будто доспехами, на Бузулека, вооружённого сразу двумя кривыми саблями. На других лешаков.

– Вот оно как, – хрипло каркнул он. – Встретились, значит. Зря я тебя не изничтожил сегодня, дурака брыкливого.

Дружина за спиной Дара рассерженно заворчала, но сам он и бровью не повёл. Лишь сказал громко и уверенно и без привычного в лешачьем облике шипения:

– Похоже, что так. И Яринку зря не изничтожил, когда она пришла за мной, и родню её в Листвянке. И отца моего – четыре года назад. Да и властителя здешних лесов зря не выпотрошил, как того ифрита или мавку. Потому как теперь мы тебе, говнюку, самому кишки наружу выпустим.

– Достаньте меня сначала, – рассмеялся колдун и… взлетел в воздух.

И Яринка увидела, что руки его были по локоть в крови. А из здоровенной щели, зиявшей в каменном выступе, выскользнуло во двор нечто в окровавленных тряпках и разорванных кожаных доспехах.

«Рымарь, – с ужасом поняла она, когда изуродованное тело выкатилось в середину двора, да там и осталось лежать в пыли и грязи. – Вот тебе и первая жертва, о которой говорила Ольга. Никого не пощадил, чёрт. Даже своих, даже усыплённых ведьминскими заклятиями».

А земля снова вздрогнула, и Яринка поняла, что лес не имел к этой тряске никакого отношения. Огненное кольцо вдруг вспыхнуло на том месте, где стоял частокол. Пламя перекинулось на валявшиеся брёвна и взлетело ввысь на те же два человеческих роста. Сзади раздался чей-то крик, полный ужаса.

И было отчего: диковинное украшательство из гнутых палок и вьющихся цветочных побегов, что тянулось вдоль всей стены, разлетелось в стороны вместе с частью дёрна. А из образовавшихся дыр в земле полезло…

Подобных страхолюдин Яринка не видала даже в ночных кошмарах, навеваемых, как бают старики, нечистыми духами – тем людям, которые не творят молитву перед сном, не благословляют перед трапезой еду, а ещё блудят с соседками и скверно ругаются. Словно кто-то выкопал с жальника уже порядком разложившихся мертвецов, порубил их на части, а потом сшил воедино с кусками животных туш: медвежьих, волчьих, лосиных и бог ещё знает каких.

Первой выкатилась тварь навроде паука: пузо человечье, толстое и белое, как у Прошки, вот только голова у неё была пришита грубыми стежками посередине спины – мёртвая, безглазая, со свисающими патлами, покрытыми гноем. Из каждого бока у неё торчало по шесть рук. Пальцы проворно хватались за траву, как живые, ощупывая всё на своём пути.

Следом, покачиваясь из стороны в сторону, брело страховидло на тоненьких оленьих ножках, зато сразу с тремя башками на широченных мужицких плечах. Вот головы встрепенулись, распахнули чёрные, как бездонные провалы, зенки, и разом завопили, да так, что у Яринки едва волосы не встали дыбом.

Один из молодых дружинников, усатый и светловолосый, тоже заорал в ответ и попятился, выставив перед собой клинок. Его напарник, чернявый насмешник-зубоскал, что похабно подмигивал у костра им с Варькой, сейчас стоял на коленях и неистово крестился. Прямо как староста Антип, завидевший Дара в его лешачьем обличии.

Твари выкатывались и выкатывались из открывшихся отнорков под стеной: волосатые и голые, многолапые и совсем без конечностей, ползшие, как гусеницы, на брюхе. Раздутые, сочащиеся гноем и злобой. Невыносимая мертвячная вонища, наполнившая двор, выедала глаза, смешивалась с запахом горелого частокола и замызганных тряпок. Яринка смахнула слёзы, не понять отчего выступившие: от ужаса или омерзения?

Усатый дружинник уронил оружие и опустился на колени рядом с напарником, до сих пор бившим поклоны. Но не молитвы ради – его рвало остатками хлеба и желчью.

– А ну держать строй! – раздался из темноты зычный окрик дядьки Бориса. – Били ворогов живых, побьём и мёртвых! Стёпка, Ольг, вставайте, ети вашу мать! Бог трусам не помогает!

Следом выскочил он сам. Грубо, не чинясь, подхватил Яринку за плечи, развернул к лесу.

– Дуй к ведьмам, на подмоге с ранеными будешь. Нечего тебе тут делать, поняла?

Чего уж тут непонятного? Лешаки стояли стеной, что враз ощетинилась сучьями. Дружина – вторым строем, с оголёнными мечами в руках. Тех примерно полста, да людей три десятка – но и тварей уже не меньше.

