Глава 9 · Два пленника

Щербатая каменная лестница уходила в стылую темноту. Яринка потрогала первую ступеньку ногой и ойкнула – мокро и скользко. Того и гляди, навернёшься и покатишься кубарем, а в самом низу и шею сломаешь. И ухватиться не за что, ни перил, ни чёрта лысого. Решётка с поломанными замками и Комель остались за поворотом.

Она вздохнула, перекрестилась и, поворачивая ступню боком, вдавила ногу в следующую ступеньку. Стоять прямо. Не цеплять склизкий край, чтобы не соскользнуть в пустоту. Не уронить котомку с одёжей и факел. Не хлюздить – сквозь слёзы не видно ловушек. Не топать – Комель же говорил, что в подземелье водятся всякие твари. Лишь бы дойти благополучно туда, где держат Дара! А там уж видно будет. Главное – дойти. Освободить, одеть, помочь обратиться в лешака, чтобы тело зажило.

«Освободить, одеть, помочь оборотиться, – тяжело бухало в ушах, пока Яринка спускалась, держась за стены. – А вдруг не подземелье это вовсе, а вход в саму преисподнюю к диаволам рогатым?»

Во рту вмиг пересохло от страха. Но она стиснула зубы и продолжила ползти вниз. Ничего. Слизни с бабкиного огорода тоже медленные, а капусту за три седмицы повыедят, если их не собирать и не уничтожать. Чем она хуже? «Поспешай медленно», – говорили предки, и теперь Яринка прекрасно эту поговорку понимала. Тут быстро и никак – соскользнёшь и рухнешь, все кости на ступеньках этих треклятых оставишь. И как здесь охрана ходит? Колдун-то летает, небось. А Дара? Как же Дара сюда несли? Может тоже… сбросили?

Нога её, наконец, ступила на пол, такой же мокрый и склизкий. Зубы невольно забили чечётку – по ногам неприятно тянуло сквозняком. Яринка плотнее запахнулась в кожух, прижала котомку с одеждой к груди, чтобы согреться.

– Куда дальше? – шёпотом спросила она.

– Туда, вестимо, – Михрютка, вновь ставший видимым, высунул головёнку из рукавицы на поясе и махнул тоненькой лапкой. Скудного факельного освещения хватало лишь на небольшой пятачок под ногами, а дальше коридор уходил в непроглядный мрак. – Оттудова несёт человечиной… и живой, и дохлой.

И осторожно погладил её по руке.

– Хозяюшка, ты зелье-то ведьминское выпила?

– Выпила, – с досадой скривилась Яринка. – Не помогает оно. Я попыталась взлететь, чуть глаза от натуги не лопнули. Так бы спустились без хлопот, ноги не били.

– Может, условия какие надобно соблюсти? – моховик задумался. – Я в ихних колдунских делах не шибко силён, но сдаётся мне, не всё так просто. Это ж не брага, чарку махнул в себя да сразу окосел.

– Конечно, условия есть – быть ведьмой! По крови или обращённой, как Жолка. А я кто? Простая деревенская девка. Правильно колдун сказал – малограмотная и неумная, – Яринка сердито отмахнулась. – Ладно. Пошли.

Вдруг из темноты донеслись едва слышные мужские стоны. И столько в них было невыносимого отчаяния, что она подорвалась с места, как ошпаренная.

– Дар!

Но Михрютка тут же ущипнул её за запястье.

– Нельзя! – зашипел он. – Это не хозяин! Это чудища здешние с пути тебя сбивают, на гибель заманивают!

Яринка остановилась, вновь едва не плача. Стоны раздавались то впереди, то из-за спины, то сбоку, из отнорка, в котором пахло гнилыми тряпками. Вздрогнула – показалось, что её окликнули по имени.

– Дар? – неуверенно спросила она в пустоту.

– Я здесь, ягодка, – прошелестела темнота его голосом. – Плохо мне, помираю, колдун рёбра переломал, ноги искалечил, мочи нет терпеть… Помоги!

Яринка охотно помогла – трижды перекрестила угол, из которого доносился голос, бормоча под нос молитву.

– Люди с поломанными рёбрами так ловко языком не ворочают! – рявкнула она зло, когда в ответ раздалось карканье, мало похожее на воронье.

Факел в руках ходил ходуном. Тьма плескалась по стенам коридора, как живая, шелестела прямо в уши, лопотала разными голосами. Плакала старая Агафья, кряхтел дед – упрашивали вернуться. Сердито шептала матушка – попрекала непутёвую дочку, что бросила стариков одних, а теперь бестолково сгинет здесь, во мраке.

– Кто их накормит да обиходит? – зудело прямо над ухом. – Кто подаст воды, когда они слягут окончательно от непосильного труда? Кто растопит печку в холодной и пустой избе, если в живых не останется ни той, ни другой внучки? Всё из-за твоей глупой любви…

Яринка лишь стискивала зубы крепче, продолжая брести вперёд. Заставляя себя прислушиваться не к гомону тварей из темноты, а к Михрюткиному сопению. Моховик ехал в рукавице, как богатая невеста в свадебном возке – в мехах да шитых нарядах по самые уши и, знай, озирался по сторонам.

Это её и подвело. Заглядевшись на дружественно настроенного нечистика, она пропустила появление другой твари, злобной. Подняла голову, когда почуяла впереди движение вкупе с дуновением ветерка…

Она даже не разглядела чудище как следует. Мелькнула здоровенная пасть с клыками, с десяток лап, белёсые глаза снулой рыбины. Заорала, прянула назад, споткнулась, рухнула оземь. Хорошо, догадалась до этого котомку за плечо перевесить, она-то и смягчила падение. Факел улетел в сторону, Яринка рывком перекатилась на живот, не обращая внимание на Михрюткин вопль, – если огонь погаснет, её ничего уже не спасёт. Протянула руку, задевая камень, что торчал посреди пола, как последний зуб во рту глубокой старухи.

Пальцы коснулись факельной деревяшки как раз в момент, когда пол вдруг разъехался в стороны и Яринка с визгом ухнула в пустоту. Желудок скрутило, подступила тошнота. Факел, кувыркаясь в воздухе, полетел следом и через десяток ударов сердца стукнулся о камни внизу.

И тогда Яринка осознала две вещи.

Первая – пол над её головой вновь сомкнулся, отрезая единственный знакомый путь к отступлению, но вместе с рыбоглазым чудищем. И вторая – факел упал на землю раньше неё, хотя был раз в десять легче. А это значило, что…

– Я лечу, – просипела она онемевшими от пережитого ужаса губами. – Я не падаю! Михрютка!

Моховик не отозвался – он смотрел вниз, тихонько попискивая. Рукавица ходила ходуном от дрожи, видать, тоже успел напугаться до икоты. Хотя ему-то чего, он же нечисть. Нечистики-то не помирают, как люди, они живучие, сам Твардош говорил…

Яринка сама присмотрелась к творившемуся внизу и едва не заорала вновь. Факел почему-то не затух при падении, а продолжал тлеть, и в скудных отблесках пламени были видны змееподобные тела, кишащие на полу. Чёрные, гладкие, каждое толщиной с мужицкую ляжку, не меньше. Пламя потрескивало, и кто-то из тварей то и дело вздрагивал, задевая его хвостом. Но никто не шарахнулся далеко в стороны, как делали обычные звери при виде огня.

Твари были заняты – они толклись, будто угри в тесном ведре, над кусками исторгнутой Яринкой трапезы. Вот одна подняла плоскую бугристую головёнку, обтёрла морду длинным языком, смахивая внезапно свалившееся с небо лакомство в пасть, и Яринка поспешила поднять глаза.

Как ни странно, здесь оказалось светлее, чем наверху. Стены едва уловимо мерцали, и от этого хорошо была видна неглубокая, но широченная яма, не меньше залы для танцев, через которую они проходили. Яма полнилась жирными змеюками с уродливыми шишковатыми головами. Но сколько бы их ни было, а человеческие кости, валявшиеся то тут, то там, твари хоть и обглодали, но окончательно пожрать не смогли. Вдобавок Яринка хорошо различала и грязные тряпки в углу, бывшие когда-то женскими рубахами, и валявшийся рядом с ними кафтан, в котором одна из гадин свила целое гнездо со змеюшатами…

И лешачьи рожки, торчащие на одной из черепушек с пустыми глазницами.

