Глава 7 · Новые союзники
Впыльном и на этот раз безлюдном коридоре воняло смолой и жжёными тряпками. Стражник шагал, насвистывая под нос срамную песенку про вдову мельника и старого водяного, известную в их краях, и от нехитрой мелодии на душе у Яринки стало совсем гадко. Значит, местный житель и, судя по виду, такой же головорез, как и тати в Листвянке. Своих же убивали да грабили. И в истязании Дара наверняка он тоже участвовал.
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, она принялась размышлять. Похоже, врагов у Твардоша в здешних краях хватает, и далеко не все его боятся. И не зря его перекосило от принесённых вестей, как жабу, раздавленную тележным колесом. Нет у него силы в достатке, правильно Пенёк подозревал.
Тоска вновь затянула на сердце тугой узел. Как же сбежать и вызволить Дара? Успели ли Варька с Иваном добраться до воеводы?
И как дядька Борис воспринял известия, с которыми они явились? Поверил ли? Или решил, что над ним насмехаются и велел погнать взашей?
Задумавшись, Яринка не заметила, как её провожатый остановился и обернулся. И влетела в услужливо раскрытые объятия, ткнувшись носом в стальной нагрудник на иноземном кожаном доспехе.
– Хороша ты, девица, – обдал её паскудным луковым духом страж. Двух передних зубов у него не хватало. – Может, в кухню через нашу каморку пройдём? Я не обижу, орешками на меду угощу…
– Иди ты со своими орешками! – зашипела Яринка, тщетно пытаясь оттолкнуть наглеца. – Я к жениху пришла! Или не слышал? Хозяин ваш клялся, что меня не тронет!
Лицо стража перекосилось.
– Брезгуешь, значит? Ладно, стервь рыжая, – и немытая пятерня вдруг ухватила её за горло. – Не хочешь по-хорошему, значит, никуда не пойдём. Здесь всё равно без крайней нужды никто не шастает. А хозяин, может, и клялся, но мы-то нет!
Он вдавил Яринку в каменную кладку, да так, что у неё едва не хрустнули рёбра, а в глазах потемнело от боли.
– Потерпишь. не убудет с тебя. А Дубине всё равно до утра не дожить, так что думки эти из головы выброси…
И осёкся – обоим по ногам вдруг хлестнуло холодом.
– Отпусти её, Рымарь, – раздался сухой скрипящий голос. – Хозяин и вам обещал, что башку не открутит, ежели ему подчиняться будете без вопросов. Но мы-то такого тож не обещали. Могём и открутить, получается.
И из полумрака по левую сторону коридора, где заканчивался свет факелов и начинался спуск вниз, вышло странное существо. Вроде мужик, молодой и даже собою приятен: глаза большие, скулы высокие, нос ровнёхонький, сразу видно – в пьяной драке ни разу кулачищем на бок не свёрнутый. Подбородок…
А не было видно подбородка – утопал он в зелёной поросли. Из такой же зелёной копны волос торчали небольшие рожки, формой походившие на лосиные.
«Лешак!» – от облегчения у Яринки едва не подкосились ноги, но она удержалась – рванула из разжавшихся ручищ, спотыкаясь и едва не падая. Нет, она наверняка могла бы залепить в наглую харю кулаком, как проделывала это много раз с деревенскими. Но такие здоровенные бугаи, ещё и оружные, к ней ни разу не лезли. Да и подними она крик дома – всегда бы нашлось, кому заступиться.
А этот без церемоний свернул бы шею, как курёнку. Или башкой о каменную кладку вдарил, чтобы аж мозги из ушей потекли. Это не сытые ротозеи из Листвянки и окрестных поселений. И потому Яринка нырнула незнакомому лешаку под локоть, как бельчонок, убегавший от злодея-коршуна, в родное дупло, в мамкины объятия. Тот торопливо и при этом бережно подтолкнул её себе за спину.
Рымарь зло зарычал.
– Чтоб тебе провалиться, пенёк трухлявый, колода дубовая! Шаритесь по замку, не в своё дело лезете!