Бабу, невесть как затесавшуюся в эту кучу-малу, затопчут ненароком и не поморщатся. А чудища вдобавок ещё и руку или ногу откусят. Потом проклятому колдуну пригодится – новое умертвие сшить. И потому Яринка кинула взгляд на Дара, чья встрёпанная белая макушка торчала из лешачьего строя, закусила губу, чтобы не расплакаться от переживаний, и рванула за деревья. Туда, где в неглубоком овражке расположились со всем вынесенным лекарским скарбом ведьмы.

Тем более леший в ответ на приказ воеводы молчал, а беседы вести он теперь мог и со всеми остальными. Значит, согласен. А раз так, нечего путаться у войска под ногами. Надо идти туда, где её нехитрые умения хоть сколько-нибудь пригодятся.

* * *

Так и встретили они рассвет – среди стонов и криков раненых, в грязи, копоти и вони от пожарища, то разгоравшегося в низине, где стояло подворье, то затухавшего от резких порывов ветра.

Бор наступал. Вчерашние проклятые мальчишки, а ныне витязи лесного войска бились не хуже дружинников, пусть и не умели сражаться с железом в руках. Увы, мёртвый враг не превращался в гнилые колоды либо деревья, да и в почву проваливаться наотрез отказывался. Будто бы сама земля не принимала мертвяков, ставших живыми по велению полоумного заклинателя. Зато они отлично плевались чем-то ядовитым и очень жгучим, разъедавшим что живую, что древесную плоть прямо на глазах.

«Ну чисто заложные покойники из страшных быличек», – думала Яринка, вытирая хлюпавший нос, отёкший от гнусных запахов. Омерзительно воняли ведьминские зелья, позволявшие, впрочем, заживлять раны дружинников быстрее обычных, которые и сама она умела варить. Обжигали ноздри терпкие ароматы трав, которые таскали из заповедных уголков чащи моховики.

В крохотном котелке на костре томился отвар для укрепления лешачьих сил. Да, они сами способны были заживить раны и увечья – превращением в человека и назад в лешака. Но диковинная эта способность могла использоваться не бесконечно, Яринка прекрасно помнила, как шатался на выходе из подземелья Дар.

Сердце вновь болезненно сжалось – как он там? Комель, то и дело подтаскивавший к ним в овраг раненых, каждый раз заверял, что с ним всё в порядке: самолично изничтожил почти десяток тварей, а теперь прикрывает с тыла батьку-воеводу – руки-сучья, способные вырасти в один присест, в бою оказались отличным подспорьем.

– Ими и размахивать не надо, знай выпускай да умрунов на острие насаживай, – фыркнул он в последний приход, спуская с плеч воющего в голос Стёпку.

От его ранения Ольга так и прыснула смехом, невзирая на усталость, – три страшенные головы, сидевшие на плечах чудища с тоненькими оленьими ножками, сейчас повисли, держась зубами, на ляжках и седалище дружинника.

– Эти раны мы живо залатаем, – ведьма разогнулась и вытерла пот со лба. – Комель, клади сюда, надо уродам этим зубы разжать, иначе портки порвём, и куда ему в таком виде дальше биться? А потом стянуть аккуратно…

– Тебе не положено на срам чужой смотреть, ты баба молодая, – со стоном попытался возразить дружинник, но Ольга не чинясь хлопнула его ладонью по второй ляжке, уцелевшей.

– Успокойся, паря, думаешь, я там чего-то не видела? К тому же я вдова и замуж больше не собираюсь, мне можно.

И теперь Стёпка лишь рычал, когда ведьма с помощью Комеля разжимала мертвым головам зубы и отшвыривала их в сторону. Не только от боли, но ещё и от обиды.

– Ты уж заживи мне это позорище, колдовка, за ценой не постою, – то и дело повторял он. – У остальных раны боевые, кому в грудь, кому в плечо или пузо попало, домочадцам и девкам показать не стыдно. А мне чем хвастаться? Тем, что задницу в первом же серьёзном бою едва не откусили?!

– Тем, что ты сражался с мертвяками и выжил, дурень, – фыркнула Жолка, сейчас следившая за костром вместо Ольги. – Всем подвигам подвиг будет. Девки ещё и пожалеют – вдруг тебе, убогому, и чего поинтереснее отгрызли?

– Типун тебе на язык! – рассердился было дружинник, но тут же взвыл: Ольга плеснула зелье прямо на кровоточащие следы укусов. – Ай, что ж дерёт-то так?! Аж до костей!

