Глава 8 · Ведьмина боль
Такой красоты, как в Ольгиной горнице, Яринка не видала ни разу в жизни.
Когда за исцелившимся дядькой Борисом весной приехали дружинники, то привезли от князя Мирослава немалую благодарность всему их семейству. Бабке с дедом без заморочек – кошель серебра. Вот тогда они и зажили хорошо: денег хватило и на расширение избы, и на обустройство горницы на чердаке, и на новые баньку с сараем, и на многое другое. До сих пор сколько-то монет на чёрный день у Агафьи лежали в закромах.
Яринке же с Варькой вручили большую шкатулку всякого милого женскому сердцу добра: гребешков, перстеньков да лент разноцветных. Варька свою часть на посиделки с тех пор регулярно таскала, в дарах княжьих её папаша Ванькин-то и приметил. И сыну намекнул, присмотрись, мол, девка хороша и телом, и нравом, а ещё работящая. И приданое, гляди, какое, часть самим князем-батюшкой пожалована!
Так и зудел пару годин над ухом – подумай, Ванечка, девок-то в окрестных деревнях навалом, да только двоих представитель знатного рода из самой Торуги ненавязчиво опекает, за спасение своё благодарит. Раз в год стабильно присылает к празднику Богоявления съестные дары – то коровьей туши пуда четыре, то пару барашков, то ещё чего. Пригодится такое знакомство в жизни всенепременно!
Ванька отца послушал – к Варьке начал потихонечку присматриваться. И как же хорошо, что разглядел в ней лёгкий да заводной нрав прежде всего остального! А полюбил уже потом – за ясные васильковые глаза и улыбку, никак не за прикопленное в сундуках добро.
Яринка свои украшения вовсе не трогала – куда ей? Излишнее внимание к себе привлекать, чтобы ещё больше народу конопатой уродиной дразнилось? И шутили про корову, которой не идёт седло, предназначенное для рысака?
Только вот алые да зелёные ленты из диковинного заморского шёлка носила, пока не истрепались. Дорогой материал и хрупкий, его бы на свадьбу поберечь. Но нет, не могла она держать эдакую красоту в сундуке, как взаперти. Ленты будто сами просились к расшитой рубахе, к узорчатым поясам, к тоненьким венчикам с бисером да яшмой. Сносила за два года и переживала потом долго. Попросить у бабки денег на новые совести не хватало.
Так вот, у Ольги тем самым шёлком были расшиты не только подушки, но и одеяло, небрежно кинутое на огромное ложе. А точнее, на перину толщиной с немалое бревно. Уютное гнёздышко для постельных утех, не иначе. Яринка живо представила на нём развалившегося Твардоша в чём мать родила и поспешила отвернуться.
Здесь расшитые ковры не только лежали на полу, но и висели на стенах. Многочисленные сундуки сверкали окованными бочками, словно хвастались росписью: сплошь маки да лилии с изогнутыми лепестками. У одного из них, на низеньком, будто для карлы, столике, лежали разрезанные груши, стоял запотевший кувшин. Кусочки плодов подёрнулись рыжеватым налётом – видать, не голодала ведьма никогда. Небось, выкинет, не станет есть. Или служкам отдаст.
Вот только не было в горнице, нарядной, как расписное яблочко, ни единого окна. И дух здесь стоял вроде бы приятный, но несвежий. Ветер не гулял по этим углам, выдувая тоску и печаль. Скука поселилась в каждом из них, оплетая всё, до чего дотянется, невидимой, но прекрасно ощущаемой паутиной. И узорчатые масляные светильники не разгоняли до конца ядовитую темноту. Да даже в выстуженном коридоре с распахнутыми окнами было в разы приятнее находиться!
– Завидно? – усмехнулась ведьма, внимательно за ней наблюдая.
Яринка помотала головой. Убранство здешнее ей, конечно, понравилось. Но смысл завидовать несбыточному? И половины этих богатств у неё не будет никогда. Даже если дядька Борис благосклонно воспримет весть о том, что они с Даром теперь жених и невеста, а князь даст добро на свадьбу – у воеводы тоже нет одеял и подушек, так обильно расшитых блестящим заморским шёлком.
А если уж к богатству прилагались тоска с кручиной… Нет, ни за какие коврижки.
В глазах у Ольги мелькнуло понимание.
– Это хорошо, что ты независтливая, – кивнула она, будто прочитала Яринкины мысли. – Иначе уже скакать бы тебе отсюда лягухой остроносой.
Но тут же нахмурилась.
– А теперь скажи – почему я должна сейчас поверить, что ты нас выручишь? Почему бы мне не кликнуть сейчас Твардоша и не выдать вас со всеми потрохами?
И ответ на этот вопрос у Яринки уже имелся.
– Потому что такие, как ты, летать высоко должны, под облаками. И сами судьбу свою решать, для того и сила колдовская вам дается. А ты сидишь в золочёной клетке без окон, где и кусок в горло не лезет, седого да морщинистого старика по ночам ублажаешь. Неужто по душе тебе такое?
Ольга широко улыбнулась, но глаза её оставались холодными.
