Глава 6 · В логове у колдуна

Село Коледовка стояло на невысоком пригорке вдоль болота, на котором тамошние девки собирали клюкву, достойную княжеского стола. Особенно если с мёдом ею угощаться. Позади простирался лес, сплошняком ёлки да берёзы. Грибов здесь была прорва, коледовцы ими торговали по всему краю с поздней весны и до глубокой осени.

«И чего грабители на нашу деревню покусились? – недоумевала Варька, разглядывая с опушки небольшое торжище, что раскинулось прямо у ворот. – В Листвянке в сравнении со здешним богатством и брать-то нечего, а тын такой же высоты, ломать его одинаково несподручно. Здесь хоть народу поболя живет, дык все самые крепкие нынче на дальних покосах. Оборонить баб с детьми да стариков почти и некому».

Ответ явился сам собой в виде двух молодых дружинников в кольчугах, как раз выходивших из ворот. Если неподалёку ещё два-три десятка таких, то грабителей можно понять. Полоумные да чересчур смелые в разбойных ватагах живут плохо и недолго и кончают дни с проломленным черепом или сталью в брюхе.

Оружные соколы Мирослава безжалостно щемили лиходеев во всех углах Лесистой Балки, преследуя даже по оврагам да буеракам. Князь специально нанимал на службу местных, кто знал леса как свои пять пальцев и платил золотом. Неудивительно, что желающих попасть в дружину хватало с избытком. Каждый здешний молодец мечтал обзавестись и булатными клинками, и конём стоимостью в двухэтажные хоромы, и аксамитовым кафтаном, в котором так лестно ловить восхищённые взгляды деревенских девчонок. Но брали в княжье войско самых крепких да проворных, и то с ранних лет. Ведь взрослого и закостеневшего, а потому неповоротливого мужика ратному делу учить сложнее.

Один из дружинников вёл в поводу лошадь, навьюченную мешками – не иначе как припасы брали у старосты. Свои-то проели уж точно. Сколько они окрестные леса прочёсывают? Седмицы две, не меньше. Да от княжьего подворья семь дней добирались сначала до Листвянки, а от неё до Коледовки – ещё полдня, если с телегами. Это им с Ванькой повезло – Пенёк тайными тропами быстро провёл, конникам нипочём за ними не угнаться.

Княжеские дружинники не стали теснить коледовчан и ночевать в избах, пропахших печным дымом, щами с капустой да куриным помётом. Вместо этого раскинули шатры неподалёку, аккурат у протоки, где Коврижка делилась надвое, как посечённый волос: одним концом дальше текла, вторым в болото упиралась. Потому и пахло здесь не гнилью, а ледяной водицей, и всякая живая тварь спешила в этих краях плодиться и размножаться. Лягух в этом году прорва развелась, а следом и цапель. Вот и сейчас окрестности то и дело оглашались их воплями.

Пенёк на выезде из леса запросился подождать их с дядькой Борисом на опушке, но Варька с Иваном не решились его отпустить. Вдруг заново хозяина испугается и удерёт со страху? Ищи потом лешего в самой чаще!

Но трясущегося от ужаса парня обоим было жалко – дикий ведь совсем. Поэтому его уложили на дно телеги, прикрыли соломой, уворованной на ближайшем поле, да так и проехали мимо Коледовки в сторону протоки. Пенёк тихонько кряхтел из-под лавки и всё пытался вцепиться Варьке в ногу – заявлял, что с ней ему не так страшно.

Кучу шатров на речной развилке и костёр с висевшим котелком они заметили издалека. А затем в воздухе запахло ячменной кашей, лошадиным потом, несвежими холщовыми обмотками под сапоги да сыромятной кожей. Сразу видно – мужицкий лагерь! Неужто и баб с собой в помощь никаких не взяли? Кинули бы клич по Коледовке – половина села бы с утра на бережке стояла, выбирай-не хочу. Вояки хоть и грубы порой, особенно после боя, зато защитники и красавцы, любо-дорого посмотреть. И не жадные, ибо скопидомов ни старые, ни новые боги не любили. Девке иль бабе красивой серебряную монетку за труды и ласку пожаловать – милое дело. А молодые дружинники иногда и золота не жалели.

А тут молодёжи хватало. Приглядевшись повнимательнее, Варька заметила, что усатых да с бородищами вокруг костра всего пятеро сидит, остальные чуть старше Ваньки. Похоже, в этот раз взял воевода с собой молодых соколов, едва вставших на крыло.

И правильно. Где ж им боевого опыта набираться, если со степняками война почти четверть века как закончилась, а ляхов ещё раньше со здешних земель попёрли? Только и остаётся разбойный люд по окрестностям гонять.

– Ох ты ж, кажись, коровью тушу на жарёху привезли, как просили! – вскинулся один из молодцев, усатый да румяный.