– Трупной гнилью хочешь заболеть? – подняла ведьма брови. – Нет? Вот и терпи.

Яринка, раскладывавшая принесённые моховиками цветы и травы на отдельные кучки в виде лепестков, стеблей и листьев, только головой покачала.

От усталости ломило спину, но останавливаться нельзя, раненые шли нескончаемым потоком. Благо, погибших на их стороне пока не было. С самыми тяжёлыми помог леший: погрузил их в диковинный беспробудный сон, позволяющий, как оказалось, удерживать душу в теле сколько угодно. Теперь вояки дрыхли, оплетённые корнями и мхом, ну точь-в-точь коряги, с избытком лежащие около любой тропы в чаще. Людей в них выдавали лишь торчащие наружу носы, чтобы не задохнулись.

Чуть выше на тропе так же, вповалку, спали остальные ведьмы. Как Ольга и предсказывала, поганый колдун начал звать их сразу же, как закончились стражники и служки. Увы, Рымарь с перерезанной глоткой стал первым, но не последним в скорбной череде его жертв. Ведь для того чтобы удержать сотню умертвий в подчинении, Твардошу нужна была прорва сил.

Но лешаки и сами себя в обиду не давали, и дружинников защищали, и тогда подлец начал звать заклинанием колдовок. И дурные бабы, едва заслышав хозяина, молча встали и пошли к раскуроченному подворью, на котором кипела битва не на жизнь, а на смерть. Если бы не помощь лесного владыки, связавшего ведьм порскнувшими со всех сторон побегами лапчатки, никто бы не смог их остановить. А так… двадцать ударов сердца – и лёг в высоких травах у тропы ещё с десяток накрепко заснувших «колод», затянутых мхом от макушки до пяток.

Только Жолка держалась, хоть и с трудом. Белки светлых глаз налились красным, на лбу то и дело выступала испарина. Ведьма бормотала под нос ругательства и всё чаще прикладывалась к кувшину с остатками хмельного.

– Хватит пить, – подала голос Ольга, как раз закончившая перевязывать постыдные раны дружинника тряпицами, пропитанными травяной мазью. – Рука дрогнет, и испортишь зелье.

– Отчепись, – вмиг окрысилась та. – Вот прилепилась, как банный лист к заднице! Не на твои же пью!

И добавила уже потише, но с обидой:

– Будто не знаешь, что с хмелем легче! С ним хоть в башке туман. А иначе затылок ломит, мочи нет терпеть. Зовёт он меня, гнус кровопийственный. Видать, остальных не дозвался и мною уже не брезгует. Ему-то плевать, кому из нас кишки выпустить. Я так думаю, ежели победит – все под нож пойдём, нас больше беречь незачем. А мертвяки лишь в первые сутки непослушные, дальше закостенеют и всё. И подворье вместо лешаков уберегут от чужих, и по деревням жертв наловят нескончаемое количество, режь – не хочу. А на нас теперь надежды нет, мы ж его предали. Хотя… тебя-то ещё, может, и пожалеет, ты сколько зим перед ним ноги раздвигала.

Ольга побледнела, да так, что нехорошо осклабившийся дружинник, явно желавший ляпнуть скабрезность, прикусил язык.

– Ежели победит и назад к себе вернёт – я удавлюсь в тот же день на воротах. Найду способ до них добраться. И прокляну ещё перед кончиной, чтобы неповадно было.

– А ну цыц! – вдруг раздался с тропы голос дядьки Бориса. – Помирать они мне до срока удумали!

Воевода, весь чёрный от гари и копоти, соскочил в овраг. Ругался при этом, на чём свет стоит – левый сапог нехорошо хлюпал и сочился кровью.

– Ольга, выручай. Дай ещё зелья, что кровь в жилах затворяет.

– Тебе бы сесть уже, – с сомнением покачала головой Ольга. – Третий раз за ночь снадобье пьёшь, того и гляди сердце остановится. Это ж не медовуха из княжеских погребов, меру знать надо.

– А с медовухой тоже надо, – криво оскалился белыми от боли губами дядька Борис. – Вот хозяина вашего бывшего одолеем, и помирать можно. Зим через двадцать. Дай зелья, не ворчи. Я меру знаю, по чуть-чуть пью. С мужиками поделился, потому и не хватило.

Он глотнул из протянутого сосуда, поморщился, вытер рот и продолжил:

– Колдунишка поганый из сил скоро выбьется, я так думаю. Всё болтается меж небом и землёй, то тебя кличет, то Жолку. Как чует, стервец, что остальные спят.