– Не по душе, ты угадала. Я, конечно, не шибко его моложе, да только красоту навести много силы не надо, поддерживать её тем более. И это не будет мороком, тело моё останется упругим, глаза зоркими и ясными, кожа ровной, без морщин и пятен. А он же…
Она поморщилась.
– И на такую малость пойти ради меня не согласен. Глупости это всё, говорит, мне сила до капелюшечки на важные дела нужна. Спасибо, что мне дозволяет себя в красоте держать. И то подозреваю – лишь потому, что ложиться в койку с постаревшей тёткой Твардошу, как любому мужику, неохота.
– Так помоги нам! – воскликнула Яринка, не удержавшись. Аж пальцы задрожали от переживаний – вдруг согласится. – Дружина княжеская нас всех вытащит отсюда! Если подсобите с остальными колдовками, так воевода вам сбежать поможет, ещё и наградит! И святым отцам не скажет, что ворожей отпустили!
– Воевода, – усмехнулась Ольга. – Это который со степняком косолапым побратался и на сестрице его женился, дабы мостик дружбы между народами растянуть?
Дождавшись кивка, ведьма сжала губы.
– Басурмане много зим назад напали на нашу деревню в двух седмицах езды отсюда. Я тогда только вышла замуж. За любимого. У меня была родня, дом, кубышка в подполе, и дитя ворочалось во чреве. Первое, желанное. Догадываешься, что произошло в итоге?
Яринка вздрогнула. Бабкины ночные рассказы о том страшном времени всплыли в голове во всех подробностях. И удивительная вещь – казалось, будто с ночи прошло не меньше суток, а целая жизнь. А сама Яринка повзрослела махом на сто лет.
А вот Агафье, заставшей лихие времена, наверняка казалось иное – что беда эта отступила вот только недавно. При том что их крохотной семье повезло – никто от руки степняков не погиб. Лихоманка потом забрала намного больше – их с Варькой родителей да у тётки, что жила в Торуге, мужа с детьми.
– Они тебя…
– Меня? – Ольга зло расхохоталась, и глаза её блеснули алым, точно как у диаволицы из рассказов отца Дионисия. – Это я их. Потом, когда вернулась домой из леса, где грибы собирала, и обнаружила вместо собственной деревни пепелище. Басурмане не пощадили никого, даже в полон не взяли. Только добычу да скот. Скотину, обезумевшую от дыма, огня и страха, волокли через поле, ругаясь на всю округу. Тогда я в первый раз колдовала с такой яростью. Никто и не знал, кроме семьи, что во мне ведьмовской дар имеется, боялись, что церковники с родной земли погонят. Но тогда меня ничего уж не сдерживало. Поле преогромное от моей ворожбы в один час будто угольной пылью покрылось.
И замолчала, опустив глаза.
А Яринка, дурища бестолковая, возьми, да и ляпни.
– А… дитя?
– Скинула. Не выдержало тело такого потока заёмной силы, – просто ответила Ольга. – С тех пор вот и ни разу…
И через миг оскалилась диким зверем.
– Только жалеть меня не смей, поняла, девчонка? Я сама жалею лишь, что не вышло тогда весь басурманский род под корень извести. А теперь как думаешь, захочу я помогать тем, кто с ними дружит? Попробуй себя представить на моём месте?
Ведьму было жалко до слёз. Но всё же Яринка ответила, не опуская взгляда:
– Представила. Я бы захотела. Потому что бабушка мне рассказывала тоже… всякое. Про то, как на войне чаще всего страдают бабы – с любой стороны. Мужики то дерутся насмерть, то хмельным бок о бок угощаются, то виру друг другу выплатили за убитых – и забыли обо всём. А бабы потом таких детей, как мой Дар, в колодцах топят да в лесу оставляют.
И не удержалась, всхлипнула горестно. Дар в застенках мучается, а она в тёплой горнице с главной здешней ведьмой лясы точит! Но поддержка колдовки нужна была, как воздух, поэтому Яринка продолжила:
– Моих мать с отцом лихоманка забрала одной зимой, мне едва четыре стукнуло, а сестрице младшей и года не исполнилось. Дед от горюшка ногами ослаб, бабка нас почти в одиночку подняла. Так что понимаю я твою скорбь. Да, ты скажешь, наверное, что нельзя равнять погодную стихию или лютую хворь с вражеской армией. Но басурмане та же стихия, понимаешь? Их целая орда, озлобленная на поле брани, – и ум у этой орды один на всех. И у наших мужиков то же самое, ежели ярость глаза застит. Один отряд сегодня выкосит деревню противника, оставшиеся в живых назавтра соберут свою ватагу, найдут налётчиков и изничтожат вместе с семьями, а дальше что? Уже родичи убитых будут мстить врагам и их детям? И так до тех пор, пока ни одного человека на земле не останется?
Тут уж настал черёд Ольги неопределённо передёрнуть плечами. Но губы при этом тоже покусывала, явно стараясь отвлечься на иную боль, телесную. И Яринка приободрилась – всё же не каменное у ведьмы сердце.