– Ещё одно слово – и поползёшь отсюда, – тем же спокойным голосом посулил лешак. – А вот гусеничкой или палочником – не знаю, тут уж на что сил хватит. Но обещать, что тебя первая же хозяйская холопка при встрече ногою прихлопнет, могу с чистой совестью.
– П-п-погань шелудивая, – скрипнул зубами красный от гнева страж, но глаза его нехорошо забегали – видать, напугался. Но выказать свой страх было срамно, поэтому он просто плюнул на чисто выметенные полы, развернулся и ушёл.
И когда он скрылся за поворотом, Яринку затрясло от пережитого ужаса. Но она нашла в себе силы тихонько шепнуть:
– Спасибо тебе.
– Не за что, – как ни в чём не бывало отозвался лешак, а затем пояснил: – Ты – лесовая невеста. Вдобавок Дубину вызволять из лап хозяина пришла, не побоялась. Тебя любой из нас от беды защитит.
– Пришла, но боялась, – честно призналась Яринка, шмыгая носом. Очень хотелось расплакаться прямо тут. – И сейчас боюсь. Колдун сказал, что он к утру…
И не удержалась – обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Стояла в охапке листьев перед чужим мужиком, пусть и проклятым, и от страха, обиды и стыда снова хотелось реветь в голосину. Да только не время ведь и не место…
Губы лешака сочувственно изогнулись.
– Не печалься, девица. Когда ты печалишься, мне почему-то… – он запнулся на миг, раздумывая, и решил: – Мне тоже грустно. А Дубина крепче нас всех, его так просто не убить. И если бы он умер, мы бы все почувствовали. Ему действительно худо, он в здешнем подземелье цепями прикован, больной и избитый. Но так просто на тот свет мы не уходим. Вызволишь ты его. Успеешь. Пойдём.
Он тронул её за локоть, и Яринка, торопливо кивнув, двинулась с места.
С лешаком, пусть странно заторможенным, выдававшим слова по капле, как жадный служка в церковной лавке – масло на лампадку в домашнюю божницу, ей было совсем не страшно. Он вдобавок тоже не пах мужицким потом, только можжевельником и холодной росой. И сразу вспоминались сосны у озера, куда Дар водил её в гости. И мшистый ковёр под ногами, и хрюканье Секача, и жадные поцелуи на пеньке.
– А ты правда мог бы превратить этого Рымаря в гусеницу или палочника? – осмелев, спросила она.
– Нет, конечно, – дёрнул её провожатый уголком рта, словно пытаясь улыбнуться. – У нас только Дубина умеет людей в деревья обращать да в диких зверей, и то в большой ярости. А чтобы в насекомую поганую – тут даже ведьмы наши не справятся… Но стражам про это знать вовсе не обязательно, как ты понимаешь. Больше нас боятся – меньше лезут. А так мы просто шугаем, только лиходеев всяких наказываем. Но они сами заслужили…
Яринка согласно кивнула. Ведь действительно, её лес никогда не обижал. Существа, которые водились в нём в избытке, тем более. Ни звери, ни птицы, ни те, кого народ зовёт нечистой силой.
Но кто более нечист – колдун, изничтоживший сотни существ, потакая собственной гордыне, или маленький Михрютка, что не побоялся сунуться в самое опасное в этом лесу место для спасения хозяина?..
Ох, Михрютка! Яринка замерла, вдруг осознав, что привычной тяжести на плече нет. Неужто моховик свалился, когда Рымарь прижал её к стенке? Или, что ещё хуже, остался в комнате с распотрошёнными уродами?!
– Михрютка! – тихонечко позвала она, озираясь по сторонам. Её нечаянный спаситель не выдаст, а других вроде бы вокруг и не наблюдалось.
– Я не Михрютка, – странно взглянул на неё лешак. – Меня хозяин Комелем кличет.
Яринка лишь отмахнулась. Где же, ну где?! Она тщетно пялилась в сумрак коридоров по обе стороны. Бесполезно – в скудном освещении факелов и веснушек на собственных руках не разглядеть, не то что свалившегося с плеча нечистика. И потом, он же невидим. Может, валяется где-то около стены? Она опустилась на колени и начала вглядываться в пятна на полу – должно же существо из плоти и крови (а она доподлинно в этом убедилась) отбрасывать хоть какую-то тень?