Жолка сложила пальцы в донельзя похабный знак и показала его в сторону подворья. Воевода этого не заметил, он смотрел на лежащего ничком на земле Стёпку, чья обмотанная тряпицами задница белела в полутьме оврага. Ольга как раз отошла за кусты – проверить, не принесли ли мелкие нечистики новую охапку полезной травы.

Дружинник всё сверлил взглядом покусавшие его головы, что валялись неподалёку – ведьма облила их какой-то едкой жижей, и они сдохли уже окончательно.

– Эй, голопузый, на что ты там пялишься? Надевай портки, битва идёт, некогда прохлаждаться!

– Я знаю, чьи бошки меня погрызли, воевода, – ответил Стёпка, с кряхтением поднимаясь на ноги. – Просто не сразу сообразил, потому и приглядывался так долго. Это помощнички боярина Тихомира, сгинувшие в лесу пять зим назад. Помнишь, три брата у него служили на подворье? Чернявые, вертлявые да паскудные донельзя, девки на них всё жаловались, что проходу не дают.

Рука Жолки, в очередной раз потянувшаяся к кувшину с брагой, застыла в воздухе.

– Ты погляди-ка, и впрямь они! – приглядевшись, хмыкнул дядька Борис. – Вот уж правду говорят – псам пёсья смерть. Я ещё удивляюсь, как сам боярин столько лет небо коптит. По его деяниям уже давно два дубовых столба да петля верёвочная горькие слёзы льют. Его ж Твардош в своё время привёз из самого Зауголья, ходили дружками – не разлей вода. Мы даже подозревали, что он колдуну тогда помог из поруба выбраться, да только как докажешь? Свидетелей у него куча, что в тереме родном в это время был. И никак не может князь его на жареном подловить, и никто не может. Я пытался, когда он на одном из пиров меда хмельного упился и понёс околесицу, мол, знаю секрет один, как бабу ведьмой сделать, важный человек рассказал… Дык потом святые отцы ему сотню поклонов велели бить за дурные речи, и всё на этом.

Жолкино лицо посерело в рассветной хмари.

– И как же? – спросила она вдруг осипшим, будто у мужика, голосом.

– Да ну его, – отмахнулся с досадой воевода. – Даже повторить соромно… Мучить, в общем, её по-всякому мало не до смерти, да так, чтобы жить ей потом не хотелось, а вот убивать обидчиков – очень даже. Тогда, дескать, ведьминская сила проснётся в ней и ко злу обернётся сразу, и эти её стремления умные люди смогут потом во благо использовать.

Он плюнул в сердцах прямо на одну из оскаленных голов, а затем ушёл, поманив за собой Стёпку. Тот подвязал портки, сгрёб валявшееся оружие и пошагал следом.

А Жолка осталась, глядя им вслед и раскрыв рот, как бестолковый галчонок-дуралей.

– Илка, – тупо заморгала она в пустоту. – У ней мамку с батькой лиходеи прямо на её глазах вырезали… С Оксанкиного жениха кожу сняли с ещё живого, а потом порубили на куски и псам скормили… Есенька… Её бабку…

И тогда Яринка кинулась к ней и, уже не чинясь, обняла крепко-крепко. Горло будто драл изнутри железный репей, сплошь покрытый острыми колючками.

Вот оно как. Безвинные девки, которым не повезло родиться с колдовским даром, пусть и спящим до поры до времени в крови. И против них заклинатель, нахватавшийся силы от умученных потусторонних существ и способный учуять их, как злобный хищник лопоухого зайчишку, едва отвалившегося от мамкиной титьки и в первый раз вышедшего на поиски взрослой еды.

И нет ведь, не пошёл по следу сам, давая жертвам хоть малейшую возможность выиграть схватку. Не стал увещевать и заманивать дурёх льстивыми посулами, как Ольгу. А просто подослал ко всем свору покорных шелудивых псов, которые уродовали, насиловали и калечили. Ломали самое чистое, что было в их жизнях. Отнимали самое дорогое.

А потом уже собирал то, что от них осталось, по оврагам, буеракам да пепелищам. Вкладывал в руки нож и направлял к обидчикам. Что им с подельником-боярином какие-то помощники? Горло вскрыть да на злые чародейские дела пустить – уже польза. А негодяев на свете с избытком. Их земля не пашет и не сеет, сами родятся, убивай – не хочу, меньше всё равно не станет. Покажи кошель с серебром – на любую подлость согласятся.