– Лучше, Стёпка! – ухмыльнулся его чернявый сосед. – Девицу прехорошенькую!

Варька смутилась и опустила глаза. Не надо было мужчин так пристально разглядывать, ещё и при Ваньке. Надумают теперь срамоту всякую. Но языкатые вояки не унимались.

– Что корова, что девка – жарить одинаково весело! – задорно крикнул усатый, и поляна тут же вздрогнула от многоголосого ржания. Аж костёр заплясал с утроенной силой.

Варька от злости едва из телеги не выскочила.

– А шутки подобные шутковать перед чужими невестами тебя никак матушка научила?! Иль батька в детстве мало порол?

Дружинник Стёпка не обиделся. Лишь вздохнул так громко и печально, что Варя поняла – притворяется.

– Нету батьки у меня. Степняки в войну зарубили. Бедный я сиротинушка, некому меня пожалеть да приголубить, некому вихры на головушке пригладить нежной девичьей ручкой…

Чернявый сосед, недолго думая, прямо по тем вихрам отвесил ему подзатыльник, а затем оба снова заржали, будто жеребцы.

– Нет у них ни мамки, ни батьки, ни князя, ни воеводы. Правила вежества им не писаны, они седмицу назад токмо из лесу вылезли оба, дикие совсем. Девиц смущать научились, и больше ничего. И каши им нынче давать, я смотрю, не надо, разве что берёзовой – вдруг разнёсся по поляне зычный мужской голос.

Насмешники мигом притихли и уставились в траву под ногами. Зато Варька радостно завизжала и таки выскочила с телеги на землю едва ли не вприпрыжку.

– Дядькааааа! – и, не чинясь, повисла на шее здоровенного седого мужика, вышедшего к гостям.

– Варвара, ты, что ли, птенчик желторотый?! – ахнул тот, сгребая её в охапку. Затем чуть отстранил на вытянутых руках, будто она ничего не весила. – Дай-ка посмотреть на тебя… Какая красавица выросла! Поди и замуж выскочила уже? Или нет? Коса, вижу, одна, платок не по-бабьи завязан.

Глаза бывшего сотника, а ныне воеводы Бориса, серые и чуть запавшие на худощавом скуластом лице, смотрели внимательно и цепко. А ещё он улыбался, и улыбка эта не очень вязалась с суровым лицом.

Он оглядел смущённую Варьку и впрямь как добрый родич – дитя, не шибко близкое, но любимое, которое давно не видел, но ни на день не забывал.

– Что-то вид у тебя невесёлый. Никак захворала? Иль с бабой-дедой плохое приключилось? Или с сестрицей?

Варька тоже не сводила с него глаз и явственно видела – да, бабка оказалась права. Тот же, что и у Дара, чуть горбатый нос. Губы, чересчур тонкие для писаного красавца. Та же длинная шея с острым кадыком – у басурман таких и не бывает.

– Мы к вам, дядь Борис, разговор есть важный, – она решила сразу брать быка за рога. – Это жених мой Иван. А беда у нас и впрямь приключилась – общая для обоих наших семейств.

По лицу воеводы пробежала тень, он поставил Варю на землю и молча мотнул головой, глядя куда-то в сторону. Дружинники тут же кинулись к телеге, начали распрягать жеребчика. Спросили у соскочившего с облучка Ваньки, надо ли вести скотину на водопой и кормить и, услышав утвердительный ответ, тут же занялись делом. Однако телегу по просьбе того же Ваньки шевелить не стали и котомки забирать – тоже.

– Рассказывайте, – коротко бросил дядька Борис.

И тогда Варька без слов взяла его за руку и вложила в широченную мозолистую ладонь оберег Дара, который ей отдала Яринка перед расставанием в лесу.

Лицо дядьки окаменело. Пальцы стиснули кругляш с такой силой, что Варька испугалась – вдруг ненароком пропорет кожу на ладони?

– Откуда? – севшим голосом спросил он.

Варька оглянулась по сторонам. Воины притихли, настороженно наблюдая за гостями. В воздухе разливалась почти осязаемая тревога, несмотря на весело потрескивавший костёр и густые, сладкие ароматы разваренного ячменя с мёдом, щекотавшие ноздри.

Телега же и вовсе начала потихоньку заволакиваться туманом, едва видимым глазу, – Пенёк переживал больше всех.

– От сына вашего, дядь Борис. Он проклят и в плену у колдуна, обращён в чудище, в наших краях служит заместо лешего. Яринка в логово к колдуну пошла, его спасать. Иначе до утра не доживёт…

Воевода взглянул на неё уже с нехорошим прищуром. Варька испугалась: неужто решил, что она над его горем насмехается?

Нет, тут рассказами не поможешь. Надо показывать. Она обернулась и позвала.