– Комель, я потеряла… друга, – тихонько сказала она. – Маленького, с мою ладошку. В шапке, как у мухомора. Ты же не выдашь нас Твардошу? Дар говорил, вы можете лгать и недоговаривать.
Вот теперь лешак удивился, аж глаза зелёным полыхнули.
– Ты ещё и моховика притащила? Но как он не побоялся с тобой идти? Они же глупы и трусливы, их калачом сюда не заманишь. Да и не проникнут они за стену просто так, у хозяина защита от нечисти стоит… Если только не с человеком вместе. Спрятавшись под волосами или за пазухой.
– Михрютка умный, – возразила Яринка. – Да, он боится, как и я, но любит Дара и вызвался мне помочь…
От стены раздался тоненький всхлип, и одно из теневых пятен на полу зашевелилось. Моховик, стянувший шапку, таращился на Яринку во все глаза, не двигаясь с места. Она тут же протянула к нему сомкнутые ладони.
– Напугал!.. Я уж думала, ты там остался, в этой погани!
– Нет, – пискнул тот, взбираясь по руке ей на левое плечо. – Я отходил… слушал.
– А упредить не мог?! – рассердилась Яринка. – У меня сердце чуть не лопнуло, за тебя переживаючи! Мало мне бед да хлопот, ещё и ты добавляешь?
Моховик потупил взор, и щёки его полыхали вровень с шапкой.
– Помочь хотел. Узнать.
– Узнал? – с ехидством поинтересовался Комель.
– Узнал! – с вызовом повторил Михрютка. – Наши, лесные, сейчас здешние стены ломают! Вызволять пришли…
– Кого, Дара? – вскинулась Яринка.
– Не Дара, – моховик из красного вмиг стал бледным, как та поганка в сосновом бору. – Не могу говорить… Запрещено! Заклятие большое, страшное, жжёт до смерти!..
Он надул щёки.
– Надо скорее в подземелье идти! Нечего болтать попусту.
Яринка рассердилась ещё пуще – нашёл время говорить загадками! – но решила промолчать. Ничего, дойдут до подземелья и разберутся. Главное – добраться.
Комель же взглянул на обоих задумчиво, а потом изрёк.
– М-да. Повезло Дубине с невестой.
Так и потелепались: лешак впереди, Яринка с Михрюткой на плече за ним. Поскольку скрывать было уже нечего, она попросила моховика достать из шапки рубаху с юбками и торопливо переоделась, справедливо рассудив, что Твардошу вряд ли доподлинно известно, в чём ходят кухонные слуги. Пока она сдирала с себя опостылевшие папоровые листья и натягивала одёжу, стуча зубами от холода, Комель целомудренно отводил глаза, что ей очень понравилось. Вот вроде бы нечисть и диавольское отродье, по мнению старосты Антипа, а ведёт себя лучше, чем его же обнаглевший от безнаказанности сыночка-скотиночка.
Моховик вновь стал невидимым и сидел на плече тихонечко, как мышонок под половицей. Но теперь всё поглаживал её то по уху, то по прядке волос, выбившейся из косы, – видать, совесть пробудилась.
«Неправ был колдун – есть в потусторонних существах и душа, и стыд, – растроганно думала Яринка. – Просто не найти их под пытками да издевательствами и на лезвии ножа, которым брюшину вскрывают, – тоже».
Они прошли три поворота, поднялись по лестнице – такой узкой, что Ярина побоялась широко расставлять локти, а лешаку и вовсе пришлось пригнуться, чтобы не обломать рожки. Здесь несло не только сыростью и тленом, но и незнакомым сладковатым духом, походившим одновременно и на церковный ладан, и на розы, которые вдруг выросли прошлой ночью во дворе избы.
– Бабы хозяйские в зале для танцев веселятся, – Комель усмехнулся так многозначительно и похабно, что стало ясно – ничего путного от их веселья ждать не приходится. – Пройдём вдоль стены, там огорожено. Но от меня ни на шаг.
Визг и хохот Яринка услышала ещё на подходе. Запах съестного и хмельной браги – тоже. За последним поворотом её сразу же ослепил непривычно яркий свет из той самой залы, и она не сразу заметила молоденького стражника, стоявшего под распахнутой дверью на карачках и блевавшего в угол.