– Воевода Борис с басурманином Бузулеком потому и побратались. И породнились через сестрицу Бузулекову, чтобы вражду эту прекратить. Чтобы не умирали отцы и мужья, женщины не выжигали поле силой, от которой кипит кровь. И не гибли дети во чреве. Ты отомстила лиходеям, уничтожившим твой мир, но нынешние поколения ни в чём не виноваты. Они сами родились после войны и никому не мстили.
Ведьма молчала, поглядывая в сторону, словно её очень заинтересовал узор на одном из ковров.
– Садись, – буркнула она наконец. – В ногах правды нет.
Яринка послушно села.
– Я не дура, – снова усмехнулась Ольга. – Понимаю, что давно бы уже могла уехать на север, где живут нурманы и где колдовок ещё ценят, а не приравнивают к служительницам диавола. И где ничего мне о прошлом больше не напомнит. Хотя… У нас ещё можно при случае скрыться в лесах. На родине Твардоша заклинателей и жгут, и в реках топят: выплыла – ведьма, не выплыла – добрая христианка, мир её праху.
Она налила из кувшина розоватую жидкость в чашку, сделала глоток.
– Порой жалею и о другом – что эту скотину не успели изловить и сжечь ещё до того, как он сбежал в ваши края со своими ифритами да чучелами жар-птиц. Но коли есть деньги, можно купить что угодно, хоть ладью с командой, хоть припасы на полгода пути… И заткнуть рот деньгами тоже можно любому. У Твардоша в Торуге свои люди есть, они помогают со снабжением. И головорезов они же ищут, которым терять уже нечего, предлагая у колдуна служить…
Яринка тихонько скрипнула зубами. Ну конечно же, Комель говорил про товары, которые они на себе таскают в чащу. Их же надо кому-то с судна снять, выгрузить да лешаков снарядить, без шума и посторонних любопытных глаз. Значит, есть у колдуна помощники, и не из простых. И наказание княжеское их не пугает.
– Помоги нам, – снова повторила она. – Я поговорю с воеводой, даст он вам ладью. Поплывёте за море к нурманам… Сколько вас тут, ведьм?
– Немного, чуть больше десятка. Не все, кто пришёл сюда однажды по приглашению Твардоша, до нынешних дней дожили… Будешь?
Ольга кивнула на кувшин. Яринка, памятуя о том, что в замке колдуна нельзя принимать ни еду, ни питьё, покачала головой.
– Правильно. Я сама не уверена, что стенки посудины не натёрты изнутри очередным чародейским порошочком, лишающим или воли, или разума. Что он поит всякой дрянью остальных ведьм, могу поручиться. Меня до недавних пор не трогал, я единственная уже с разбуженной силой родилась, мне глушить рассудок ничем нельзя, иначе она из-под контроля выйдет. Он сам меня нашёл… сразу после того, как всё случилось. Посулами льстивыми убедил, обещал обучить чародейству, всяким книжным премудростям. И ведь не лгал, многому выучил, на крыло поставил, да только для своей же пользы. Я с остальных колдовок силу собираю через ритуалы да ему потом передаю… Сама понимаешь как. Но винить себя мне не за что. Иначе один путь бы меня ждал – в петлю, от невыносимого горя. И Жолка пять зим назад по той же причине ему согласилась служить…
– А с Жолкой чего? – изумилась Яринка. – Вот уж язык вообще без костей. Я приехать не успела, как она меня с ног до головы словами облила, словно помоями.
– Не обращай внимания, – отмахнулась Ольга, а затем пояснила с грустью: – Жолка с ума сходит потихонечку. Она же невестой была, пока в их деревню боярин Тихомир из городища не явился с тремя помощниками. Охотились на вепрей в тамошних угодьях, заехали переночевать. Увидел девку хорошенькую, совсем юную, посулил бусики жемчуговые за то, что она постель ему придёт стелить да останется. А Жолка с гонором оказалась, даже за горсть золота не пошла. Так и объяснила, что честь девичья – это всё, что у неё есть, так как она сирота и приданого немного. И этот дар уже её жениху обещан, свадьба скоро, потому никак не можно, извиняйте, батюшка. Ну, этот пёс шелудивый и предложил золото её жениху. Чтобы тот норовистую деревенщину, которая знатному мужу посмела дать отпор, в ближайший лесок увёл через час, как они уехали. И чтобы молчал потом, когда та вдруг пропадёт…
И сама замолчала. В навалившейся разом тишине было лишь слышно, как стрекочут птицы в сосновых кронах – там, на воле, за частоколом в два человеческих роста.
А Яринка лишь хватала ртом воздух, как беспомощная рыбка, что оказалась на суше, и не могла никак вдохнуть.
– Комель нашёл её в лесу спустя два дня – в таком виде, что и сказать страшно. Она раскачивалась из стороны в сторону, выла, как волчица, что лишилась всей стаи, и глаза её горели жёлтым. Иногда ведьминская сила долго спит в теле и просыпается от больших потрясений. Потому и выжила, её ж бездыханной бросили… А там уж мы через ворожбу узнали и про подлость благоверного, и про остальное.