– Пенёк, выходи! Не бойся, тут все свои!

И торопливо зашептала, поднявшись на цыпочки и прильнув к дядькиной груди.

– Это тоже лешак из числа украденных детей, мы его выманили из чащи. Не пугайте его, а то он всё здесь вверх тормашками поставит. Предложите ему хлебушка или ещё чего вкусного, он изголодался по человеческой пище.

Пенёк высунул нос из-за облучка. Растерянно взглянул на Ваньку, затем настороженно – на остальных. В нечёсаных патлах торчала сухая солома. Глаза блестели, как у дикого кота, но даже с расстояния в полтора десятка аршин было видно, что они разного цвета.

Дядька Борис молча уставился на лешака, а тот – на него. Кадык у воеводы на шее дёрнулся раз, другой, будто он что-то силился сказать, но не мог. Вместо этого шумно задышал, хватая воздух перекошенным ртом.

– Ольг, – хриплым голосом окликнул он, не сводя взгляда с Пенька. – Бегом в шатёр, растолкай лиса. Тащи его сюда хоть за шкирку, хоть за ногу.

Чернявый молодчик, который зубоскалил с товарищем насчёт коров и девок, опрометью кинулся куда-то за спины вояк.

– Здравия тебе, паренёк, – вдруг непривычно ровным голосом сказал дядька Борис. Будто к недалёкому или вовсе умалишённому обращался. – Хлебушка хочешь? Или пряничка медового? Сей же час велю подать.

Лешак тут же ощерился, становясь ещё больше похожим на неприрученного зверька.

– Какой я тебе паренёк, мне двадцать третья зима минула! Или на старости лет зрением ослаб? Или думаешь, раз я мелким уродился, можно меня оскорблять почём зря?

Варька едва язык себе не прикусила. Пенёк не иначе как совсем рассудка лишился, в таком тоне с княжьим человеком говорить, едва ли не с первым после правителя!

А дядька Борис ничего, только заулыбался ещё пуще, ещё ласковее. А сам потихонечку начал подгребать ближе, протягивая руки ладонями вперёд.

– Да вот стал подслеповат, ты прав. Думаю, надо поближе подойти, посмотреть на тебя… Не бойся, дитятко, не обижу. Пряничка хочешь?

– Иди ты с пряничками своими! – Пенёк нырнул назад в телегу, только глаза по медному пятаку сверкали испуганно и сердито. – Или думаешь, я вчерашний и не знаю, зачем здоровые мужики к парням с угощениями сладкими лезут? Варвара, ты мне говорила, дружина у князя Мирослава сплошняком хорошая, порядочная, а воевода лучше всех… А они вона какие!

По толпе вояк пронёсся недовольный гул – за подобные намёки в дружине били морды, причём сразу и без лишних слов. Но воевода велел им заткнуться одним движением руки. Сам же взглянул на ощетинившегося Пенька с непонятными Варьке горечью и обидой.

– Ремня бы тебе всыпать, засранцу, за подобные думки. Я к тебе с добром, а ты…

Что хотел ответить Пенёк, уже никто не узнал. Дружинники расступились, и к телеге выкатился, позёвывая, богато одетый степняк. Возраста – чуть младше воеводы, сам ростом пониже, плечами пожиже. Круглое лицо по низу опушала жёсткая, но реденькая бородёнка. На чёрных с сединой волосах сидела узорчатая парчовая шапка, шитая золотыми нитями и подбитая собольим мехом. На плечах – кафтан дивной красоты: вроде бы здешнего покроя, но от золотых и зелёных цветов, густо разбросанных по ткани, рябило в глазах. А вот портки были странные – широкие, перехваченные шнурками у самого сапожного голенища, отчего басурманин напоминал петуха из бабкиного курятника. Сам от сытости аж переливается, краше грудки и перьевых штанов и во всей Листвянке не найти. А ниже колена – голые ноги с острыми шпорами.

– Ну шьто ты орёш-шь, ворон старый, доброму человеку спать мешаешь! – сердито залопотал он, всплёскивая руками. – Думал – поеду с вами, от важных дел отдохну, от бабьих причитаний! Дома некуда от их визга спастись бедному Бузулеку, то шелков им купи, то усьмы, то бус заморских, голову на подушку преклонить не дают, и здесь то же самое…

– Цыц, морда лисья, – перебил его воевода. – Сюда смотри. И не вздумай ручищами махать, чай, не пугало огородное.

Пенёк растерянно переводил взгляд с одного на другого, а затем на всякий случай ссутулился, втиснув голову в плечи. А басурманин замер, раскрыв рот. И Варька едва не ахнула, раньше Пенька увидев то, на что сразу не обратила внимания.

Глаза у Бузулека тоже были разными, один – цвета неба, другой – цвета осенней земли, напитанной дождями. И такими же узкими. Он моргнул раз, другой…

…И с криком, больше походившим на вопль подстреленной хищной птицы, кинулся к телеге.