– Этот уже навеселился, – заметил лешак, проходя мимо, и тут же снова повторил. – Не отходи от меня. Они, когда под хмельком, особенно дурны…
Закончить он не успел – едва оба вступили в залу, как навстречу выплыл, пошатываясь, ещё один юнец. Растрёпанный, распоясанный, в портках, надетых задом наперёд. В руке он сжимал кувшин, залитый вином. В тёмных пятнах были и рукава рубахи, и пальцы.
– О, девка с ёжиком! – обрадовался юнец, а затем окинул мутным взглядом стоящего рядом лешака и недоумённо икнул: – А Дубина сдох уже, что ли? Ч-ч-чего это ты с другим? Бросай его, он же, говорят, того… деревянный! Везде!
И загоготал паскудно.
– Деревянный, – спокойно согласился Комель. – Везде. Потому и бабы здешние меня любят больше, чем тебя. Смекаешь, о чём толкую?
Юнец, хоть и едва стоял на ногах, смекнул очень быстро. Но едва он успел побагроветь от гнева, как лешак вдруг протянул ладонь и ухватил его за шею. Миг – и хмельной дурень осел на пол, закатив глаза. Кувшин из рук, впрочем, не выпустил.
– Поспит и очнётся к полуночи, – пояснил Комель, укладывая его поудобнее. – Протрезвеет заодно. Идём.
И потянул Яринку к длиннющей перегородке, что тянулась вдоль всей стены. На деревянные палки высотой со здоровенного мужика была натянута плотная узорчатая ткань.
– Не бойся, это ширмой называется, иноземцы придумали. Справная вещица! Сюда прячутся, когда в общей зале ветрено и хочется вдобавок скрыться от чужих глаз. И мы с тобой скроемся, а то начнётся: куда идёте, выпейте с нами…
Зала была без окон, зато сразу с двумя сквозными дверьми. Ярина невольно поёжилась – в их краях такого не строили. Дверь в доме должна быть одна и непременно на восток, чтобы жильцы могли приветствовать восходящее солнышко. На закат же вход и выход ставили только дураки. Понятно почему – эдакое непотребство только для нечистой силы хорошо, чтобы в избу легко проникнуть да напакостить. И хорошо, ежели в горшок с кашей или щами наплюют, а вдруг младенчика уворуют?!
Похоже, тут колдун ничего менять не стал. Лишь стены сгладил чародейством, понавесил в изобилии бронзовых светильников, внутрь которых заливалось масло, устлал пол мягкими коврами. Столы стояли ближе к концу залы, поэтому их прихода никто не заметил. В прорехи в золочёной ткани Яринка видела баб с бесстыдно распущенными волосами и в рубахах, что едва держались на плечах. Естественно, ни на одной не было ни креста, ни символа старых богов.
Они угощались вином, как не в себя. Неприметные служки в серых хламидах едва успевали обносить столы кувшинами и закуской. Прищурившись, Яринка углядела Рымаря, тискавшего за грудь одну из хмельных баб, что облокотилась на его плечо. Та отхлебнула прямо из стоящего рядом кувшина, вытерла рот, а затем, не чинясь, поставила посудину и сунула руку под стол. Рымарь закатил глаза, и лицо его враз сделалось глупым-глупым.
Яринка брезгливо отвернулась и поспешила следом за Комелем.
– Здесь такое непотребство постоянно? Это ж сдохнуть можно рано или поздно! От похмелья или болезней срамных!
– Я тут пятнадцатую зиму. Не сдох же, – пожал плечами лешак. – Зато время скоротать можно. У Твардоша всё равно денег немерено, да и припасов полные подвалы. Ему наёмники из деревень награбленное привозят, а потом он торгует с кем-то из приезжих. В порту и городище знающие люди товар сбывают да зелья колдовские, а затем покупают что нужно. На опушку леса везут, а там уж мы забираем и сюда переправляем, тайными тропами. Чего с этими яствами да вином делать, не любоваться же. Или зря спины ломаем, всё это добро таскаючи?