– Будь ты проклят, – шептала Яринка, вновь сама того не замечая. – Будь ты проклят, погань нечистая…

Жолкина рука медленно, словно нехотя, поднялась и огладила её плечо.

– Ну, нечего, нечего болтать такое. Не ляпай то, о чём потом пожалеешь.

Яринка вцепилась в ведьму ещё крепче.

– Дар сказал, что боярина Тихомира лес изничтожит, если людскому суду он неподвластен. Я самолично владыку здешнего попрошу, чтобы за всех вас отомстил! – затараторила она сбивчиво. – И колдуна поганого, по наущению которого это всё делалось, накажут по совести… Не князь, так здешние лесные! Он их столько умучил-поуродовал за эти годы!

Ведьма только усмехнулась молча. И продолжила гладить Яринку по плечам и спине, и от её нехитрой и неожиданной ласки та вдруг почувствовала, как расслабляются задубевшие мышцы, как становится легче дышать. Как наливаются приятной тяжестью предплечья, ладони, кончики пальцев на руках. Как в животе, будто в округлом глиняном сосуде, начинает играть золотым и янтарным жидкий мёд, стекает вниз по бёдрам и коленям, делая их мягкими и податливыми, словно у тряпичных кукол, которых им с Варькой шила в детстве покойная матушка.

Мягких, неподвижных, с нарисованными углём глупенькими личиками. Крути их хоть в какую сторону – и слова не скажут, потому что внутри не кости да живая плоть, налитая могутой, а старые тряпки…

Яринка охнула и запоздало дёрнулась, но бесполезно. Тело обмякло, осело бестолково на траву, налитое чужеродной янтарной сладостью, от которой отнялись не только руки и ноги, но и язык вдруг стал ощущаться во рту чем-то неповоротливым и совсем лишним.

– Хорошая ты девка, зря я на тебя взъелась вчера. Дурная только, наивная. Бабка тебя в детстве не учила, что нельзя ведьм жалеть, ибо мы есть служительницы диавола и ждут нас на том свете раскалённые сковородки в геенне огненной?

Жолка усмехнулась почти что ласково, но от её улыбки Яринку почему-то кинуло в дрожь. С таким выражением лица люди обычно делали две вещи: шли на убийство или на верную смерть. И никакие раскалённые сковородки с рогатыми бесами их бы не испугали.

Потому как обычная земная жизнь оказалась для них страшнее всех на свете адских мучений. И ничего, как-то ведь жили, терпели. И там потерпят, в первый раз, что ли?

Ведьмина рука коснулась Яринкиного пояса с ножнами, сжала пальцы на рукояти, оплетённой старенькой потёртой кожей. Заря, занимавшаяся над лесом, осторожно заиграла ещё слабенькими, новорожденными солнечными лучами на лезвии бабкиного ножа, отчего оно вдруг налилось ржаво-красным.

Будто кровью.

– Живи, девка, – тихонько сказала Жолка, глядя куда-то мимо Яринки. И ни один самый ласковый рассвет не смог бы рассеять мрак, что заполонил собой всё её нутро и теперь отражался в огромных глазищах. Тьма светилась в них. И обречённость. – Живи долго. Дочку ежели родишь – назови в память обо мне, пусть хоть она будет счастлива…

Жолка провела себе ладонью по лицу, словно смахивая невидимую пыль, и усмехнулась горько.

– Хотя, нет, не вздумай. Правильно главный ваш говорит – собаке собачья смерть. Жила я хуже пса шелудивого и сдохну так же. Не хватало ещё дитёнку судьбу мою вобрать вместе с именем.

Три удара сердца – и колдовка бесшумно исчезла среди можжевеловых кустов, только ветви ей вслед качнулись. А Яринка осталась лежать в овраге, дурной головой почти в затухающем костровище. Только и оставалось пялиться мокрыми глазами в небо и натужно мычать, надеясь, что Ольга вот-вот вернётся.

Так оно и получилось. Сразу с двух сторон показались Ольга, несущая охапку травы, и Комель, на которого опирался, с трудом переставляя ноги, ещё один молодой дружинник. Лицо его было залито кровью.

– Тюкнули по шлему, вроде не сильно, но содрали большой лоскут кожи, – пояснил лешак на ходу. – Надо залепить чем-нибудь. А то прямо в глаза льёт, того и гляди, кого-то из своих зарубит сослепу… Яринка, а ты чего лежишь?

Ольга оказалась сообразительнее. Один мимолётный взгляд – и ведьма, громко охнув, бросила траву на землю и кинулась к ней. С силой вдавила одну ладонь Яринке в живот, вторую положила на лоб. Забормотала что-то себе под нос, заунывно и на одном дыхании.