Пенёк от неожиданности напрочь забыл, что он тут грозный лешак и может обратить всех присутствующих во что-нибудь деревянное и ветвистое. Вместо этого вскочил на ноги, попятился, но споткнулся о котомку под ногами и рухнул через край повозки прямо в раскрытые объятия дядьки Бориса.

– Держи, удерёт! – рявкнул он, стискивая заоравшего юнца.

Дружинники во главе с Бузулеком кинулись к ним. Варьку оттолкнули, и она едва не упала, успев только заметить, что около телеги образовалась куча-мала из навалившихся тел.

А дальше по глазам полыхнуло уже привычное зеленоватое зарево. Мужики заорали, Варя зажмурилась, развернулась стремительно и ткнулась носом в мягкий ворот знакомой рубахи. Той, которую сама же всю зиму и расшивала обережными узорами.

Ванька обнял её крепко, но при этом бережно, не стискивая, а прижимая к груди, как величайшую драгоценность. И пусть он был почти вполовину её худее, да и ростом не особо велик в сравнении с княжьими соколами – всё равно у Варьки словно крылья за спиной выросли.

В ушах стояли крики и вопли, всхлипывания Пенька, лопотание Бузулека, от волнения мешавшего в речи местные и басурманские слова. Испуганно ржали лошади, стоявшие ближе к реке, и им тоненько вторил жеребчик лавочника.

А Варя всё стояла и стояла, уткнувшись Ваньке в грудь, – и отчего-то не могла надышаться ароматом домотканого полотна, выполосканного в полынной воде. И мягким, едва ощутимым запахом его тела – не вперемешку с потом и железом, как у здешних дружинников. Нет, от Ваньки шёл дух вот только испечённого хлеба и тёплой шерсти, вроде бы собачьей. Совершенно не противный.

«Замуж надо выходить не за ликом красивого, а за того, кто тебе пахнет хорошо, – наставляла в своё время их с Яринкой старая Агафья. – Вам ведь потом одну койку делить много лет».

И только сейчас Варя поняла, что имела в виду бабка. Дух, шедший от Ваньки, ей ну очень нравился! Так бы и стояла, пряча нос в складках рубахи. Пытаясь скрыться от враждебного мира, наполненного чужеродным колдовством, проклятиями, болью – своей и чужой, переживаниями за сестру, за бабку с дедом и за деревенских (хоть и сволочи, и едва Яринку камнями не забили, так со страху же), а теперь ещё и запахами костра, железа и содержимого чужого желудка.

– Пенёк… блюёт, – тихо шепнул ей на ухо Ванька. – Не смотри.

Варька, конечно же, посмотрела. Лешак стоял на четвереньках, поддерживаемый под впалое брюхо и степняком, и воеводой сразу с двух сторон, и изрыгал из себя с такой охоткой сожранный хлеб с пирогами вперемешку с масляно-чёрной, дымящейся жижой. И разило от неё ядом, горько до тошноты.

– Это проклятие так выходит? – испуганно охнула Варя.

– Не знаю, – отозвался Ванька, с огорчённым вздохом убирая руки с её плеч. – Спросим потом, как оклемается.

Пенёк наконец опорожнил живот, со стоном выпрямился, а затем рухнул без сил в объятия Бузулека, стоявшего рядом на коленях.

А дядька Борис поднял запавшие глаза на Варьку, и она вдруг поняла, как же он устал. И как ему сейчас было радостно и при этом невыносимо больно. Но воевода сдержал чувства, лишь скривился, с трудом приподнимаясь на ноги. И ещё дышал тяжело. Похоже, нынешние переживания, если и не подкосили могучего вояку насовсем, то сняли с его души изрядный кусок брони, которую он годами с таким трудом наращивал.

Поэтому Варька снова к нему шагнула и порывисто обняла, и впрямь как близкого родича. Наплевав, что подумают остальные дружинники. И сам дядька Борис не отшатнулся, прижал её к себе.

– Маленькая моя, – голос его дрогнул. – Где ж вы нашли их… обоих? Наших мальчишек?

И кивнул на Бузулека, так и державшего Пенька за плечи. Седой степняк молча трясся, словно в лихорадке, и жиденькая его бородка была мокрой от слёз.

– Это Козимай, его старший. Тоже в своё время пропал, да прямо из городища, когда с отцом в гости приезжали. Думали, снова из-за этого война начнётся, но Бузулек поверил, что мы не виноваты. Ведь и у меня тремя зимами ранее…

И не договорил. Стиснул зубы, да так, что на лице заиграли желваки.

«Значит, колдун везде детей воровал, не только в чаще да по окрестным деревням, – сообразила Варька. – И знали бы мы об этом раньше – не стали бы подозревать лешего и прочую нечисть. Не-е-ет, тут ежели и подлость, то только человеческая».