Ярина только вздохнула. Теперь она прекрасно понимала Дара, который годами предпочитал здешним сборищам общество Секача и Михрютки. Лучше уж с медведями да кабанами по лесным тропинкам носиться, чем с этими…
Из западных дверей тоже тянуло сыростью и тленом, несмотря на располагавшийся здесь большой открытый очаг, похожий на печь без заслонки. Тепла с него было чуть, зато вони, копоти и треска выше крыши. И потому Яринка сразу не услышала тихую возню вперемешку с кряхтением, которые доносились из самого тёмного угла за очагом. Не удержалась – нос любопытный из-за края тканной перегородки высунула. И тут же об этом пожалела.
Там на широкой лавке иноземного вида, откинувшись на спину и прикрыв глаза, сидел ещё один лешак, чуть постарше Дара. Даже внешне на него похож – тоже высокий, гибкий да скуластый, патлы белые, длинные. По телу в тех местах, где у человеческих мужиков торчали волосья, у него рос зеленоватый мох. Яринка только сейчас поняла, что у Дара даже в его лешачьем обличии всё самое бесстыдное скрывалось корой или листьями. И первое, что он сделал после превращения, – попросил их с Варей на него не смотреть. И у Комеля тело было частично покрыто корой, почти как одёжей. Всё же какие-то понятия о правилах вежества они сохраняли даже в потустороннем обличии.
Лешак в углу у очага стеснительностью этой не страдал. Самое бесстыдное сейчас всё равно оказалось прикрыто копной Жолкиных волос. Ведьма покачивала головой меж его широко раздвинутых ног, стоя на коленях, а он знай притягивал её за затылок ближе к себе. И кряхтел, шоркая пятками по полу, – видать, было ему очень сладко.
Яринка ринулась назад, вжалась в стену. От невыносимого, просто чудовищного стыда аж дыхание перехватило.
– Я не-не-не пойду мимо, – заикаясь, прошептала она. – Там… там…
Комель высунул нос, чтобы взглянуть на происходящее, присвистнул тихонько и осклабился.
– М-дааа. Скучная Жолка сегодня, без огонька. Умеет лучше. Пошли, в нашу сторону сейчас никто и не взглянет.
И обернулся.
– Эй, ты чего как рак варёный? Устыдилась, что ли? Тебе жених неужто не объяснял, что супружество – оно не токмо для рождения наследников и не для того, чтобы с хозяйством было легче управляться? А ещё за-ради приятностей всяких?
– Не объяснял, – Яринка помотала головой и тут же возмущённо зашипела: – А с чего бы он мне объяснял?! Я честная девица! Он меня до свадьбы берёг! Я ничего такого и не знаю, мне не положено!
– М-дааа, – снова повторил Комель. – Не повезло Дубине с невестой.
Яринка так и вылетела из-за перегородки, будто кто недобрый пинка под зад отвесил! В три прыжка преодолела расстояние до двери и сердито зашагала по коридору, даже не пытаясь смягчить шаги. Если до этого она тряслась от холода в пыльных каменных ходах, то сейчас от жаркого возмущения казалось, что из ушей вот-вот повалит пар, как от закипающего котла с водой.
Но поскольку была она в мягких поршнях, а не в дорогущих сапожках с набойками, даже топота не вышло. Она просто шлёпала по выглаженному людским трудом полу, как утка, не замечая ничего вокруг.
И лишь когда Комель нагнал её за очередным поворотом и положил руку на плечо, остановилась, кусая губы. А затем, не дожидаясь, пока лешак вновь спросит что-нибудь гадкое, ткнула его пальцем в грудь, поросшую листьями.
– Дару со мной повезло, понял?! Я его из беды выручать пришла, а ещё понимаю во всём и люблю! А это в супружеских отношениях первейшее дело! А остальное…
Она перевела дух и буркнула уже потише:
–Остальное… Потом как-нибудь сами решим. И ничего я не устыдилась! Старым богам всегда была угодна горячая плотская любовь, особенно молодая, мне бабушка потихоньку от деда сказывала, когда шестнадцать зим стукнуло. А с новым… отец Дионисий из Коледовки считает, что главное – в брак вступить и блюстися блуда на стороне. А там уж… Поговорка такая есть: «Грех – пока ноги вверх, а как опустил, так Бог и простил»[1], не слыхал?