У Яринки пересохло во рту. Она смогла лишь дёрнуть Михрютку за шапку, тыча пальцем в увиденное.

Моховик её понял и покачал головой.

– Нет, той шкилетине поди зим пять уже, кости аж обтёртые до блеска гадючьими языками. А хозяин жив. Он где-то там, я чувствую.

И кивнул на неширокий просвет с узорчатой аркой в противоположной стороне пещеры. Яринка, недолго думая, взмахнула руками, будто загребая толщу воды, и медленно поплыла вперёд. Удивительно, но лететь оказалось почти так же тяжело, как и перебираться через реку.

Твари внизу провожали её заинтересованными взглядами. Одна даже попробовала оттолкнуться от пола и допрыгнуть до вожделенной добычи, но сорвалась и с громким шлепком ударилась о каменный пол. Там и осталась, щерясь безгубой пастью на остальных гадин.

Но потихоньку-полегоньку Яринка добралась до просвета. Взмахнула ладонями снизу вверх, словно отталкиваясь от невидимой подушки над головой, и встала на каменистый пятачок практически под аркой. За ней начинался ещё один коридор, для которого колдун не пожалел и трёх масляных ламп. Явно заговоренных – пламя хоть и билось от сквозняка, словно рыба в сетях, но не гасло.

Край коридора, непривычно низковатого, уходил дальше в темноту. Куда именно, Яринка приглядываться не стала. Гораздо больше её занимали решётки, вмурованные в пол и потолок по обе стороны неширокого прохода. Они разделялись стенками из кривой каменной кладки, толкни любую – и она осыплется на другую сторону.

Но толкать здесь было некому – почти все клетушки пустовали. В одной будто в насмешку стояло поганое ведро, изъеденное ржой. Мисок, в которые наливали бы воды или похлёбки для узников, Яринка так и не увидела.

В самой последней темнице на ворохе нечистых тряпок ничком лежало полуобнажённое мужское тело. Вытянутые руки, прикованные цепями к стене, одно запястье вывернуто под неестественным углом. Лохмотья, оставшиеся от рубахи и портков, были пропитаны кровью, спина и ноги расцвели здоровенными кровоподтёками. Били батогами, поняла Яринка, и от злости потемнело в глазах.

Пусть. Самое главное она всё равно разглядела – в слипшейся копне чёрных волос густо серебрилась седина. Яринка зашаталась и едва не упала, но успела ухватиться за край одной их решёток, да так и поползла вперёд, перебирая прутья дрожащими от волнения руками.

Засов брякнулся о камни, дверь в темницу со скрежетом распахнулась. Дар не пошевелился, только тихонько застонал.

– Дар, – дрожащим голосом позвала она. – Дарушка…

И вот тогда он дёрнулся и зарычал: зло, отчаянно, давясь кровавой слюной.

– Будь ты… проклят… Твар… тварина… Не лезь… в голову… Нет её тут… не скажу…

– Дарушка! – Яринка упала рядом с ним на колени, едва не захлёбываясь плачем. – Михрютка, давай разрыв-траву! Я ладонь порежу, пусть врастает…

– Не надо ладонь, сам справлюсь, – моховик выскочил из рукавицы, уцепился лешаку в волосы и пополз, как заправская букашка до самого затылка. – Хорошо хоть голову не проломили, окаянные. Ничего, хозяин, ничего, потерпи малость…

Моховик лепетал тоненько, как заботливая матушка с болеющим дитятей, и Яринке сразу стало стыдно. Она ухватилась за цепи и чуть приподняла, чтобы Михрютке было удобнее залеплять склизкие от крови кандалы растёртыми листьями. Так старался, что показалось на миг, будто кочедыжник вот-вот вспыхнет в его снующих туда-сюда ладошках. Но нет, трава только обильный сок пустила.

Что он там шептал над проклятой сталью, запирающей не только пленника, но и колдовскую мощь в его жилах, Яринка не расслышала. Но вот соскользнула на пол одна цепь, затем вторая, и от этого звука она будто всколыхнулась. Живо подхватила жениха под затылок, прижала к губам баклажку.

– Дар, Дарушка, выпей воды хоть глоточек…

Напрасно, вода выливалась из перекошенного от боли рта. Ласкового, сладкого, целовавшего её так, как и в сказках не бывает. Сейчас губы обметало белым налётом, а сами они словно одеревенели. Как и одеревенело у самой Яринки нутро – тоже от боли, а ещё от накатившего отчаяния.

Они такой путь проделали, все ловушки прошли, от колдуна сбежали – и ради того, чтобы обнять Дара напоследок перед кончиной?!

– Превратись в лешака, хозяин, – тихонечко бормотал Михрютка. – Ты ж можешь, ты вона какой могучий, столько вытерпел, и смотри, хозяюшка за тобой пришла, и я пришёл, и цепи зачарованные мы сняли. Ну не могёшь же ты помереть, мы столько натерпелись, чтобы тебя вытащить, и одёжу принесли тёплую, вона полная котомка, ну давай же…

Дар его услышал. Сипло выдохнул, с протяжным полустоном-полурыком опёрся на локти, закашлялся, разбрызгивая по сторонам кровяные сгустки. Затем мотнул головой – и волосы его стремительно начали белеть. По коже, как по старому пню, поползли моховые строчки, чуть замедляясь там, где на их пути встречались порезы или кровоподтёки. Обволакивали разорванную плоть, заполняя её новой живой тканью, – подумаешь, зелёной да мохнатой, в лесу на деревьях и не такое можно увидеть. Сглаживались отеки да бугры из-под батогов, выравнивались переломанные запястья и ноги.

Дар с кряхтением поднялся на четвереньки, затем опёрся на колени, посмотрел на Яринку глазами, в которых словно сияли болотные гнилушки. Снова бледный, едва не до синевы, и копна волос на плечи упала такая же белая.

И он первый же отвёл взгляд.

– Зачем явилас-с-сь? – прошипел он, как в первую их встречу в лесу. – Я вс-с-сем богам молилс-ся, ш-штобы тебя не наш-шли, а ты… Неужто жизнь не мила?

Но теперь Яринка понимала, что за его колкими словами стоит смертельная усталость, а ещё тревога. Не за себя – за неё. За девку, которая страшно рисковала и собой, и близкими, только бы спасти жениха.

– Дурак! – заплакала она разом от обиды и облегчения, уткнувшись лбом в плечо, пахнущее древесной корой и папоротниками. – Как есть дурак! Лучше спроси, зачем мне жизнь без тебя!

Михрютка взобрался на хозяйское колено с другой стороны, тоже прижался к боку, как ласковый котёнок. Дар замер, обдумывая услышанное, затем обнял её – осторожно, едва касаясь. Словно переживал, что Яринка снова его испугается.

– С-счастье моё, – прошептал он чуть слышно, уткнувшись ей в волосы. – Прос-сти. Я же о тебе бес-спокоюсь. Пропадём тут в подземелье оба…

– Не пропадём, – Яринка быстро вытерла рукавом зарёванное лицо и уже сама обхватила Дара за локти. – Нас скоро вызволят, хороший мой. Отец твой с дружиной уже сюда мчатся, Варька с Иваном и Пеньком к нему поехали, а я сюда. Ни верхом, ни пешком, ну и дальше, как ты рассказывал. Ведьмы нам помогут…

И осеклась – Дар вытаращился на неё, будто видел в первый раз.

– Отец?.. – растерянно моргнул он.

– Отец, Дарушка, – Яринка не выдержала и заулыбалась, продолжая всхлипывать. – Ты Мстиславский, сын древнего воинского рода. Батюшка твой – воевода Борис, а матушка – степнячка Сылу, сестра хана Бузулека… Тебя и впрямь любили, родной! И очень по тебе тоскуют, дядька Борис недаром говорил, что лес наш проклятый, отнял у него самое дорогое…

Дар снова моргнул – и тут его скрючило едва ли не пополам, Ярина едва успела подхватить жениха за живот, давая не упасть носом в пол, а хотя бы встать на четвереньки.