И сладко-медовые оковы, не дававшие даже пошевелить пальцем, вдруг исчезли в один миг. Яринка с криком вскочила с земли.

– Жолка… ушла! – закричала она, захлёбываясь слезами. – Нож у меня забрала, а саму заклятием оморочила, чтобы под ногами не путалась… Узнала, что колдун с боярином поганым дружил, и это по его наводке головорезов подослали ко всем ведьмам, чтобы те потом…

Ольга не дослушала – выругалась не хуже пьяного дружинника и стукнула кулаком по бревну, лежащему у костра. Затем подняла бешеные глаза на Комеля.

– Заживительная мазь в плошке из янтаря, чистые тряпки – в самом большом мешке. Сами справитесь, не дети малые. Скоро разбитые коленки ко мне перевязывать притащитесь, совсем уже стыд потеряли! Яринка, за мной!

Дважды повторять не пришлось.

Да, воевода наверняка потом будет гневаться. Им бы раненых пестовать, сидя в укромном месте, – а вдруг принесут кого со вспоротым брюхом или отрубленной рукой? Ведь некому больше, они вдвоём остались на лекарском хозяйстве. До Варьки с Иваном версту бежать, не меньше.

Но сейчас Яринку не остановили бы никакие доводы разума. Она мчалась за Ольгой прямо через кусты и бурелом, спотыкаясь и едва не падая.

Крики и лязг стали они услышали ещё на подходе. Затем в ноздри бросилась вонища от костровой гари. А едва добежали до края пригорка, как увидели внизу подворье, усыпанное обрубками мертвяцких конечностей и голов вперемешку с тлеющими брёвнами из частокола. И в этом месиве по колено в крови бились с нечистью дружинники и лешаки. Яринка невольно замерла, пытаясь разглядеть Дара.

Ольга встала рядом, тяжело дыша.

– Не догоним, она внутри уже, через лаз в каморку стражей прошла… Она ж каждый укромный отнорок тут знает, шлёндра гулящая! Сейчас Твардош ей кишки выпустит, как Рымарю и остальным, и снова мертвяков в бой отправит. Их же пока на лоскуты не покрошишь, не уймутся, вливай да вливай новую силу, пропуская через себя. А Жолка не сможет вреда ему причинить, на ней заклятие, как и на всех нас. Если попытается – с ума сойдёт…

Яринка сглотнула слюну… Она-то отлично помнила, какими глазами смотрела на неё Жолка перед уходом. Что ей заклятие, калечащее рассудок, если колдун с сообщниками сделали это ещё раньше безо всякой ворожбы?..

– Ольга, – Яринка не узнала собственного голоса, тусклого и бесцветного. – Можешь… показать?..

Ведьма торопливо кивнула, щёлкнула пальцами, высекая золотистую искорку. Та с гудением поднялась над её ладонью, выпустила крохотные стрекозиные крылышки, взмыла в воздух и исчезла в сосновых ветвях.

Ольга же крепко-крепко сжала Яринкину ладонь.

– Закрой глаза и смотри. И слушай внимательно.

Сначала не было ничего. Затем крики и лязг за деревьями вдруг вонзились в уши, да так, что заломило голову изнутри. Яринка стиснула зубы, не давая подступившим страхам совладать с собой.

Золотая стрекозка шмыгнула сквозь дымовую завесу, увильнулась от летевшего в её сторону сучка, явно обломанного с лешачьей конечности, смешалась с искрами от полыхнувшего сбоку пламени и взмыла в самую вышину. Туда, где висел в воздухе Твардош, и казалось, что он попирает пыльными сапожищами верхушки сосен, стоявших вровень со скалой.

Он посерел и осунулся ещё больше и теперь выглядел как глубокий старик. Шутка ли – мертвяков питай, в бой идти заставляй да при этом в воздухе держись, словно птица, только без помощи крыльев! Скольких стражей и служек он посёк, чтобы их предсмертным ужасом, их жизненной силой напитаться? Десятка три, не меньше – Яринка видела их окровавленные тела, что валялись грудой в коридоре с огромными окнами, где жила раньше Ольга.

Сейчас же у одного из них стояла Жолка. Она смотрела на господина, стыдливо оттягивая рукава рубахи, чтобы спрятать в них ладони, запачканные травяным соком, и рассвет окутывал её бледное лицо нежно-розовым сиянием, убирая следы усталости и разгула. Колдун выглядел… как колдун, тот самый злодей из страшных бабкиных быличек. А вот ведьма походила на девицу в самом расцвете – из тех же сказочек, в которых героини попадали в плен к негодяям самого низменного пошиба, а после надеялись на чудо. И на героя, что их спасёт.