– Не слыхал, – Комель тихонько рассмеялся. – Но одобряю. Правильная поговорка.
Кажется, он на её выпад совсем не рассердился. И потому Яринка заметно приободрилась.
– Противно мне не потому что они… вот так. А потому, что у вас тут все со всеми! Ещё и на людях! Даже зверьё неразумное для срамных дел в кусты прячется, чтобы лишние глаза не пялились, а вы?! Свою невесту вот там представь на месте Жолки, любо было бы глядеть?
– Нет, – согласился лешак. – Не любо. Но у меня и невесты никогда не было.
И снова усмехнулся кривенько.
– Не встретил я ни разу девицу на воле, которая бы не драпала от меня с визгом. И никому из наших с этим не повезло. Только Дубине и Чурбану… очень давно. Потому для нас это тоже навроде былички или побасёнки, которую можно у печки рассказывать. О родителях, детях и невестах, которые примут тебя таким, какой ты есть.
Из коридора, откуда они только что ушли, доносились отголоски смеха и женского визга. Кто-то вдобавок начал дуть в свиристелку, от музыки которой нормальному человеку захотелось бы не плясать, а заткнуть уши. Комель стоял у стены, большой, рогатый и очень печальный, и у Яринки вновь перехватило горло, но уже от жалости.
– Я тебе тихонечко на ухо что-то скажу, хочешь? – осмелела она окончательно, а затем, дождавшись, пока лешак наклонит голову, шепнула: Сюда дружина княжеская едет, Дара вызволять. Его отец – сам воевода. Моя сестрица с женихом и одним из ваших, которого Пеньком кличут, уже наверняка добрались до места, где они лагерь разбили. Вас всех вытащат и проклятие снимут.
С лица Комеля, и без того сероватого от природы, и вовсе сошла всякая краска.
– П-правда? – голос его дрогнул.
– Правда, – Яринка почуяла, как на глазах против воли выступили слёзы, и заморгала, чтобы их смахнуть. – Так что будет у тебя невеста. И дом. И родители, если они ещё живы… Ну хоть кто-то из родичей остался обязательно! Моих отца с матерью лихорадка забрала, а бабка с дедом ничего, скрипят потихонечку. И дальняя тётка в Торуге обитает, почти под княжьим подворьем. У тебя тоже непременно кто-то есть в живых! Найдём! Главное – выбраться отсюда и Дара из подземелья вытащить.
– Дара, – протянул Комель, ну точно как Пенёк на поляне в лесу. – Красиво.
И вдруг потянул её за рукав.
– Пойдём. Не надо на кухню. Знаю, кто нам поможет.
Яринка не успела даже испугаться, не то что воспротивиться. Только ахнула – кому он собрался рассказывать о планах против хозяина? Тут же все поголовно не могут сделать с ним ничего дурного: ни напасть и башку отсечь, ни отравить, ни даже просто сбежать от проклятия!
Но лешак не стал дожидаться ответа, а просто сжал тяжёлыми (и впрямь как дерево!) ручищами её плечи и чуть толкнул вперёд. Шаг – и вступили оба в уже знакомое зеленоватое марево. Другой – и вышли у огромного окна, в которое лился закатный солнечный свет.
Ярина высунула нос наружу и испуганно охнула, разглядев совсем близко верхушки высоченных сосен, протяни руку – и дёрнешь. И земли не видать из-под сплетшихся игольчатых ветвей, так высоко они забрались.
В здешнем коридоре было свежо и сухо, не то что внизу. Никаких факелов, пропахших смоляными тряпками и дымом. Только ароматы леса да полнотелых дождевых туч. И дверка впереди всего одна, резная и лёгкая, явно не из векового дуба. И много-много золотых пятен-зайчиков на полу – по количеству распахнутых окон.
И снова ковры повсюду, от вида которых Яринка невольно разинула рот, – это ж какую прорву деньжищ они стоили? Она смутно, но всё же представляла себе, сколько работы понадобилось заморским мастерицам, чтобы соткать подобное. Поди год, не меньше.