Ольга залпом осушила чашку, поморщилась – видать, питьё было кислым, как и вся её здешняя жизнь.
– До боярина Тихомира мне потом дотянуться не удалось, будто сам он под защитными чарами ходит. А вот до женишка и помощников – получилось, своими ногами к нам на подворье пришли, Комель ещё и путь-дорожку через лес проложил, чтобы побыстрее. А затем Твардош опутал их неподвижными чарами. И дал Жолке в руки нож…
– Хватит, – Яринка содрогнулась. – И что, неужто стало ей потом легче?
– Нет, конечно. Я тогда и поняла, что мстить надо с холодной головой или не мстить вообще. А не как Жолка – едва оправилась, сила в крови бурлит, выхода требует, а обида отравляет душу ненавистью… Сама понимаешь, мало что от её насильников осталось. А Твардош только за одно её отругал – грязно, мол, работу выполнила. С тех пор и понесло её: брага, мужики… Лешаками начала понукать, будто холопами, хотя мы все здесь в одной упряжке, все его холопы.
Глаза Ольги снова нехорошо блеснули, и Яринка поняла, что ведьма тоже полна ненависти, только к своему хозяину. Однако ж терпит его, в постель с ним ложится… Ждёт, пока месть окончательно созреет в душе? Или с вольной земли придёт кто-то типа Яринки, пусть слабый, но неподвластный Твардошевым чарам, и выручит их всех?
– А потом две колдовки пропали, которые Жолке раны врачевали в своё время. Аккурат как Дубину выходили после избиения хозяином. Она и заявилась к Твардошу выяснять, куда запропастились подруженьки. Тот ответил, что не её это умишка дело, что ей надо быть благодарной за спасение и не интересоваться вещами, которые её не касаются. И нет бы дуре заткнуться, но она посмела возразить, голос повысила…
Кусок груши исчез между пухлыми ведьмиными губами. Яринка сидела как на иголках, ожидая, пока та закончит жевать, но не торопила. И малоумному понятно, что такие разговоры легко не льются, надо порой и дух переводить.
Ольга молчала, и лишь тоненькие, едва заметные стройки белёсого дыма потекли у неё по пальцам. Вот они сложились в цветок, повисший прямо над столом. Он пустил бутон, затем раскрылся широкой чашечкой, затрепетал чуть изогнутыми лепестками, как живой… и разом опал, скукожившись до горелой черноты.
– И тогда он напомнил, что после случившегося место ей в дружинном весёлом доме со срамными девками, и жаль, что церковь таковые строить больше не велит. Иначе быть бы там Жолке первой из блудниц. И отправил… напитываться силой. К тем молодчикам на воротах. С тех пор она и не просыхает почти. Иногда только ко мне придёт, заведём разговор о былых временах, о том, как я училась колдовскому ремеслу, и нет-нет да блеснёт у неё в глазах огонёк жизни. И появится девка, которая мечтала грамоту освоить, собиралась у себя в деревне уроки брать, их там вроде бы в церкви буквенным всяким делам учили… А потом глядь – снова привычная Жолка: вечно неприбранная, хмельная да гулящая баба. Как зальётся хохотом порой – аж крестным знаменем себя осенить по старой памяти охота. Кажется, будто черти её разбирают.
Ольга всё-таки не выдержала – прикрыла глаза.
– Но я бы скорее откусила себе язык, чем осудила её. А ты, девица? Осудишь теперь Жолку за пакостные речи? Или за распутство? Или за то, что она не может справиться со своими внутренними бесами и они терзают её душу день и ночь?
– Да как же вы это терпите?! – Яринка не выдержала и взвилась с места. – У вас один только бес здесь водится – хозяин Твардош, чтоб ему кипеть в котле до скончания времён! Явился, когда вы болтались меж жизнью и смертью, умученные негодяями, что отняли у вас самое дорогое! Посулил спасение – а что дал взамен? Подземелье и склянки с уродами? Ворожбу на крови да чужие взрезанные глотки? Плотские утехи с немытыми и пропахшими брагой мужиками? Или с обращёнными в лешаков, что были украдены и прокляты ещё мальчишками?
– Тише, – вздрогнула колдовка, озираясь по сторонам. – Комель у дверей, но вдруг и у стен есть уши?
Яринку трясло. Она никогда и не думала, что способна испытывать такую ненависть. Прошка с дружками, иные обидчики – все сгорели в один миг в том яростном пламени, что сейчас полыхало у неё в груди.
И Жолку теперь она отлично понимала. Твардош ведь ей самой ничего не сделал, только возлюбленному. Но дай ей кто-нибудь нож да обездвиженного колдуна… И одни боги знают, чем бы всё закончилось. Полыхавшая крыша бабкиной избы и разрубленный пополам пёс Маришки Евсеевой до сих пор стояли перед глазами. А крики Дара звенели в ушах.
– Помоги нам, Ольга, – вновь повторила она. И, окончательно осмелев, выпалила: – У тебя, поди, и зубы в междуножье от чёрной ворожбы выросли, да? Или Твардош заклинание какое навесил? Разве ж можно подобное творить…
И осеклась. Ведьма смотрела на неё так, будто сидящая перед ней девка вдруг превратилась в неведому зверушку, которая затем ещё и обложила хозяйку горницы срамной бранью.