Жолку выдавали глаза. Не осталось в них надежды ни на чудо, ни на героя. Но Твардош не привык присматриваться к глупым бабам, чью силу он собирал и использовал. Поэтому он рассмеялся – хрипло, торжествующе.

– Пришла-таки, дрянь непокорная. Битый час тебя зову. И остальных.

– Так не осталось никого, милостивый господин Твардош, – непривычно тоненьким, почти дитячьим голоском отозвалась Жолка. – Лес всех забрал… Одна я выбралась. И к тебе сразу.

Колдун кивнул в ответ – чуял, что ведьма ни капли не врала сейчас.

Просто не договаривала.

– Похвально. Иди сюда. Можешь взлететь или умения не хватит? Ладно, протяни руку, я тебя подниму.

Жолка чуть помедлила, затем скромно потупилась.

– А ты сделаешь меня потом главной над всеми колдовками, как врага одолеем? Ольга ведь больше не с нами.

– Сделаю, сделаю, – Твардош нетерпеливо отмахнулся от её слов, как от назойливой мухи. Зачем ему слушать бредни, которые он не собирался исполнять? – Шевелись давай.

Миг – и ведьма взлетела, едва заметно перебирая ногами в воздухе. Твардош ждал, и по лицу его, изъеденному глубокими морщинами, расползалась довольная ухмылка. Наконец-то. Сейчас он возьмёт жизнь дурёхи, в чьей крови кипит чародейский дар, умноженный ненавистью, – и армия мертвяков пойдёт в битву с новой силой. А остатков ему хватит дотянуться до воеводы и остальных.

Лесное войско и княжьи люди лишь теперь сообразили, что вот-вот случится беда.

– Жолка, не надо! – завопил кто-то из толпы. Кажется, Дар.

– Держать строй! – а это уже рёв дядьки Бориса. – Щиты вперёд!

Ведьма их не слушала. Она встала рядом с Твардошем, будто под ногами оказалась твёрдая почва. Прильнула к нему, как к родному, обняла крепко-крепко. И Яринке показалось, что здесь, на высоте, даже сам лес затих. И лишь едва слышный шёпот носился меж неподвижных сосновых макушек. Будто деревья… разговаривали? Выжидали чего-то?

Колдун положил ей ладонь на шею аккурат под самым подбородком. Пальцы его почернели, ногти вытянулись и заострились. Надавит посильнее – долго ли умеючи? – и захлебнётся глупая ведьма кровью из разодранного горла.

И не удержался, спросил с усмешкой.

– Любишь меня, Жолка? Крепко любишь своего господина?

– Крепко, – отозвалась Жолка, скользя ладонью, укутанной в рукав, по его тощей спине. – Никакой жизни ради тебя не пожалею.

Тот оскалился ещё злораднее…

И с харканьем выпучил глаза. Из разинутого рта плеснула струйка крови.

Ведьма, вцепившись свободной рукой Твардошу в плечи, выдернула из его спины нож бабки Агафьи и вонзила чуть ниже, а потом ещё и ещё. Нет, не испачканные пальцы она кутала в рукава. Но откуда колдуну, который никогда не вглядывался внимательно в своих холопов, было это знать?

Сегодня наставник мог по праву гордиться ею – работу Жолка выполнила чисто. Жаль, гордиться было уже некому – Твардош, иноземный заклинатель, алхимик и убийца, четверть века державший в плену владыку здешних лесов, разжал руки, навалился на обхватившую его ведьму… и оба рухнули вниз.

Кажется, Яринка закричала, и тем самым сбила Ольгино заклятие. Очнулась бегущей со всех ног на раскуроченное подворье колдуна. Съехала с пригорка на собственном заду, подхватилась с земли, не обращая внимание на изгвазданные в глине и мхе портки. Как не споткнулась о корягу и не переломала ноги – одним богам известно.

Она лишь видела, что Жолка падает вслед за Твардошем с высоты двух поставленных друг на друга княжьих теремов, безучастно и безвольно, будто мёртвая. Как полоскается на ветру белая рубаха – саван, который вот-вот окрасится кровью. И кричала изо всех сил, просила задравших головы лешаков подхватить несчастную, ведь могут же, ведь Дар вызывал в Листвянке ветер!..

И ветер действительно налетел, да такой, что никто не удержался на ногах. Мертвяков, ставших вдруг неповоротливыми и очень медлительными, и вовсе раскидало в разные стороны. И сама Яринка, едва сделав два шага, рухнула на колени, прикрывая голову руками. Шутка ли – брёвна да сучки тяжеленные прямо над головой свистят!