А затем его начало рвать – чёрной жижей, маслянисто-блестящей и несказанно вонючей. Долго рвало, но Яринка, стиснув зубы, крепко держала его под брюшину.

И только охнула, когда он прямо в её руках начал снова оборачиваться человеком. Почернела копна длинных волос, которую Яринка сжимала в горсти, чтобы та не испачкалась. Мох зашевелился, как живой, и тоже схлынул, оставив под собой голую чистую кожу – ни синяка, ни ссадины, ни пореза.

Михрютка, кряхтя от натуги, подтащил к коленям тяжело дышащего хозяина баклажку с водой. Дар осушил её до половины, а затем откинулся Яринке на плечо и закрыл глаза. Она же обняла его крепко-крепко, пытаясь согреть, – кожа под её ладонями была сплошняком покрыта мурашками.

– Дарушка, милый, одеться бы тебе, – зашептала она. – Застудишься…

– Это невидимые цепи колдунского проклятия лопнули, как он про себя узнал, – подсказал Михрютка, трогательно сложивший ручки у груди. – Яд из хозяина весь вышел. Теперь вспомнит всё потихонечку!

– Так он теперь не лешак? – ахнула Яринка.

Дар вместо ответа вытянул ладонь, и дрожащие пальцы вмиг затянуло мхом, который так же быстро сошёл на нет.

– Лешак, – просипел он – горло до сих пор плохо слушалось. – Что за бесовщина? Если проклятие спало, то и сила должна уйти вместе с ним. А я просто в человечий облик вернулся… Ах ты ж трухлявая кочерыжка! Сижу тут перед невинной девицей с голым срамом наперевес!

Он вскочил, пошатываясь, сгрёб котомку, вытряс её содержимое на пол и принялся одеваться. Яринка целомудренно опустила взгляд.

– Не переживай, я тут за полдня насмотрелась всякого, особенно в зале для плясок. Кажется, удивить меня уже нечем.

– Вот потому я и не хотел, чтобы ты сюда приходила, – прогудел Дар из ворота рубахи, пытаясь одновременно протиснуться в рукава. – От такого зрелища вообще ложиться с мужиками расхочется.

– С мужиками – да, – с улыбкой согласилась Яринка, – Мне хватит одного-единственного, который сейчас стоит передо мной. И от него меня ничего не отвратит.

И Дар наконец тоже тихонько улыбнулся.

Он всё ещё был бледен после пережитого. Да и пальцы плохо слушались, умаялся, пока кафтан на рубаху натянул, не позволяя рукавам задраться до локтя. И сапоги обувал, шипя под нос ругательства. Но всё же это был уже привычный Дар – сильный, решительный, отважный. Не позволил ведь ей даже ремешки на сапогах потуже затянуть. Лишь шикнул: «Ягодка, я не дитя малое, сам справлюсь. Ты бы мне ещё нос сопливый вытерла».

– Пора, – вдруг сказал Михрютка, наблюдавший за обоими со странным выражением на крохотном личике. – У нас ишшо тут дело одно.

Он аж приплясывал в нетерпении, дёргая то Дара за портки, то Яринку за рубаху. И всё кивал на выход из темницы – не тот, что с гадами в яме, а противоположный.

– Твардош сам без крайней нужды в ту часть подземелья не ходит, опасно, – помрачнел Дар. – Может, подождём, пока я хоть немного силы подкоплю, чтобы вас при случае защитить?

– Да некогда ждать! – всплеснул ручонками моховик. – Идти надобно! Нет там для вас опасности!

– И что же там?

– Не могу говорить, – Михрютка зажал себе ладошками рот, затем прогудел неразборчиво. – Помру на месте от заклятия колдунского, если ляпну. Сами увидите.

– Идти в любом случае надо, – Яринка поднялась с пола, начала растирать колени, занемевшие от долгого сидения. – На обратной стороне гадов неведомых прорва, некоторые длиной с человека. Я сама пролетела, мне Ольга зелье полётное дала, но двоих не подниму.

– Ольга дала тебе ведьминское зелье?! – не поверил Дар. – Первейшая помощница Твардоша?

– Дала, – подтвердила Яринка и не удержалась, фыркнула: – И никаких зубов у неё в междуножье нет, это Твардош выдумал, чтобы она силу из других мужиков тянуть не могла, только с подружек-колдовок – через ритуалы особые, потому как сам колдун с ними спать брезговал. Она же рождённая ведьма, сильнее других. А остальные такими стали во время большого потрясения, вот как Жолка. Она нам тоже помогла, я тебе всё по пути расскажу…

Так и побрели потихонечку, Впереди Михрютка, затем Яринка и Дар – замыкающим.

Моховик продолжал уверять, что впереди ничего опасного для людского племени нет, однако вёл себя странно. Будто вот-вот сорвётся и побежит вприпрыжку, невзирая на кромешную темень впереди и бросив друзей. Но Яринка решила не заострять на этом внимания. Может, где-то впереди, в самой глубокой норе, томятся в плену и его родичи. И одна у них дорога из темницы – к поганому колдуну на опыты да в бутылку, с распоротым брюхом. Конечно, их тоже надо выручить.

У самой же Яринки после всего случившегося будто тяжеленный камень с плеч упал. Пусть расхаживала в листьях перед сворой озлобленных и голодных до бабьей ласки мужиков, пусть терпела унижения и боялась, пусть видела тошнотворное и срамное, творимое на людях. Ничего. Дар, сейчас сжимавший её пальцы в тёплой своей ладони, определённо стоил всех мытарств.

Она тихонько рассказывала ему обо всём, что узнала, пока новый коридор, уже не освещённый никакими факелами, уводил их ещё глубже под землю. Хорошо, что не было здесь ни сырости, ни коварных каменных выступов, за которыми могли прятаться ловушки, ни тварей, опасных для жизни. А ещё Михрюткина шапка вдруг начала светиться, хоть немного разгоняя кромешный мрак.

– М-да, – протянул Дар, когда Яринка дошла до разговора с Ольгой. – Воистину нет ничего на свете страшнее разгневанной бабы. Что ж, это нам только на руку. А насчёт Жолки… Придумаем что-нибудь. Не захотят люди суд над поганым боярином учинить, так лес его в покое не оставит. Сгинет подлец однажды ненароком, и костей его не сыщут.

А коридор уводил их всё глубже, и вокруг становилось теплее. Яринка расстегнула кожух, смахнула со лба выступивший пот, Дар спустил с плеч кафтан. Михрютка же, наоборот, залез назад в рукавицу на поясе.

– Плохо тут, – пояснил он невразумительно. – Людям хорошо, а лесу…

И Яринка сама увидела сухие пучки мха, застывшие на стенах уродливыми лишайными пятнами. Раньше ни в одном из коридоров подобного не было.

– Мёртвое, – прошептал Дар за её спиной. – В нём вообще нет жизни, я такого ни разу не видал. В обычном лесу даже ссохшееся растение способно перегнить в земле и стать пищей для новых семян. Это же сгодится разве что отравить почву.

Вскоре под потолком появились и трещины. Словно сотни неведомых созданий пытались его проломить и забраться внутрь, но пока что ни одному этого не удалось. Вот одно из мшистых пятен с тихим шорохом осыпалось Яринке под ноги, и она наступила сапогом прямо в ошмётки, похожие на речных червей-волосатиков. Михрютка тут же с визгом нырнул в рукавицу. Сама Яринка застыла на месте, но ничего страшного не произошло. Ни через миг, ни через десять ударов сердца.

– Ты не ведьма! – пискнул едва слышно моховик. – Совсем-совсем не ведьма!

– А ты сомневался? Я ж говорила и не раз, – удивилась Яринка. – А что, это плохо?

– Это хорошо! – отозвался Михрютка с непонятным ликованием в голосе. – Ты и поможешь, выручишь из беды весь лес…

И Дар не выдержал.

– Значит так, – сказал он сердито, кладя Яринке на плечо тяжёлую ладонь. – Ни я, ни моя невеста не сделаем больше и шага, пока ты, нечистая душонка, не признаешься, куда нас завёл и зачем. Потому как мне самому с каждым шагом всё поганее: то виски ломит, то кишки скручивает. Может статься, ещё с половину версты пройдём, и я таки сдохну, как и надеялся Твардош.