– Это Яринка вашего сына нашла, дядь Борис, – шепнула она, решив пока не рассказывать про их брачную клятву. – А сегодня он Листвянку от набега спас, за что его колдун наказал, у которого они в рабстве… Твардошем негодяя звать, слышали же?

– Твардош?! – и воевода выбранился, да так грязно, что на него оглянулись все. Даже Пенёк с Бузулеком подняли головы. – Лис, ты слышал? У Твардоша они всё это время были. Говорил же он нам, что отомстит, когда мы его чуть не вздёрнули на воротах за того дитёнка несчастного!

Бузулек тоже не остался в долгу – выругался на своём, басурманском. Но в том, что это были бранные слова, Варька, глядя на его лицо, не сомневалась. Как и в том, что несчастье упомянутого вскользь дитяти явно не взялось ниоткуда само по себе. А уж если Твардош руку к этому приложил…

«Там, небось, и повешенья на воротах было бы мало», – со злостью подумала она.

– Зря я тогда брюхо ему не вскрыл и кишок на палка не намотал! – подтвердил её мысли степняк, коверкая слова. – Сколько бед на свете приключилось из-за одного паучьего вымеска!

Он с кряхтением поднялся на ноги, подал руку Пеньку, который растерял остатки сил и теперь даже стоял с трудом.

– Говорил я князь ваш-шь ещё двадцать зим назад, что где-то в лесах он осесть, как байбак в норе! Что надо было искать день и ночь! А он что?

– Ты князя-то не лай, – нахмурился воевода. – Искали день и ночь. И что? Пять десятков вояк в чаще сгинули, с конями и полным обмундированием…

– У него там подворье богатое с охраной и ведьмами. Может, потому до него никто и добраться не может? – вклинился в разговор подошедший Ванька. В руках он сжимал окровавленный шлем главаря шайки. – Воевода, я понимаю, что мы не вовремя с другой напастью, но вот эти к нам сегодня в деревню приезжали грабить да убивать. Мы и привезли шелом вместе с клинками и стрелами, посмотри, сделай милость. Не этих ли татей вы ищете?

Воеводе Борису хватило одного беглого взгляда, чтобы вновь ругнуться.

– Ляховское добро. Старое, но до блеска начищенное, видно, что хозяин за ним следил. А ведь ляхов в городище и во всей Лесистой бабке нет уж больше двадцати зим. Мы их гнали тогда до самых Кривых гор и велели не возвращаться под страхом смерти. Одного вот только хотели повесить на воротах – не удалось, сбежал из-под надзора, подлюка…

И дядька снова замолчал. Затем легонько подтолкнул Варю к жениху, а сам протянул руку за шлемом. Повертел его в руках, пощёлкал ногтем по стальному гребню, взглянул на стоявшего за спиной чернявого молодчика.

– Ну, Ольг, что скажешь?

– Что не разбойная банда орудовала в Листвянке, как и в других деревушках, – пожал тот плечами. – Это засланцы. Неясно только, чьи и для каких целей.

– А тут и думать нечего, – воевода скривился. – Твардошевы, я так полагаю. На меня четыре года назад лезли точно такие же ряженые. Я мало что помню с того дня, но вот эти петушьи цацки накрепко в голове засели. И бились они по-ляховски – бестолково, будто не привыкли в лёгкой броне ходить. Не будь их два десятка, а нас всего ничего, и неизвестно бы, в чью пользу расклад случился. Поди, мстил колдун за то, что мы его на чистую воду вывели. Сначала сыновей украл, а потом и за нас принялся.

Он швырнул шлем на землю, пихнул его ногой прямо в костёр и продолжил.

– Твардош же поначалу, как в Торугу приплыл, вёл себя тише воды, ниже травы и скарб свой поганый держал за стеной в укромном месте. Но со временем осмелел и зачал Мирославу в уши напевать: подсоби, мол, мне, дай полную свободу в действиях. И будешь вечно молодым и здоровым, я ворожбу особую знаю…

– Хорошо, что князь не послушался, – покачал головой Бузулек. – Плохо, что в порубе под тремя замками подлеца не запер, поверил дружине своей, что на охране в ту ночь стояла…

– Опять начинаешь? – рассердился воевода. – Посмотрел бы я на тебя под чернокнижной ворожбой! От неё и без портков через всё подворье побежишь, голым задом сверкая, сенным да кухонным бабам на смех! Вот и выбрался, и наверняка помогли ему. И теперь он головорезов в деревни посылает, чтобы народ роптать начал. Дескать, подати мы за защиту платим, а её и нет! А что потом случится, догадываешься?

– Что? – простодушно моргнул степняк.