– Что-о-о у меня в междуножье?! – протянула она ошарашенно.
– Так это… зубы, – от смущения у Яринки вспыхнули даже кончики ушей. – Ну… там.
– Кто сказал? – ведьма тоже подхватилась с места, многочисленные юбки качнулись туда-сюда. – Кто посмел про меня ляпнуть такую… такую…
Заикаясь, она всё никак не могла проговорить последнее слово.
– Дар, – созналась Яринка. – А ему – ваш хозяин, дескать, только он может с ведьмой в этом вопросе справиться, а вы к ней не лезьте…
Ольга живо обернулась к двери и крикнула.
– Комель! А ну поди сюда!
Комель высунул рогатую голову из-за двери, настороженно взглянул сначала на разгневанную ведьму, затем на Яринку.
– Что стряс…
– Зубы, Комель, – ответила Ольга, тяжело дыша. – Где там у меня ещё зубы растут, поведай?
И вот тут лешак, вечно спящий на ходу, наконец встрепенулся и тоже покраснел.
– Ну… ты знаешь, где. Чего меня допытываешь?
– Я знаю? – монетки на юбках колдовки заплясали, словно живые. – Это я знаю?!
Она сама раскраснелась под стать макам, намалёванным на сундуках. И хуже всего, что ковры на стенах начали трепетать, качая бахромой в такт её движениям.
– Вон пошёл! – вдруг заорала она. – Пока рога не обломала!
Дождавшись, пока за лешаком захлопнется дверь, Ольга тяжело опустилась на сундук с подушками. Протянула руку к кувшину, но пальцы тряслись, как у лихорадочного, и Яринка кинулась помочь. Налила полную чашку, протянула. Ведьма осушила питьё до дна, вытерла взмокший лоб и выругалась:
– С-старый козёл! – и голос её задрожал от подступивших к горлу слёз. И куда делось надменное выражение с холёного личика? – Это он всем растрезвонил, чтобы они ко мне не ходили, не пялились, чтобы я ни с кем за его спиной… Чтобы никто мне силы не дал, как остальным, чтобы я только от него зависела, раз нельзя мне разум затуманить…
Так глупо Яринка не чувствовала себя уже давно. И поскольку терять ей было уже нечего, она сделала ещё одно необдуманное движение – протянула ладонь и погладила разъярённую колдовку по плечу.
Та живо очнулась и рыкнула:
– А ну, не замай!
Дождавшись, пока девка отскочит в сторону, Ольга снова приложилась к чаше, вытерла рот и скомандовала:
– Шкатулку вон ту со стола неси, которая с лилиями на крышке. Полётное зелье тебе дам, без него через подземелье не проберёшься и жениха не освободишь. Больше ничем выручить не смогу, увы, заклятие мешает… А, хотя нет, ещё найду Комелю ключи от закутка со старой одёжей. Без теплых кожухов и сапог вам наружу не выбраться. Назад не возвращайтесь, погибнете. Только вперёд. А там уж придумаете, как дружине ворота открыть. Чай, не маленькие.
– Вот так… просто? – оторопела и Яринка. – Ты нам поможешь?
– Не просто, – мрачно усмехнулась Ольга. – Не могу я по-настоящему помочь ни себе, ни Жолке и остальным. И уж тем более не пойду против колдуна, которому мы все невольно подчиняемся. Хотя, видят боги, за придуманные зубы в срамном месте я бы его прямо сейчас по всему двору в блин раскатала…
Глаза её зло блеснули.
– А вот помочь пришлой девице выручить из беды возлюбленного мне не будет стоить ничего. Ты заклятию не подвергалась, ты и запустишь пришлое войско внутрь. А если будешь умницей, выйдешь в лес не только с женихом.
– А с чем же… – начала было Яринка, но ведьма протянула руку и бесцеремонно прикрыла ей рот, приказывая замолчать.
– У стен есть уши, дурёха. Иди, сама разберёшься. Если хватит ума. Надеюсь, мы все в тебе не ошиблись. Слишком уж ставки высоки.
* * *
В третье блуждание по коридорам внутри горы Яринка уже не боялась ни приспешников Твардоша, ни иноземных чудищ. То ли Ольгины наставления помогли, то ли поддержка Комеля… То ли чёткое понимание, что за колдуна в случае битвы с княжьей дружиной его слуги вступятся разве что будучи под воздействием заклятия, но никак не по собственной воле.
А сил поддерживать заклятие на всех и не хватит, поди, уж Ольга как-нибудь постарается напакостить. Может, и не питала она к здешним подруженькам да лешакам родственных чувств, но выдумку про зубы в срамном месте полюбовнику точно не спустит. Яринка то и дело прыскала со смеху, прокручивая в голове их разговор, и смущённо зажимала рот ладошкой, когда Комель оглядывался и сердито шикал, а затем озирался по сторонам – не услышал ли кто?