– Не сдохнешь, хозяин, – заверил Михрютка. – Мы почти пришли, а ты ещё на ногах. Потерпи уж немного. Потом все спасёмся, и хозяйка, и остальные проклятые, и ведьмы глупые, что злодею доверились… А плохо потому, что душа лесная внутри тебя болит.

– Это какая в кишках-то душа? – нахмурился лешак. – Совсем разума лишился?

– Лесная, и не в кишках, а в брюхе, – моховик со вздохом вновь полез Яринке на плечо. – Часть, что связывает всех проклятых друг с другом, и нас – с вами. Или ты думал, что от колдунишки поганого она идёт, эта сила? Да он бы лопнул, как чирей на заду у Секача, ежели бы попробовал всю её в себя вместить… Смилуйся, хозяин, не мучай. Сам сейчас всё поймёшь.

И в этот миг они как раз завернули за поворот и очутились в низёхонькой круглой пещере. Посади Дар Яринку на плечи и встань во весь рост – она непременно достала бы пальцами до потолка. Вдобавок тут было светло: плотное на вид – захочешь и дотронешься! – сияние струилось ввысь из ямы в самом центре пола. Но удивительное дело – за очерченную угольком границу оно не заходило никак, хотя покачивалось, будто живое. Яринка невольно засмотрелась на диковинку. Красиво! Будто сотни чашечек папорового цвета собрали в кучу, высушили да смололи в сияющую муку, из которой потом сварили густой кисель. Вот он сейчас и колыхался перед вошедшими полупрозрачной стеной.

Однако Михрютка с Даром её восторга не разделяли – первый тихонько постанывал, опять вцепившись ей в косу, второй снова начал бледнеть, держась за живот. Видать, та самая лесная душа не давала нутру покоя.

– Иди, хозяюшка, – умоляюще прошептал Михрютка. – Тебе эта дрянь ничего не сделает и даже не почует тебя, а вот нам и находиться рядом нехорошо…

И Яринка решилась. Раз её саму не пучит и не крючит, а моховик уверен, что иначе им не выйти из подземелья, придётся рискнуть. Она подошла к угольной черте, стараясь не касаться сияющего потока, и встала на цыпочки, чтобы заглянуть в яму.

И от увиденного её махом бросило в жар и холод.

Здешняя яма оказалась глубже, чем та, с гадюками-переростками. Пол её устилал ссохшийся мох, точно такой, как в коридоре. И на этом мертвяцком ковре лежало… Дерево? Человек? И не разглядеть доподлинно.

Тело пленника, запертого в сияющей темнице, менялось едва ли не каждый миг. Вот стрельнули в стороны тоненькие и пушистые, как у смородиновых кустов, корешки – и тут же опали горсткой сухостоя на моховую подстилку. Вот лицо – всё же человек? – исказилось мукой, по ввалившимся щекам и шее поползла кора, а худые руки со скрюченными пальцами, что скребли сейчас пол, подёрнулись желтоватой листвой, которая опала следом за корешками…

Но тут пленник поднял на неё глаза. Огромные, с яркой прозеленью, какая бывает лишь у трав, растущих в заповедных уголках чащи, Яринка сегодня насмотрелась на них вдоволь. И она замерла, утонула в этих глазищах.

В них дышал и жил лес, шелестел лиственными кудрями, качал игольчатыми лапами. В них переливалось синим и голубым летнее небо, краше которого она никогда не видела. Даже в августовские тёплые вечера, когда и солнце, и луна одновременно стояли в вышине, пусть и по разные стороны небосклона, похожего на аксамит для платья сказочной принцессы.

А затем в ушах у Яринки зазвучала песня – без слов, но сейчас они были и не нужны. Так пел лес, качаясь на ветру. Так пел дождь, поливавший иссушенную землю, и она вторила ему, расцветая, давая силу корням, стеблям и побегам. Так пели травы по весне, наливаясь соком.

Так пел Дар, исцеляя Ванькиного пса, – но сила его песни не шла ни в какое сравнение с тем, что Яринка слышала сейчас.

«Это я, – вдруг раздался прямо в её голове скрипучий голос, и перед глазами засияли кудрявые берёзовые ветви, сквозь которые светило солнце. – И это тоже я, – узловатые корни сосен стелились по земле, усыпанной иголками – зелёно-рыжими, как Яринкины глаза. – Всё это я…»

Зелень Комелевой бороды и его рожки. Мох, укутывавший тело Дара, лечивший ему раны, нанесённые проклятым колдуном. Тайные тропы, открываемые ворожбой Михрютки. Трещины в потолке коридора по которому они шли…

Теперь Яринка знала – это древесные корни ломали толщу скал, резались о каменные осколки, истекали липким соком вместо крови, но всё же не отступали. Потаённая сила, что в отчаянии пыталась прорваться под землю, разрушить стены проклятой темницы и увядала под ворожбой, несущей смерть.

И только самое могучее существо в здешних землях жило, несмотря ни на что. Иссушенное, голодное, измученное, уже десятки зим оно против воли отдавало всю чародейскую силу проклятому Твардошу и исполняло его приказы.

«Это заёмная сила. Украденная», – вспомнила Яринка слова Михрютки при встрече с Пеньком.

И поняла наконец, кто был перед ней. И сглотнула, пытаясь промочить пересохшее горло. Зато глаза тут же предательски набрякли слезами. Вот дурная баба, чуть что – и реветь!

– Верёвку сюда! – крикнула она, обернувшись на Дара с Михрюткой, стоявших у стены. Те мигом вздрогнули и засуетились, забыв и про болевшее нутро, и про страхи.

Верёвка рухнула в яму, раскручиваясь на лету. Яринка вцепилась в её конец, молясь всем богам, чтобы хватило длины.

«Обвяжись, – мысленно попросила она. – Колдовать тут не получится, опасно. Завяжи узел, и мы тебя вытащим».

Пленник бестолково завозился, пытаясь затянуть узел на тощем и сероватом, как древесная кора, теле, но тщетно – пальцы его не слушались. Что же делать?

– Воды, – тяжело дышащий Дар встал за спиной. – Воды ему надо, чистой, родниковой… Она не зря во всех сказках помогает узникам из цепей выбраться.

Следом за верёвкой полетела баклажка. Глаза пленника вспыхнули ещё ярче, он перекатился на бок, ухватил посудину прямо на лету, отшвырнул пробку в сторону и прижал горлышко к губам.

А затем Яринка услышала – или всё же ощутила нутром? – чужой стон облегчения, прокатившийся дрожью и по её телу. Узник приподнялся на четвереньки, затем выпрямился и потихонечку встал. Нагнулся за верёвкой, затянул её вокруг тулова несколькими узлами и поднял глаза на спасителей.

Яринка с Даром потянули одновременно, не сговариваясь. И пусть лешак тяжело дышал, на лбу его выступила испарина, а кадык на шее ходил ходуном – похоже, его продолжало тошнить. И пусть у самой Яринки от волнения тряслись ноги. Всё равно пленник потихоньку, вершок за вершком, приближался к краю ямы.

А затем выполз из сияющего киселя на прохладный каменный пол, да так и рухнул – с тем же звуком, что и скрипящая дубовая колода. Все трое кинулись к нему, Яринка и Дар подхватили за плечи – или всё же за ветви? – и подтянули повыше, помогая сесть. Михрютка взобрался к нему на колени и теперь плакал, не стесняясь слёз. Крохотное его личико скукожилось, глазки превратились в щёлочки.

А пленник размежил веки, и оттуда вновь полыхнуло зелёным. Оглядел своих спасителей – и из его живота вдруг выстрелила третья то ли рука, то ли ветка. Подхватила плачущего нечистика, подняла поближе к лицу. Брызнувшие во все стороны новорожденные листики, нежные, пахнущие терпкой зеленью, окутали Михрютку невесомым одеялом. Волосы Дара словно подёрнулись зелёной вуалью, лица коснулись тоненькие побеги. У Яринки защекотало уши и шею под косой, крохотная веточка ласково огладила щёку, затем кончик носа, и она едва не чихнула.