И цвета затейливые. Одного красного – всяческих видов: и как руда в жилах, и как маки в поле, и как подаренный Варьке платок с кистями, и как стылое рассветное небо в канун праздника Богоявления… Где подобную краску найти? У иноземцев, вестимо. В здешних краях такого не делают.
Один ковёр наверняка стоил не меньше их избы, причём со всей утварью. Другое дело, что покупателя в Лесистой Балке на эдакое диво бы не нашлось. Куда его? Любоваться разве что, иногда доставая из сундука. Да травами едкими пересыпать, чтобы бабочка-огнёвка не пожрала.
А здешний люд по нему вот так запросто – и грязными сапогами… Что легко досталось, цениться по-настоящему не будет, правильно старики говорят.
Задумавшись, Яринка пропустила, как дверца открылась словно сама по себе, беззвучно. И как кто-то так же бесшумно, будто и вовсе не касаясь пола, вышел на порог комнаты. И лишь потом повернула голову.
Она видела однажды на торжке в городище ярких иноземных птичек в клетках. Округлые и жёлто-красные, похожие на наливные яблочки, они прыгали по жёрдочкам и щебетали так, будто не было на земле никакого горя, а сами они не томились в плену, пусть изобильном и удобном.
– Зачем им на волю? – даже удивился тогда торговец, горбоносый чернявый мужик. – Я их кормлю лучше, чем иной купец собственную жену с детьми! Полетать можно и в горнице, коли окна прикрыть. А выпорхнут наружу – их вороньё в два счёта до смерти забьёт и утащит.
Яринка, втайне желавшая, чтобы птички расправили наконец крылья и улетели в небеса, отошла тогда от его лотка очень задумчивая. И как бы ни старалась бабка разговорить её в тот день, ни словечка больше не проронила.
Женщина, стоявшая в дверном проёме, очень походила на одну из таких птичек. Одеяние пёстрое, аж в глазах рябило, сплошные ткани дорогущие да слоями! У них в деревне так Евлашка на посиделки наряжалась – две расшитые рубахи, нижняя и верхняя, юбки, венчик со стеклярусом да мелкими жемчужинками, сверху платок узорчатый, а на плечи шуба, подаренная отцом. Чтобы знали, как богата первая красавица Листвянки и как много приданого за ней дают.
Но на Евлашке смотрелись эти одеяния отвратительно, чего уж греха таить. В шубе со своим ростом и широким задом она походила на сторожевую башню около ворот. А эта стояла как боярыня, сложив ручки на груди – беленькие, гладкие, с нежными пальчиками, чуть пухловатые. Такие бывают от сытой жизни, без обжорства с утра до вечера, но всё равно полной достатка и праздной неги, когда всю работу по дому за тебя делают другие. Глаза синющие, косы чистое золото, вокруг головы колосками перевиты. Неужто каждое утро так плетётся? Это ж сколько времени надо… И юбка верхняя расшита золочёными кругляшами, так похожими на монеты.
Женщина смотрела на Яринку, не отрываясь, и у той вмиг зазудели шея, плечи и лицо. Ведьма, чтоб её!
– Не надо на меня никакую ворожбу накладывать, – Яринка спешно прикрылась руками. – Я с добром.
Колдовка только усмехнулась с нехорошим прищуром. А затем повернулась к Комелю:
– Это она? Про которую весь двор с обеда языками чешет?
– Она, – кивнул тот. – И за ней следом помощь идёт. Всеобщая, а значит, и наша. Выручай, Ольга, время пришло.
Если бы Яринка могла – рванула сей же миг отсюда, только пятки бы засверкали. Но вот беда – от услышанного её, наоборот, словно приморозило к полу.
Ольга! Та самая главная помощница Твардоша! Ведьма с зубами в срамном месте! И к ней Комель обратился за поддержкой?!
«Сдаст обоих хозяину. Непременно сдаст. Сейчас заклятье какое-нибудь наложит, что руки-ноги отнимутся, а потом Рымаря с остальными позовёт – и всё», – подумала она, едва не плача от досады.
Ведьма снова усмехнулась недобро… И мотнула головой в сторону двери.
– Девицу ко мне. Ты стоишь здесь, развесив уши. Малейшее подозрение, что за нами следят, – стучишь.