Он как раз несказанно волновался: вожделенная свобода маячила перед самым носом. И упустить эту возможность из-за дурной девки, которая не понимает всей важности дела и гогочет за его спиной громче стражей на воротах?
Сама же Яринка до сих пор не могла поверить, что всё прошло так легко. С другой стороны, героям и дуракам везёт, все на свете сказки этому учат. Оставалось определиться, к кому она ближе – к первым или вторым?
Ещё вспомнился почему-то хмельной мёд, который варили при княжьем дворе в Торуге специально обученные люди. Староста Антип в своё время мечтал, что будет варить такой же, если не лучше. Даже рецепт выведал у кого-то из лично знавшихся с княжьими служками. Закупил у Агафьи мёда обычного, поставил бражку честь по чести. А к зиме бочки в подполе бахнули так, что Прошка спросонья в окно выпрыгнул, визжа со страху. Думал, или басурмане вновь напали, или сами диаволы.
С бабкой Антип тогда разругался вдрызг. Пообещал ославить её товар на всю округу, чтобы никто больше эдакую дрянь не брал. Затем купил мёда в Коледовке, не поленился телегу с лошадью туда-сюда гонять.
На второй раз бахнуло прямо в следующую же ночь, как сусло залили в бочки. Отец Дионисий, как раз приезжавший в Листвянку крестить двух новорожденных и отпевать одного покойника и ночевавший по соседству у бондаря Сергия (ибо у старосты хоромы пропахли густым хмельным духом, дарившим замечательное настроение, но изрядно мешавшим любому делу), запросил тот самый рецепт, а прочитав его, хохотал до слёз.
– Надурили тебя, Антип, неможно по ентому медоставу в одиночку ничего путного сотворить, – признался он наконец, вытерев влагу с круглых щёк. – Тут работы на целую братчину в два десятка человек! Рано или поздно бахнуло бы непременно, у Агафьи мёд лучше нашенского коледовского, поэтому долго простоял. Так что ты или людей нанимай да плати живыми деньгами, или брось это дело, на княжьем подворье готовое бери. А лучше в Зауголье на монастырских землях, у них медовуха в этом году дюже сладкая удалась.
Антип тогда разобиделся на всех страшно, но к бабке всё ж таки с извинениями пошёл. И княжьим людям, продавшим ту записульку, тоже не стал высказывать. Своим умом сообразил – те не виноваты, что он дурак и в одиночку решил такое дело провернуть.
И теперь Яринка думала – не потому ли у колдуна всё и сыпалось, что заправлял он хозяйством один и злодейские умыслы вынашивал тоже в одно рыло? Он просто образованный и более умный, нежели староста, потому и четверть века пакостит. Думал, у сказочного ифрита научился тварей подчинять, одинокой несчастной бабе голову задурил, в золочёную клетку посадил – и уже молодец. А на самом деле просто везло.
Как и ей сейчас.
Даст боги, повезёт и дальше. Ведьмино зелье холодило ладошку, но зубами она больше не стучала – Комель предусмотрительно завёл её в какой-то закуток, где от пола до потолка стояли пыльные сундуки. Окинул оценивающим взглядом Яринкино телосложение, особенно задержав взгляд на груди. Но прежде чем она успела возмутиться, крякнул: «Если не влезешь, придётся мужицкое вздевать» – и откинул крышку одного из сундуков.
Внутри неопрятной кучей была навалена одёжа. Из-под окованной железом крышки вдобавок пахло застарелым потом и плесенью.
– Это чьё? – отшатнулась она, зажимая нос.
– Чьё было, тому уже не надобно, – отрубил лешак, давая понять: дальнейшие расспросы бессмысленны. – Надевай, чего стоишь? В подземельях здешних холодно. И Дубине тёплую одёжу возьми.
Как бы ни спешила Ярина вызволять Дара, надевать предложенное оказалось выше её сил – уж больно грязное. Она сама, уже не чинясь, залезла в стоявшие рядом сундуки, выбирая те, на которых меньше пыли, и вскорости нашла дорогие сапоги, явно на ногу почти возмужавшего отрока, а ещё коротенький кожух, который носили вояки. И то, и другое пришлось ей впору.
А ещё на дне сундука обнаружились не только моток ни разу не использованной верёвки, но и узелок, в который были завёрнуты ещё одни сапоги, размером поболе, кафтан с рубахой из тонкой, отлично спрядённой шерсти, и две пары суконных тёплых портков. Похоже, пропавшие без вести в здешнем лесу и впрямь исчезали не просто так. Вдруг и среди лешаков найдутся бывшие княжьи воины, не только украденные мальчишки?
Зато теперь она чувствовала себя увереннее. Переоделась сама, начиная с мужицких портков – в них всяко приятнее бегать по промозглому подземелью. А вещи, что предназначались Дару, вместе с юбками сложила в найденную здесь же котомку. И даже невидимому Михрютке предложила рукавицу из овчины, куда он залез с огромным удовольствием – видать, совсем озяб среди каменных стен. Повесила её на пояс и кивнула:
– Я готова.