Страшно не было. Спасённый обволакивал их листьями, укутывал ветвями, закрывая от остального мира. И Яринка успела удивиться, как же быстро исчезло пространство вокруг. И как резко покинули её остатки сил, и как отяжелели веки, закрываясь сами собой. И как зашумело в ушах, будто они сидели не в подземной темнице, а в самой чаще…

И темень перед глазами вспыхнула яркими пятнами, которые сначала смешались меж собой, а затем растеклись в стороны. Пронзительный птичий крик ввинтился в уши – то кричали чайки в порту. Большая вода до самого горизонта, крохотные лодчонки и огромные корабли с диковинными чудищами да сисястыми бабами на носу. Шелест парусов под порывами ветра. Стаи рыбёшек, прыгающих по волнам.

По мостику самого большого судна сходит человек. Голова покрыта капюшоном, из-под которого торчит один подбородок. Под плащом угадывается алого цвета одёжа, похожая на дорогущий кафтан.

– Хоть один ящик мне попортите, пока будете спускать – прокляну, – шипит он на уставших портовых носильщиков.

Вспышка. Снова крики в ушах. Вопит совсем юный степняк – чернявый, луноликий, но в рубахе местного покроя, и вышивка на ней обережная: утицы да петушки. За его спиной дядька Борис, Яринка с трудом его узнала. Молодой совсем, сокол, едва вставший на крыло. Ещё и близко не воевода, и даже не сотник, но уже дружинник, прошедший первую войну. Ноздри узкого и чуть горбатого носа раздуваются от тяжелого дыхания.

– Он негодяй! – кричит степняк, тыча пальцем Яринке за спину. – Убийца! Безумец!

Вокруг стоит ропот. В зеленоватом тумане за спинами степняка и дядьки Бориса угадываются фигуры бояр и дружинников.

– Признаёшь ли ты вину, лях, за зверское убиение безвинного дитяти путём умучивания до смерти чёрной ворожбой? – звучит грозный мужской голос. У Яринки по спине невольно бегут мурашки.

– Не признаю, – раздаётся в ушах уже знакомое кичливое карканье Твардоша. – Он ещё до этого помер, всё дело мне попортил, сучёныш…

А вот и колдун. Намного моложе, чем теперь, но такой же гадкий. Плаща и алого кафтана на нём больше нет, вместо богатой одёжи лохмотья, на руках цепи. Волосы взлохмачены, на скуле здоровенный синячище.

Но в глазах его горит натуральный бесов огонь.

– Я отомщ-щ-щу, – шипит он не хуже гадюк в подземелье, глядя на степняка и будущего воеводу. – Обоим вам отомщ-щу! Сдыхать будете, меня вс-с-споминая! Самого дорогого лишитесь!

Снова вспышка. Мрачные застенки подземной тюрьмы, детские всхлипывания в темноте и тарелка похлёбки на сыром и вонючем полу – наваристой, густой. От запаха копчёного мяса текут слюнки. Чернявый мальчишка лет десяти хватает миску обеими руками, тянет к лицу, ест, как собачонка, и давится, не обращая внимания на лежащую рядом ложку. А через несколько ударов сердца падает на пол ничком, держась за живот, захлёбывается криком, но поздно – одежда на нём лопается и оседает на пол рваными тряпками, а тело покрывается мхом и корой.

А дальше картинки запрыгали перед внутренним Яринкиным взором, словно пьяные скоморохи в балагане. Вспышка – и полыхают Жолкины глаза, а побелевшие от напряжения пальцы сжимают рукоять ножа. Вспышка – и горько плачет в безлюдной горнице черноволосая степнячка, утирает кругленькое личико, прижимает к груди узорчатые сапожки, явно принадлежавшие когда-то мальчишке-отроку. Вспышка – и густой сияющий кисель падает с небес в глубокую яму, и сидящее внутри существо захлёбывается воплем. И Яринка кричит вместе с ним – её саму словно рвут на части заживо.

– Будешь ещё брыкаться, скотина нечистая, и свору свою на помощь звать? – ввинчивается в уши вкрадчивое шипение Твардоша. – Будут лесные твари снова стены подземелья выламывать? А? Каково тебе нынче?

Боль, невыносимая боль, от которой невозможно дышать.

– Ну что, по-доброму отдашь чародейскую силу или снова тебя наизнанку вывернуть? – спрашивает проклятый колдун. А затем усмехается: – Вот так-то лучше. Заманивай ещё детей в чащу, ты же слышишь и видишь, кто из селюков к тебе отпрысков посылает. Девок не надо, мрут быстро, только мальчишек. Их тут ужо лешаки мои встретят…

А затем ломота в теле исчезает, перестаёт сжимать голову невидимый обруч. И проступают сквозь пелену тумана высоченные деревья. Воздух щекочет ноздри – сладкий от аромата только что пролившегося дождя. Тоненько поёт в ветвях соловушка. Пофыркивает в корнях, поросших мхом, худая лисица, жалобно скулит, глядя прямо Яринке в глаза. У неё тощие лапки и розовые сосцы на брюхе, оттянутые к низу.

– Захворала, моя хорошая, лисенята все соки из тебя выпили? – ласково гудит в Яринкиной голове, и кажется, что этим голосом говорит всё пространство вокруг. – Поди, съешь ту травку, что я тебе давеча у норы вырастил. К утру уже полегчает, охотиться сможешь, как и раньше. Не дело это – помирать, у тебя дети совсем малые.

Текут слезинки по вытянутой лисьей морде, оставляют бороздки в рыже-белой шерсти. И сама Яринка тоже плачет – от жалости к бору, в котором есть защита и прокорм каждому, от малого муравьишки до здоровенного медведя. К лесному хозяину – настоящему хозяину, плоть от плоти этой земли, вросшему в неё тысячей корней. Берущего из самых недр земной матушки прорву силы – и щедро отдающего её всему живому на поверхности.

Как же они теперь… без его помощи? Лешаки наделены частью его умений, но ведь силы их всё равно недостаточно! И колдуну они больше подчинены, хоть и питаются полностью от могуты настоящего лешего.

Ярость вновь заклокотала у Яринки в груди, поползла обжигающим полынным отваром до самого горла.

– Плохо они без меня, – прошелестело в голове. – Вот уж четверть века плохо. Проклятые мальчишки худо-бедно справляются, но не все… Помоги нам, девица. В здешнем подземелье творится великое зло, противное самой жизни. А сами коридоры опутаны чарами, сквозь которые нам в одиночку не пробраться. Ни мне, ни жениху твоему, ни малышу-моховику. Только ты и сможешь нас вывести наружу.

– Я? – опешила Яринка. – Но я же не ведьма! Во мне нет чародейского дара, я обычная деревенская девка!

В ушах раздался ласковый смешок, будто листья зашелестели на ветру.

– Да, ты не ведьма. И в этом наше спасение. Выйти своими ногами из проклятущего подземелья может только человек без колдовской силы в крови. А мы уж двинемся по твоим следам, не отставая. Так и выползем потихонечку. Гости у нас на пороге долгожданные – отец жениха твоего с дружиной да сестрица с милым другом. Земля мне об этом поведала, я хорошо теперь её голос слышу. Надобно их встретить как можно раньше. А мне – напитаться силой от земли и помочь лесному войску сбросить проклятие. Иначе всем скопом не одолеть нам колдуна…

Тревожно стало Яринке, аж зубы застучали. Не за себя она боялась – за остальных. Получится ли пройти подземелье до конца? А главное – что ж за зло, противное самой жизни, таится в здешних недрах?

Но время утекало сквозь пальцы, и медлить было нельзя. Не успеют выйти до тех пор, как Твардош её хватится – и пропадут все трое ни за медный грош. Их помощи ждут не только лешаки и ведьмы, но и вся Лесистая Балка.

А может, и целый мир, ведь колдун успел напакостить во многих землях.

«Ольга знала, что Твардош держит в плену настоящего лешего, как и Михрютка, – мелькнуло вдруг в голове. – А сказать не могла, заклятие мешало. А в драке ведьмы на чьей стороне будут? Вдруг хозяин их заставит биться против дружины?»