– Война, лис, война. Самые гонористые после очередного нападения за топоры да вилы схватятся, затем соседей взбаламутят и всем скопом до Торуги пойдут. С нас же спрашивать – чего мы на собранные деньги жируем, а за порядком не следим? Начнут иноземцев резать… Сам же знаешь, мы только с вами более-менее замирились. С нурманами и вовсе пару лет как торговать начали да дела важные совместно решать. Найдутся дураки, подпалят им корабли с товарами и пропадут наши договорённости. А колдун тем временем будет жить припеваючи – никто в лес с поисками больше не полезет, будет просто не до него. Подомнёт под себя одну деревушку, затем две-три, а разбойный люд, которого отовсюду погнали, уже сам к нему будет на службу приходить… Понимаешь, чем это всей Лесистой Балке грозит, а впоследствии и твоим степям?

– Понимаешь, – передразнил друга Бузулек, а затем с жалостью покосился на Пенька, переминавшегося рядом с ноги на ногу. Какая-то сердобольная душа накинула ему на плечи походное одеяло, и теперь лешак ещё больше походил на неведомую зверушку, найденную в чаще и ставшую человеком лишь по чьей-то колдовской прихоти. – А ещё понимаешь, что сын твой тоже там… остался. И надобно его вызволять. Козимай говорит, ему шибко худо. И что их там, таких же проклятых да украденных, в плену томится великое множество…

Воевода искривил рот.

– А нас три десятка. И даже если коледовских дёрнем в подмогу – хватит ли сил? И успеем ли дойти?

– Я доведу, – чуть слышно шепнул Пенёк, а затем повторил, уже громче и твёрже: – Сила моя лешачья никуда не делась, почему – не ведаю. А вот проклятие колдунское спало, и больше я воле Твардоша не подчиняюсь. Раньше меня от одной мысли о том, что хорошо бы его ночью в коридоре изловить да по темечку вдарить, пополам скручивало от боли. А теперь аж руки трясутся – вот бы удушить иль пристукнуть чем потяжелее…

– Ещё ж Яринка у него! – напомнила Варя. – Нельзя ждать, дядь Борис! А ежели к утру оба сгинут?

Воевода с тяжким вздохом обтёр лицо ладонью.

– Без ножа режешь, Варвара, – горько заявил он. – Или людоед я какой, и не болит у меня душа за родного сына, которого уже оплакать тыщу раз успели, и за девицу, что меня самого от гибели спасла? Да только здесь дружины у меня всего ничего, три десятка кметей. Мало мы за эти годы вояк потеряли? Надо ещё и соколов молодых в расход пустить? Чтобы потом уже их отцы меня и в глаза, и за глаза проклинали, дескать, своего сына на смерть послал и наших от злой ворожбы не уберёг, ты этого хочешь? Такие вопросы с полпинка не решаются!

Варька помотала головой. Прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

Однако Пенёк-Козимай стоял на своём.

– Яринка обещала с открытием ворот помочь. И дружина у него не шибко велика, на самом подворье за раз десятка два находится, не боле, остальные шастают по всяким поручениям злодейским. А лес там густой, почти непролазный, Яринку моховик с кабаном вели, потому и быстро прошла. Я тоже вас проведу за час, а то и меньше. А потом могу притвориться, что вернулся по каким-то делам, внутрь войду, разузнаю, была ли днём девка из Листвянки, а дальше уже поглядим.

Лицо Бузулека тут же вытянулось.

– Вай-вай, за что мне наказание такое, сына найти, чтобы снова его потерять в колдунском логове? – заквохтал он, всплёскивая руками. – Разве мало настрадался бедный твой отец, Козимай? Мать твой за эти годы весь глаз выплакал, ей-ей! О нас с ней ты подумал?

Пенёк всхлипнул, будто малое дитя, и Варьке вновь стало его очень жалко. Но не опустил взгляда.

– Я каждый день о вас с матушкой думал. Просто не ведал, не гадал, кто вы и где, – и он осторожно погладил чумазыми пальцами отцово плечо. – Но и остальных бросить будет последним свинством. Если не одолеем Твардоша сейчас – может статься, что не одолеем уже и никогда. Давайте посмотрим, как дела в чаще обстоят, а там уж решим.

– Каша готова! – раздался от костра зычный голос одного из взрослых бородачей. – Кто последний, тому и котелок драить!

Вояки тут же засуетились, похватали стоявшие на земле миски да плошки. Кто-то ушёл к воде ополаскивать посуду, кто-то – к костру, становиться в очередь. И только Ольг остался на месте.

– Воевода, нашему гостю вымыться бы, пока ты решение принимаешь, – шепнул он со смущением. – У него в волосах жуки бегают, я с расстояния в пять аршин вижу…

– Дело говоришь, – одобрительно кивнул дядька Борис. – И одёжу выдадим другую, поприличнее этой.