– Полётное зелье выпей, – напомнил лешак. – Без него не пройти ямы, они там на каждом шагу. Расшибёшься насмерть, падая с высоты. А если и выживешь – там на дне, говорят, чего только не водится. Сожрут и костей не оставят.
Яринка зябко поёжилась. Пока что на поверку все чудища оказались либо проклятыми, либо колдунами, либо потусторонними созданиями в сосудах да склянках. Но как знать, может, Твардош оставил парочку самых злобных живыми для охраны подземелья?
Шли на этот раз долго – потому что приходилось красться вдоль стен и коридоров, прячась в тенях, что к ночи казались живыми и очень опасными. Постепенно тревога Комеля передалась и Яринке.
«А вдруг колдун Дара искалечил насовсем? И никогда он больше на ноги не поднимется или кровью харкать начнёт? Или нутро всё ему отбили и даже оборот в лешака не поможет?» – думала она.
Но тут же изнутри толконулась злость вперемешку с задором – и пусть! Дядька Борис тоже еле живой после драки с лиходеями был, но поднялся же потихоньку! И Дар поднимется. А если нет…
Решение пришло в тот же миг – единственное возможное, и ни о каком ином она не стала бы даже думать.
«Значит, выспрошу досконально у бабки, как ухаживать за хворыми, и будем жить, как они с дедом. Ничего, я сильная, я сдюжу. И дядька Борис поможет. В ноги им с женой упаду, поклянусь, что не брошу Дара до конца жизни, пусть насквозь больного. Вместе с напастями справляться легче!»
Яринка вытерла взопревший от переживаний лоб и двинулась дальше, стараясь даже идти на цыпочках.
Так и добрели потихоньку. Однако в конце пути, у решётки, за которой начинался вход в подземелье, их ждало неприятное: охрана, гоготавшая на весь коридор из каморки с распахнутой дверью.
– Ты ж говорил, они в это время обычно напиваются и дрыхнут, – растерянно прошептала Яринка.
– Видать, из-за сегодняшнего нападения лесных не рискнули, Твардош увидит – от них самих мокрого места не оставит. А ну как явится проверять, достойно ли они службу несут? – шепнул Комель в ответ. – Они-то хмельные, по голосам слышу, но недостаточно…
Обернулись они одновременно, заслышав позади шаги. В дымном факельном освещении посреди коридора стояла Жолка, растрёпанная и тоже под хмельком, сжимавшая в обеих руках по кувшину с брагой. Рубаха сползла с плеча, краска для губ – с насмешливо искривлённого рта. Меж пышных грудей спускалась в ложбинку тоненькая нитка яхонтов вперемешку с жемчугами. И будто чьей-то насмешкой торчал в волосах повядший бутон лилии – символа непорочности.
– Так и знала, что вы здесь, – пьяненько икнула она.
Мысли забегали в голове у Яринки, словно ошпаренные – как быть?! Да, Михрютка способен наложить на них с Комелем морок невидимости, но топот их выдаст непременно, если начнут убегать! И Жолка молчать не станет. Наоборот, поднимет хай до самых верхних этажей.
«А может, это Ольга всё и затеяла? – подумалось вдруг. – Обнадёжила, налила в уши ядовитого тумана, а сама к полюбовнику и…»
Закончить мысль Яринка не успела – Жолка вновь усмехнулась и прижала палец к губам.
– Тише, дурёха, не вопи. Вся дружина здешняя сбежится.
А затем перевела взгляд на Комеля.
– Сколько времени вам надобно?
– Немного, – тот пожал плечами. – Замок вскрыть, Ярину внутрь впустить, потом морок мне наложить, чтобы всё нетронутым выглядело.
– Много, – поморщилась ведьма. – Вот же лешак всра… Ох, извиняй, Комель.
Она перехватила кувшины одной рукой, задумчиво почесала нос – ну точно совсем юная Варька за лоскутом бересты, на котором дядька Борис учил её складывать буквы в собственное имя.
– Ладно, – вздохнула она наконец. – Отвлеку я их. Заведу спор, что за принесённое хмельное двух серебрушек мало, пусть золотой дают. Не поможет – рубаху с титек уроню, будто невзначай, а там разберёмся.
И тут же нахмурилась.
– Комель, токмо сделай милость, ковыряйся в замке быстрее! Не как у бабы в срамном месте. А то я тебя знаю, чурбана деревянного…
– Ладно, красавица, как пожелаешь, – лешак расплылся в ухмылке, будто его только что похвалили.
Жолка моргнула несколько раз, пытаясь смягчить сухие от постоянного винопийства глаза, облизала губы, поправила грудь в вырезе рубахи – совершенно бесстыдно, не стесняясь ни Комеля, ни Яринки. Та всё никак не могла прийти в себя от удивления.
Лишь выдавила тихонько.
– Почему?..
Жолка подошла ближе, взглянула на Яринку в упор. Изрядно потасканная, пахнущая розовыми маслами вперемешку с сивушным духом и мужицкой потиной. Удивительно, но щёки у неё до сих пор оставались румяными и гладкими безо всякой краски. И конопушки она выводить не стала, хотя наверняка могла бы. Но зачем? Они были рассыпаны по лицу не щедрой горстью, как у Яринки, а крохотной золотистой щепоткой, и несказанно ей шли.