Но странное дело – колдун и ведьма разлетелись при падении в разные стороны. Истекающего кровью Твардоша ураган подхватил и с размаху впечатал в стену собственных же каменных хором. По ней он съехал в растущие внизу кусты, где и остался лежать неподвижно.

А Жолку ветер раскрутил практически над самой землёй, пронёс через всё подворье, подбросил ввысь и уронил в сплетение ветвей, словно в чьё-то огромное гнездо.

Или в подставленные руки такой величины, что ими хватило бы прикрыть телегу вместе с лошадью.

Леший стоял среди сосен, подпирая макушкой небеса. То ли дерево, то ли человек – как отличить? По шершавому телу-стволу бежали смоляные капли. От него пахло хвоей, прелой листвой, грибами и цветущими полянами, прогретыми солнцем до самой земли.

По толпе пронёсся шепоток: не только дружинники, но и проклятые лешаки впервые видели здешнего владыку, силой которого питал их колдун. Благо крика никто не поднял. Чего бояться-то после оравы посечённых в капусту мертвяков?

И всё же Яринка оказалась единственной, кто рванул к нему без малейшего опасения. Замерла у ступней, покрытых корой и меленькими корешками.

Леший наклонился ниже и вытянул вперёд руки, на которых лежала сомлевшая Жолка – всё же ударилась, падая с высоты. Рубаха её, задранная с самых бёдер, зияла дырами да прорехами, по ногам расползались синяки и царапины.

Яринка не решилась взять её за руку. Побоялась, что рука та окажется холодной, как лёд. Мёртвой.

Вместо этого тихонько, про себя, задала мучивший вопрос. И ответ не заставил долго ждать.

– Я мог бы забрать вашу ведьму в чащу, где невыносимую боль её разделят на куски и сожрут мавки, – зашелестело в голове. – Где кровь её остынет, как речная вода, а сердце, давно надорвавшееся от горя, прекратит не только биться, но и болеть. Где она вернёт себе смелость и свободу, и сама станет опаснее любого лиходея. Где ей не понадобится человеческий разум, способный лишь хитрить, лукавить и изворачиваться.

Яринка стояла, кусая губы, – у самой сердце в груди болело, да так, что казалось, вот-вот лопнет.

Лесной владыка вздохнул печально и ласково, и казалось, на его грусть отзывается весь бор вокруг. Зелёные побеги порскнули со всех сторон, заскользили по неподвижному телу Жолки, скрыли широкими листьями синяки да ссадины, укутали грудь, хорошо видную сквозь клочья рубахи, легли на закрытые глаза.

– …Но не хочет она. Помереть хочет, а частью леса моего стать – нет. Даже надорванным своим сердчишком всё равно продолжает тянуться к людям.

Земля у Яринки под ногами загудела, закачались-заскрипели сосновые ветви со всех сторон.

– Потому и не могу я её забрать.

– Так ей заклятие рассудок повредило, – с трудом прошептала Яринка. – Как жить среди людей в безумии?

Новый порыв ветра пронёсся над подворьем колдуна, и дрогнула земля, и сзади кто-то наконец ахнул от испуга. А леший вдруг распахнул глаза, что полыхали не хуже солнца в небесах.

– Уж как-нибудь проживёт. Нет на свете полотна, которое нельзя было бы заштопать, сама же знаешь. Там подрезать, там заплатку наложить… Может, и лучше прежнего выйдет! А ты запомни – весь мир на плечах не удержишь и всем не поможешь, как бы ни хотелось. Девка ты отважная, но хрупкая, о себе подумать пора. И дух перевести. А то и до дому жива-здорова не доберёшься.

И с этими словами на плечи и голову Яринке словно легла невидимая, но тяжёлая подушка. Руки и ноги налились свинцом, веки слиплись, в голове зашумело. Она сама не поняла, как очутилась лежащей ничком на земле.

Лес снова пел ей без слов, и качал на невидимых волнах, и гладил по щекам пушистыми колосками мятлика. Солнце ласкало ей окаменевшие от усталости плечи, касалось лба сухими губами, ласково дуло в макушку, вытирало слёзы, текущие по щекам – уже в который раз за сегодня? И не было сил даже открыть глаза.

– Спи, счастье моё, – вдруг шепнуло солнце голосом Дара. – Спи-отдыхай.

И обессилевшая Яринка послушно провалилась в пуховое облачко, окутавшее её со всех сторон.