– Не заставит, мы их повяжем, – вновь зашептало в ушах. – Кто смогёт, будет раненых лечить… наших. Бой выйдет тяжёлым, их помощь понадобится. Зла хозяину они не причинят, это верно. Ни убить, ни проклясть. Но лечить людей он им не запрещал никогда, даже своих врагов, чтобы можно было мучить их как можно дольше. Не бойся, девица, я их позову… сам. Ибо каждая в былые времена в лес хаживала, съестные дары на пеньках оставляла, мне до земли кланялась и милости просила. Чтобы скотина пропавшая вернулась, чтобы травка целебная нашлась, чтобы грибов набралось целое лукошко. А иногда люди иной помощи искали…

Снова перед глазами заплясали цветные пятна. Яринка увидела грязную избу, где на столе стоял пустой кувшин браги, а рядом, над крошками на неряшливой скатерти, вились мухи. Здесь же щекой на столешнице лежала в беспамятстве хмельная баба, платок сполз с нечёсаной головы. Подле неё храпел, привалившись к стенке, мужик с бородищей, в которой застряли куски зелёного лука.

– Батюшка, есть охота, – плакал сбоку детский голосок. – Дай хоть хлебушка, батюшка, животик болит…

Мужик дёрнулся на лавке, открыл мутные зенки и сердито зарычал.

– Иди к лешему, дармоед! Токмо жрать и можешь с утра до вечера, никак не напасёшься на тебя! И ныть ишшо! Иди подаяние наново проси, ничегошеньки не собрал на завтра, батьке даже селёдки не на что купить, последнюю доел! Не стыдно тебе?

Снова вспышка. Ночь, двухголосый храп на печи, тоненькое одеяло на лавке, всё в дырах. Темно, хоть глаз выколи, но вошедшему в избу не нужен свет. Он и без того видит мальчонку – худенького, чумазого, серого от недоедания, и только волосы на шишковатой головёнке сияют льняным золотом, будто солнышко. Мальчонка хватает с протянутой горсти незнакомца сладкую землянику, толкает в рот, давится, не обращая внимания, что ягода в ладони никак не кончается. И что сама ладонь – будто лодочка из шершавой берёзовой коры.

– Пойдёшь со мной, малец? – раздаётся в темноте голос, едва слышимый на фоне родительского храпа. – Одна тебе дорога ведь теперь. Или со мной, или с батькой бражку пить, с сумой нищенской ходить… А мне служить станешь – богатым будешь да сытым. А хочешь – шкуру медвежью на тебя надену, станешь самым сильным в лесу. Правда, домой больше не вернёшься…

И мальчонка кивает, закусив до боли нижнюю губу.

– Я отдал его знахарке, что в чаще жила, – предвосхищает Яринкины расспросы леший. – Вырос справный лекарь, многим людям помог… Давно только это было. Детей я забираю, не без этого. Да только сама ж знаешь: Богом, которому вы свечки в церкви ставите, людскому племени самый драгоценный дар вручен – свобода выбора. И никого из тех, кто противился, я раньше не забирал. Только вот сейчас, когда колдун меня мучает. А с женихом твоим совсем плохо вышло – они с сыном хана степного против моей воли попали сюда. Это месть, поганая и злая, как и вся ворожба иноземного чернокнижника-подлеца.

Леший говорил всё ровнее, всё чётче. Будто устал молчать много лет. И Яринка подумала, что даже такое могучее существо не может вынести одиночества. Да, лес в его подчинении, все звери и птицы, но не как холопы, а скорее как братья-сёстры младшие да неразумная детвора. Не зря ж достать его из плена пытались столько лет. Помыслить страшно, как он соскучился!

– Выведу… – голос её дрогнул, и она тут же повторила: – Выведу!

И даже не усомнилась ведь, дурища. Куда собралась, не зная дороги, ещё и без факела?!

– Я покажу, куда идти, – вновь прошелестело в ушах. – Пора нам.

И морок схлынул вместе с обнимавшими её ветвями. Осталась пещера с золотым смертельным сиянием над ямой, и пленник, уже сам поддерживавший их с Даром за плечи. Не разглядеть его лицо, будто подёрнутое туманом, – то ли человеческое, из кожи и плоти, то ли деревянное, покрытое корой. Лишь глаза сияли двумя смарагдами. И смотрели они на Яринку с теплом, какого вряд ли бы кто ожидал от потусторонних существ, именуемых среди людей нечистью.

Дар же трясся, будто в припадке, и щёки его были мокрыми.

– Я вспомнил… – шептал он, с усилием кривя губы. – Я всё вспомнил…

Затем выругался, попытался смахнуть с лица позорные для мужика слёзы, но Яринка потянулась к нему и крепко обняла.

– Плачь, Дарушка, – зашептала она. – Если не плакать в минуты тяжкого горя, то сердце не выдержит и разорвётся. Так и бабка мне говорила, и батька твой.

Лешак в ответ лишь стиснул кулаки.

– Дожился, собственная невеста меня защищает и утешает, когда это я должен быть ей надеждой и опорой, – рыкнул он. – А сам же расхлюздился, как дитя сопливое.

– Ничего, мой хороший, ничего, – Яринка прижала его к себе ещё крепче. – Крепкие несгибаемые дубы в бурю первыми гибнут, тебе ли не знать? А тоненькие ивы гнутся до земли, но не ломаются. Боль иногда сгибает пополам, но она не вечна. Вставай, мой хороший, вставай. Обопрись на меня. Надо идти.

Да, теперь Яринка понимала, как становятся героями простые люди, не богатыри и не прославленные чародеи. Когда за спиной чудища с поганым колдуном, впереди свобода, а под боком тот, кто выручит из беды весь лесной край, но ему нужно время окрепнуть, совсем немного времени…

Да никакие голоса из темноты больше её не остановят!

Она выпрямилась, стиснула руку Дара, который всё ещё нетвёрдо держался на ногах, и повернулась к лешему. Тот уже вырос едва ли не до потолка и больше напоминал дерево с высохшей кроной, нежели человека.

– Только куда идти? Я ж дороги не знаю и в темноте не вижу…

Леший в ответ сложил руки-сучья в некое подобие гнезда, качнул ими из стороны в сторону. Резко запахло растёртыми в ступке листьями смородины, меж ветвей полыхнуло закатным солнцем, и к ногам взвизгнувшей от неожиданности Яринки упал вытянутый череп. То ли лосиный, то ли олений, то ли и вовсе кого-то из нечистиков. Из глазниц его лился свет.

– Есть у людей сказка про девицу, которая вернулась в родную деревню с черепом, даром лесной ведьмы. Именно он помог сжечь дотла всех её обидчиков, чьи души были чернее ночи. Насади его на палку, и он защитит тебя от здешней тьмы и тварей, что скрываются в углах. Главное – иди вперёд, не оглядываясь.

Годная палка нашлась прямо на выходе из коридора. Так и пошли: впереди Яринка с черепом, который сидел в руке не хуже факела, следом Дар – его пришлось вести под локоть. Похоже, подземелье и впрямь было пропитано ядовитым чародейством, и если леший, самое могучее создание в здешних краях, худо-бедно терпел, то проклятый юноша, наделённый частью его силы, а до этого крепко избитый и едва успевший зарастить раны с переломами, с трудом переставлял ноги.

Михрютка в рукавице попискивал тоненько – видать, тоже было худо. Лешего Яринка не видела, ибо только дураки во всех на свете сказках и быличках оглядываются назад, себе на беду. Но слышала, как он то ли идёт, то ли ползёт следом, постукивая сухими сучьями над её головой, шурша гибкими корнями по пыльному полу.

А коридор тянулся вперёд, уводя их выше и выше. Тьма по-прежнему плескалась в углах и отнорках, ядовитая и злая, но теперь её шёпот был едва различим.

– Продалась нечистым, отринула веру в Бога и пращуров, наплевала на устои и правила вежества… – шипела она сотнями гадючьих языков.