Глаза у неё были пустыми. И страшными.
– Я видела, как его били, – сказала она хрипло. – Твоего жениха. Он мог прекратить это в любой момент, просто назвав твоё имя. Но предпочёл терпеть, только бы не выдать тебя Тв… твари этой.
Затем зло выдохнула сквозь зубы, глотнула браги прямо из кувшина, раскашлялась. Яринка дёрнулась с места – постучать по спине, но Жолка лишь выругалась в ответ.
– Не замай, девка, не поможет… – и продолжила на таком же сиплом выдохе. – А потом ты за ним явилась, дурища наивная, в одних листьях. На что надеялась? Не боялась, что кинут тебя посреди двора и либо оприходуют скопом, либо также исколотят, переломав все рёбра?
Яринка лишь пожала плечами, но Жолку её ответ и не интересовал.
– Дура, как есть дура. И он такой же… Два скудоумных дурака вы, вот чего.
Она вновь приложилась к кувшину, и Яринка заметила, что руки у неё дрожат.
– Так сделайте милость, катитесь отсюда! Облобызайте друг друга в церкви перед толстым бородатым попом, наплодите кучу таких же наивных дураков-детишек и сдохните в один день в глубокой старости, поняли? Иначе пусть этот мир пропадёт к чертям собачьим, ничего в нём годного уже не останется.
И двинулась вперёд той же шатающейся походкой. Добрела до конца коридора, встала на островке света, что лился из распахнутой двери в каморку, нарочито-громко поставила кувшины на пол и приосанилась. Через пару ударов сердца стены едва не дрогнули от хоровых мужских воплей, и наружу высыпало сразу трое молодчиков, широкоплечих и почему-то одинаково рыжих.
– Жолкаааа! – заверещал чей-то пьяный голос за их спинами. – Покажь, чего принесла?
– Две браги, – усмехнулась ведьма, кивая на сосуды у ног. – Умаялась тащить, хребет до сих пор ноет. Ещё и под юбку прятать пришлось, чтобы из залы вынести…
– Так в междуножье бы запихала, у тебя тама и коня спрятать можно! – задорно отозвался голос, и закуток стражей снова огласился хохотом.
– Зато к тебе в голову и воробушек не поместится, – не осталась Жолка в долгу, деланно надув губы. – А ну вас к нашим лешакам, пойду я. Хамите только, нет чтобы бедной девушке монетку за труды пожаловать иль ещё чего…
– Жолонька, ясочка, ну куды собралась? – тут же забубнил один из рыжих, преграждая ей дорогу. – Это Измор нажрался и хамит, ты ему заклятием язык завяжи в три узла, и заткнётся. Не уходи! Я тебе камушек подарю, настояшшый смарагдовый!
– Ага, все вы про камушки поёте, а как показать…
– Дык я ж это, ща! – подскочил на месте рыжий. – Пошли, глянешь!
– Ладно, – и Жолка милостиво кивнула, позволяя ему увести себя под рученьки, как заморскую королевишну. Остальные, подобрав кувшины, двинулись следом.
Только на пороге она остановилась.
– Дверь не просто закройте, но и запритесь изнутри. Ещё не хватало, чтобы хозяин узнал, что я вам бражку тайком ношу!
– Как скажешь, ясочка, – отозвался рыжий, и дверь захлопнулась за его спиной.
Яринка с Комелем рванули к решётке, не сговариваясь. Замерли, услышав рассерженное шипение Михрютки, не успевшего наложить морок невидимости. Подождали, пока моховик укроет их чародейской пеленой, и вновь ринулись вперёд, стараясь не топать. Из каморки стражей доносились пьяный басовитый гогот, стук глиняных кружек и здравницы (донельзя похабные), а ещё Жолкино многозначительное хихиканье.
Ещё половину часа назад Яринка бы несказанно злилась, едва его заслышав. Теперь же с трудом сдерживалась, чтобы снова не расплакаться. Она не была совсем уж наивной, понимала, что показ обнажённых телес перед хмельной мужицкой толпой может плохо для ведьмы закончиться. И от осознания, что Жолка пошла на это с мыслями, что от неё не убудет, а они с Даром спасутся, нестерпимо болело сердце.
«Выберемся – потребую для этого боярина Тихомира суда, – сердито сопела она, дожидаясь, пока Комель ломал запоры на решётке. – С Даром поговорю, он точно поверит мне. Нельзя такое оставлять безнаказанно…»
Лешак прекрасно слышал её пыхтение, но, похоже, истолковал его по-своему. Едва последний запор с хрустом распался на две части и решётка тихонько отошла в сторону, как он выпрямился и негромко сказал:
– Я к Жолке сам-первый в жизни не лез и ни разу не обидел: ни словом, ни действием. И больно… никогда не делал. И Ветка – ну который в зале с ней был, – тоже. Здесь не все злодеи, как и в большом мире. Добрых тоже много. Просто зло лучше видно.
– Знаю, – шмыгнула носом Яринка. – Теперь знаю.