– Это приличная! – возмутился Ванька. – Рубаха новая, я сам её ни разу не надел!

И воевода не выдержал, улыбнулся самым уголком рта.

– А тебе я чуть позже рубаху из дорогого иноземного сукна пожалую, да не одну. В благодарность за спасение сынка моего побратима. А с внучками Еремеевыми у меня вообще отдельный разговор будет, дай Бог силы проклятого ляха уже изловить да башку поганую с плеч снести. Не девки, а герои похлеще добрых молодцев из той книги со сказками!

Он наклонился, чмокнул зардевшуюся от похвалы Варьку в макушку и тут же принял строгий вид.

– Варвара с Иваном – ко мне в шатёр, расскажете ещё раз обо всём, прямо с самого начала. Ольг, пошли мальчишку какого-нибудь в село, пусть старосту приведёт с отцом Дионисием. Помощь Козимаю – тоже на тебе. Прикажи воды поболе вскипятить, проследи, чтобы вымылся как следует да переоделся. И упаси вас боги, хоть старые, хоть новые, налить ему медовухи! И если среди вас хоть одного сегодня под хмельком увижу – погоню из дружины взашей.

И Ольг тут же покраснел, словно девица перед сватами. Похоже, как раз замышлял нечто подобное.

– Дык это… Для очищения души и тела изнутри, – попытался он возразить, но дядька Борис лишь строже свёл брови.

– Берёзовые пруты, говорят, чистят ещё лучше. Не только душу с телом, но и характер, от гонору да желания спорить со старшими. Смотри, Ольг, проверю на твоей заднице, а дома ещё и батька добавит, не посмотрит, что двадцать третью зиму на белом свете живёшь и вроде как взрослый мужик!

– Да ладно, я чего, я ничего, – буркнул Ольг, старательно пряча глаза.

* * *

Каменные полы неприятно холодили пятки даже сквозь двойной слой кожи на обувке. Поднимаясь по высокому крыльцу следом за Твардошем, Яринка тряслась, как отнятый от мамки щенок. Сначала просто от страха, а теперь ещё и от холода.

Да уж, в охапке листьев шагать по мрачным стылым коридорам оказалось совсем нерадостно. Бредущие навстречу служки смотрели на неё настороженно, а некоторые – даже с брезгливостью.

Она думала, колдун сразу поведёт её к Дару в застенки, и побоялась спрашивать, в каком он состоянии. Сама скоро увидит. И ещё переживала, что поганец заманит её в другой закуток подземелья, где закроет под замок на веки-вечные. И тогда вся надежда на лешаков с Михрюткой да на дружину дядьки Бориса.

Но она-то до их прихода доживёт, у моховика в колдовской шапке и одежда её, и нож, и запас воды. А Дар, избитый, а может, и искалеченный?..

– Чего носом шмыгаешь? – недовольно оглянулся колдун. – Реветь собралась?

– Нет, господине Твардош, – помотала она головой. – Зябко просто.

– А не выделывалась бы и пришла договариваться в нормальной одежде, не зябла бы, – тут же скривился он. – Как там тебя, Ярина? Скажи, Ярина, для чего устроила весь этот балаган? Я и так бы тебя принял.

– Жениха вернуть хочу, – напомнила Яринка. И всё-таки не выдержала, спросила дрогнувшим голосом: – Он жив?

– Да что ему сделается, скотине упрямой, – Твардош отмахнулся. – А сказал бы сразу, как тебя найти, я бы и пальцем его не тронул. Так, пожурил разве что за ослушание…

«Ага, не пальцами, а заклинаниями чернокнижными, от которых и человек, и лесовик одинаково бы мучились», – мрачно подумала Яринка.

А вслух спросила:

– Зачем я вам, господине Твардош? Я простая деревенская девка, грамоте почти не обучена, колдовского дара во мне нет. Травки только немного знаю, дык вы меня в этом деле четырежды за пояс заткнёте.

– А вот сейчас и посмотрим насчёт дара, – тут же оживился колдун.

Они шли ещё долго, то поднимаясь по лестницам наверх, то спускаясь вниз. Мрачные коридоры потихоньку расширялись, становясь чище. Здесь на полу уже лежали иноземные ковры с узорами, от которых у Яринки с непривычки зарябило в глазах. Порой с разных сторон звучали визг и хохот, от которых колдун оборачивался и морщился.

– Ты впрямь девушка порядочная, не как эти? – кивнул он в сторону слухового окошечка, из которого вдруг донеслась грязная бабья брань.

– Да, господине, – Яринка кивнула, а потом и добавила на всякий случай: – Я и слов-то подобных не знаю, честным девицам не положено! У нас в Листвянке только мужики пьяные так ругаются. И ещё грабители, которые сегодня на деревню напали…

– Знаю, – поморщился колдун. – Я бы давно им языки узлом завязал, да недосуг всё…

И замер посреди коридора, опешившая Яринка едва в него не врезалась.