Но какое было дело Яринке до чужих паскудных речей? Теперь она доподлинно знала: все они, и люди, и нелюди, не зря живут на земле бок о бок много столетий. Не всегда в мире и согласии, ну так и со степняками не сразу замирились, хотя вроде бы к одному человеческому племени принадлежат. А ежели и с басурманами общий язык нашли – найдут и с существами с Той стороны. Ведь, как ни крути, желания и у тех, и у других одинаковые – чтобы земля, на которой они живут, ширилась, множилась и процветала. И они вместе с ней.

И даже когда из очередного отнорка вылезла, скаля зубы, новая тварь, облезлая и сутулая, Яринка испугалась лишь на краткий миг. А затем с руганью размахнулась палкой с черепом и огрела проклятущую прямо по маковке. Та взвизгнула и истаяла во мраке клочком сизого тумана.

А за спиной раздался едва слышный смешок:

– Какая ж ты смелая, пташка, – прошелестело ближе к потолку. – Удивительно, и откуда столько отваги в обычной деревенской девчонке?

Ответ пришёлся сам собой, Яринка даже не раздумывала:

– Потому что я своё спасаю, родное. Жениха. Маленького друга. И тебя, хранителя здешних лесов, подле которых живу. И которые очень люблю. Когда за своё стоишь, даже перед чернокнижниками не боязно. Главное, успеть выйти, пока Твардош неладное не заподозрил.

– Выйдем, – пообещал леший. – Я чую запах листьев и травы, слышу, как шумит сок в корнях деревьев. Мы совсем близко к поверхности.

И не солгал – как только прошли третий поворот, уже и Яринка почуяла ароматы ночного леса, напоённого влагой после дождя. С наслаждением набрала полную грудь воздуха и рассмеялась на выдохе – от облегчения и счастья закружилась голова.

А когда сделали ещё сотню шагов, коридор резко вильнул вбок и окончился поросшей мхом площадкой, почти полностью заваленной камнями. Сквозь редкие щели виднелось звёздное небо. И тогда леший аккуратно оттеснил их с Даром в сторону, а сам с усилием толкнул в преграду многочисленными руками-сучьями – и она раскатилась в стороны, будто ничего и не весила.

Они вышли, и здешний бор обступил их со всех сторон высоченным живым частоколом, укрыл от чужих глаз, оберегая и защищая. Дар перестал цепляться за Яринку, и теперь стоял неподвижно, запрокинув голову, и дышал глубоко и шумно.

– Никак не могу поверить, что выбрались, что я жив и снова вижу звёзды, – прошептал он.

Лес шелестел вокруг, бросал на их лица капли воды, будто пытаясь смыть накопившуюся в подземелье пыль и смертельную усталость. Леший же тихонько возился сзади, то ли распрямляя ветви и вырастая до небес, то ли, наоборот, пуская корни глубоко в землю. Яринка не стала оглядываться – ей и без того было хорошо, даже шевелиться не хотелось.

Но здешний владыка вдруг невежливо, хоть и мягко подтолкнул их обоих корнями прямо под седалища. Будто пинка выдал.

– Идите вперёд, никуда не сворачивая. Найдёте желаемое. А мне войско лешачье от проклятия избавить надобно. Время не ждёт.

Вдобавок и Михрютка выскочил из рукавицы, едва они вышли из пещеры, и скрылся в зарослях, густо усыпанных каплями росы. Только трава ему вслед закачалась.

Яринка снова тронула Дара за локоть, подняла палку с черепом повыше и пошла вперёд. Свет из пустых глазниц – нездешний, но совсем не пугающий – по-прежнему рассеивал темноту впереди, подсвечивая коварные булыжники и коряги под ногами. Деревья шелестели над головами, порой касаясь ветвями макушки – не цепляясь за волосы, а будто поглаживая.

И поэтому огонь впереди они не сразу заметили, лишь когда прошли ещё пару сотен шагов. Да и что там замечать – небольшой костерок на поляне. Гораздо раньше услышали фырканье лошадей и мужские голоса. Дар замер, принюхиваясь к чему-то, а затем исхудавшее лицо его вдруг озарилось улыбкой.

– Варя с Иваном здесь проходили совсем недавно, дрова собирали. Пахнет полынной водой, хлебом из печи… и псиной. Хорошей такой псиной, сытой, ухоженной и хорошо вычесанной. Я этот запашок ни с каким лесным не перепутаю, за версту учую, – и он рассмеялся.

Сердце в Яринкиной груди тут же подпрыгнуло едва ли не до самого горла. Она схватила жениха за руку и припустила бегом, прямо через можжевеловые кусты, росшие на их пути.

Неудивительно, что их появления ждала вся поляна – редкий лось столько шума наделает! Хорошо, что хватило ума оставить в тех кустах палку с черепом. К помощи лесных нечистиков приехавший люд надо всё-таки подготовить заранее.

Вышли из-под деревьев в гробовой тишине. Встали, привыкая к скудному огоньку и бьющему в нос духу горелой древесины. Так и есть – всего пара лошадей с торбами на мордах. Фырчат довольно, хрупая зерном. Явно не с княжьего двора и к лакомству такому не привыкли. И вида неказистого: толстозадые и коротконогие, привыкшие к тягловой работе, Яринка видела таких в Коледовке. И понятно, для чего их взяли: рядом телега, гружённая щитами, котомками с провизией и другим воинским скарбом. И мужики, стоящие и сидящие подле костра на брёвнах или прямо на траве, числом не меньше трёх десятков. Пешком в чащу им ни за что бы за короткое время не поспеть, значит, провёл кто-то.

Все крепкие, молодые, одетые, будто в бой собрались: кто в кольчуге, а кто и в пластинчатом доспехе-колонтаре. Но без лошадей – для верхового боя пространство надобно. А где оно в глухом лесу? Сразу похватались за сабли, едва Яринка с Даром ступили на поляну, но пускать их в дело не спешили. Вместо этого просто пялились настороженно и молчали.

Вот кто-то из дружинников поднял руку, осенил обоих крестным знаменем, и через миг толпа с облегчением выдохнула – неожиданные гости не обросли рогами, хвостами и копытами и не начали изрыгать срамные слова.

– Мы не нечисть, – подала Яринка голос. – Мы из подземелья колдуна выбрались, нам помощь нужна, со мной…

И растерянно замолкла, понимая, что так и не спросила у Дара, как его зовут на самом деле.

– Со мной раненый, – нашлась она, наконец. – Мы ищем Варвару, сестрицу мою, и жениха её Ивана…

И тут толпа дружинников вздрогнула, сидевшие повскакивали с брёвен и выпрямились, словно на княжьем смотре, – к костру из тени за их спинами выходил человек. Высокий, широкоплечий, огромный, как скала, с красивым, но обветренным и очень уставшим лицом. Волосы были убраны в хвост и спрятаны под шапку, в одной руке он нёс кольчугу, локтем другой прижимал к боку шлем. Следом брел пузатый степняк в облегчённом кожаном доспехе, едва сходившемся на широком тулове, рядом – худенький парень, тоже из басурманского рода. Он так и замер, завидев Яринку и Дара.

Яринка же его не узнавала – румяный, коротко обстриженный, одетый добротно, по-воински. Только шапка выбивалась из общего вида: богатая, с золотой вышивкой, подбитая соболем и явно широкая для его почти мальчишеской головы. Потому и держалась на макушке исключительно за счёт оттопыренных ушей.

Зато узнала шедшего впереди вояку, и сердце её, и до этого неспокойное, и вовсе понеслось вскачь.

К ним шёл сам воевода Мстиславский. Один из важнейших людей во всей Лесистой Балке. Пусть не ближний, но всё же родич самого князя Мирослава. Герой, бивший ворогов без устали и страха и когда-то не побоявшийся заключить с одним из них договор за-ради благополучия родного края.

И он же – добрый дядька Борис, научивший их с Варькой читать и писать по книге со сказками. Отец её жениха, проклятого мальчишки, которого она едва вызволила из лап окаянного колдуна. Поверил ли он Варькиным россказням? Наверняка поверил, раз примчался с войском в самую чащу и ночью.

Но всё же как было страшно сейчас стоять под его пронзительным взглядом, который, казалось, пробирал до самого нутра!

Дар тоже затих под её рукой. Яринка перевела на него взгляд и увидела, как тот щурится, всматриваясь в лицо воеводы, а затем неловко кривит рот, силясь улыбнуться и одновременно не расплакаться. Оно и понятно – перед батькиной дружиной ни за что нельзя дать слабину.

Дядька Борис, не глядя, сунул кому-то из подчинённых кольчугу со шлемом и теперь шёл к ним на негнущихся ногах. Грудь его тяжело вздымалась, будто каждый вдох и выдох давался с неимоверным усилием и через боль. И теперь Яринка отчётливо видела, что отец и сын и впрямь были на одно лицо. Только Дар не такой здоровенный, а ещё моложе зим на двадцать да чернявый – глазами и копной волос. И пальцы не воинские: длинные и тонкие, словно у книжника или писца. И вид у него сейчас был донельзя растерянный, не как у закалённого в боях кметя, привыкшего к любым на свете напастям и неожиданностям.

Поэтому сейчас он стоял на месте, боясь сделать даже шаг навстречу отцу. Наверняка вся лешачья жизнь перед глазами проносилась, все дела нечистые, которыми заставлял заниматься проклятый колдун: людям пакостить, с тропы в лесу сбивать, дровосеков да грибников обворовывать… Поймёт ли батюшка? Простит ли?

Но воевода, едва выйдя из-за костровища, вдруг побежал, протягивая вперёд руки. Яринка едва успела отшатнуться в сторону – тот налетел на сына едва ли не как коршун на добычу, сгрёб в охапку, прижимая к груди. Дар же уткнулся носом в широченное плечо, дрожа всем телом. А дядька Борис лишь гладил его по волосам, как малое дитя, и что-то шептал в самое ухо, и Дар кивал в ответ, и всё скользил непослушными пальцами по отцовой спине, пытаясь стиснуть то край рубахи, то широкий кожаный пояс. Словно боялся, что сейчас вновь подует колдовской ветер и разлучит их уже навсегда.

Дружинники, что оставались у костра, переглядывались и шептались за спиной воеводы, но Яринка видела – улыбаются потихоньку, не насмешливо, а будто с одобрением. Сама она тщетно пыталась размазать по щекам слёзы, так и хлынувшие ручьём.

Наконец-то. Какие бы беды и напасти ни ждали их впереди, что бы там ни замышлял поганый чернокнижник, главное уже случилось: давно потерянный сын вернулся наконец к отцу. И отчего-то Яринка не сомневалась, что вскоре счастливым вестям порадуется и матушка Сылу, выплакавшая от горя все глаза, и сестрица Настасья. Не может такого случиться, чтобы они не одолели злодея! Весь лес будет на их стороне.

Надо бы упредить дружинников и дядьку о помощи лешего, чтобы и сами не пугались, и невольных союзников из потустороннего мира крестным знаменем не шугали. И те, и другие достаточно настрадались от полоумного мясника, решившего, что весь мир его вотчина, годная лишь для гнусных опытов.

Но пока Яринка стояла и робела, раздумывая, дождаться ли Дара или уже не лезть под руку к отцу с сыном, откуда-то сбоку налетел вихрь из юбок, позвякивающих бус и золотых кос, обхватил её за плечи, радостно заверещал в самое ухо.

– Варька! – Яринка сердечно обняла сестрицу, и та повела её к костру, гордо вышагивая перед дружинниками, будто всегда в их ватаге и была.

У костра Варя успела посетовать, как болело за бедовую сестру сердце, порадоваться, что вызволение Дара обошлось благополучно и огорошить Яринку неожиданным известием: им с Ванькой совершенно случайно удалось вырвать из колдунских лап наследника ещё одного славного рода, уже басурманского. Подумать только, несуразный и лопоухий Пенёк оказался сыном Бузулека, побратима воеводы! Неудивительно, что Яринка не узнала его в улыбчивом, но чуть робевшем парне, которому было явно неуютно в толпе здоровенных дружинников, потому он всё жался поближе к отцу.

Зато теперь понимала, про какое «самое дорогое» говорил в её видении поганый чернокнижник.

А ещё ей было немного не по себе. Нет, она не ждала нападения Твардоша прямо сейчас, но слова лешего о страшном зле, что таится в подземельях, не давали ей покоя. И ведь колдун тоже что-то нёс возле тех банок с распотрошёнными существами. Что-то насчёт жизни и смерти… Вот бы вспомнить! Но от волнения и страха всё благополучно тогда проскочило мимо её ушей.

Поэтому она лишь отрешённо кивала в ответ на россказни Варьки и Ивана, как раз вернувшегося с охапкой хвороста для костра, и не обращала внимания на попытки молодых княжьих соколов завести беседу с «геройской девицей, настоящей богатыркой» – то есть с ней. Что ей чужие подмигивания да улыбки?

Она даже на жениха, так и стоявшего у можжевеловых кустов рядом с отцом, посматривала, лишь чтобы убедиться: жив-здоров, на ногах держится. К тому же Дару успели поднести краюху хлеба с маслом и огромную чашу ещё дымящегося пития, пахнущего мёдом и давленной земляникой, а на плечи набросить тёплый плащ-вотолу. И теперь его щёки наконец-то разрумянились, а глаза заблестели. Не до невесты ему сейчас, с отцом побыть надобно.

А саму Яринку беспокоило ещё кое-что. Она вдруг начала ощущать лес вокруг, будто одно бесконечно огромное живое создание. Слышать, как глухо ворочают корнями деревья, шевелят слежавшийся покров из прелых прошлогодних листьев и камней. Видеть полупрозрачные лица на древесной коре, но стоило приглядеться внимательнее – и они исчезали.

А затем земля загудела, и гул этот она уловила не ушами – пятками. А дальше услышала в шелесте деревьев: «Идут! Идут!» Тут же вскочила на ноги, и как раз вовремя – из густых кустов можжевельника, окружавших поляну, вдруг начали выходить новые гости. Да, первой их заметила Яринка, но подал знак остальным один из молодых дружинников, чернявый и весьма болтливый.

– Бесы! – заорал он дурниной, хватаясь за саблю. – Диаволы из преисподней! Братцы, за оружие!

– Не надо! – Яринка кинулась воякам наперерез. – Это свои, лешаки!

И верно: на поляну выходили, опасливо щурясь на костровое пламя, остальные проклятые и украденные когда-то мальчишки, а теперь возмужавшие юнцы. Кто рогатый, кто лохматый и седой, кто в коре и мхе по самые уши. И как же много их было! На поляне враз стало тесно.

А Яринка пригляделась к идущим впереди и сама едва не закричала, уже от радости: процессию возглавлял Комель, а рядом с ним, закутанная в тёплый плащ от макушки до пят, шла Ольга.

Может, вояки и не послушались бы малознакомую девку и кинулись сечь незваных гостей, уж очень напоминавших обликом ту самую нечистую силу. Но Дар и Пенёк, который ныне звался Козимаем, сами шагнули к новоприбывшим, а следом и воевода подал дружине знак не нападать.

– Кто вы? – строго спросил он.

– Она скажет, – Комель вместо ответа кивнул на Яринку, а затем вдруг склонил перед ней голову. – Наш хозяин просит тебя… стать его голосом перед людьми.

И остатки сомнений, что неприятно ворочались в груди, истаяли в один миг. Просит, не приказывает, значит не Твардош!

– Мы больше неподвластны воле колдуна, – подтвердил Яринкины мысли Комель. – Теперь мы служим лесу… и его настоящему владыке.

– Говори за себя, – прошипела Ольга, оглядываясь назад: товарки-ведьмы брели следом. – Из колдовок противостоять зову Твардоша могу только я, ну и Жолка немного, потому как на кувшине с брагой плотно сидит. И от этого разум у неё слабину даёт и заклятия Твардошевы тоже…

– А ты мой разум не замай, – грубо огрызнулась Жолка, выходя из кустов последней. В воздухе тут же запахло перегаром. – На чём хочу, на том сижу. Хоть на кувшине, хоть на заборе, хоть на срамном уде.

И перевела мутный взгляд на Яринку.

– Давай, девка, говори! Да всё без утайки, тебе можно, на тебе заклятия нет. И про уродов в банках, и про подземелье, и про всё остальное.

И Яринка выпрямилась, вздёрнула подбородок, сжала взопревшие от волнения ладони и заговорила.