Стало совсем неуютно. И горько. Хотя чего она ожидала от подлеца, гаже которого не было во всей Лесистой Балке? Дар ведь предупреждал.

– Ваши засланцы были? – глухо спросила она. – Зачем?

Колдун развернулся. Ни капли раскаяния не отразилось в неприятно стылых глазах. Только досада, что признался, не подумав.

– Мои, – и колдун снова скривился недовольно. – А Дубина мне всё испортил, сволочь, планы спутал. Влез, куда не просили, за что и поплатился. Давно напрашивался. Ну что ты накуксилась? Сказал же, реветь тут только не надо, бабьих слёз не терплю. Раз пришли, значит надобно было для моих дел.

– Не буду реветь, – Яринка лишь кивнула в ответ.

Очень хотелось вцепиться в поганую харю ногтями и драть её, подобно дикой кошке. Да нельзя, стража вмиг оттащит. Себя погубит и Дара не спасёт.

Поэтому она продолжала шагать, глядя в спину Твардоша, стараясь подмечать даже мелочи, ничего, на первый взгляд, не значащие. Сутулый – наверняка постоянно сидит. Кафтан висит, будто с чужого плеча, значит, к излишествам да нарядам любви не питает.

Руки белые, пальцы ровные. Переломать бы их по одному за умученных лешаков, за пропавших ведьм, что на беду свою пожалели однажды Дара! За деревенских, за Маришкиного несчастного пса, за погоревшие избы, за напуганную до полусмерти жёнку бондаря Сергия, едва успевшую родить и со страху бегавшую, как здоровая. Нутро у неё болеть теперь будет долго…

А этот идёт, как ни в чём не бывало, ровный да гладкий. Ни стыда нет у него, ни совести, ни страха перед божьим гневом, ни сочувствия к малым да слабым. И рожу несёт недовольную. Плюнуть бы в неё от души!

– Чего сопишь? – вновь обернулся колдун. – Устала? Пришли уже.

С этими словами он завернул за угол, и оба очутились перед высокой дверью, окованной железными узорами. Щелчок пальцами, и она распахнулась будто сама собой. Изнутри повеяло пылью, а ещё травами и теплом живого огня. И Яринка, поколебавшись, шагнула внутрь следом за хозяином.

Дверь захлопнулась за их спинами, и одновременно с этим Яринка заорала, отскочив назад и больно ударившись плечом о засов.

И было отчего заорать – на неё смотрело, выпучив белёсые глаза, чудище высотой не меньше трёх аршин. Однако через миг Яринка поняла, что оно неподвижно и, более того, мертво. Чудище плавало в огромном сосуде из прозрачного кварца, по сероватой коже его плясали сполохи пламени.

– Кто это?

– Ифрит, – пожал плечами Твардош. – Поймал в землях у сарацинов. Те лопотали, мол, сильнее ифритов только боги, так как состоят они целиком из пламени и оттого могущество их не знает границ… Я решил проверить. За это меня погнали из пустынных земель, еле ноги успел унести. Иначе непременно казнили бы за святотатство.

– Зачем? – тупо повторила Яринка недавно заданный вопрос.

Но Твардош её понял.

– Захотел узнать, так ли могуч сей огненный дух, как о нём говорят древние легенды, – и он усмехнулся. – Как видишь, я оказался хитрее, а значит, и сильнее. Твари эти, подобно многим духам природы, привязаны к определенным местам или предметам. Освободить их якобы может только Всевышний или человек, которому взамен они исполнят три желания. Я нашёл его в оазисе, сидевшего там тыщи лет, а потому изрядно скучавшего. Не знавшего, что мир вокруг необратимо меняется. Подумать только, предложил мне за свою свободу дворец и сокровища!

Яринка покачала головой – дворцы и замки она видела в книжке дядьки Бориса. Огромные, красивые, до небес. Правда, одной уборки сколько, но, если к дворцу и впрямь полагалась прорва злата с серебром – так можно наймитов пригласить, пускай убираются. И охрану выставить.

Стоил ли уродец, плавающий сейчас в огромном сосуде, потерянных богатств?

– Стоил, конечно, – даже удивился колдун, и она мысленно застонала. Ну что за дурная манера – не замечать, как проговариваешь собственные думки! – Богатства легко находятся и теряются, дворец с собой на другой край света не унесёшь. А знания и опыт – вот тут.

И он постучал себя пальцем по лбу.

– Я не просто колдун, или, по-вашему, чернокнижник. Я заклинатель и алхимик. Понимаешь меня, девица? Вижу, что не очень. Так вот, богатства, дворцы, бабы, прочая чушь меня не интересуют.

И он со странной, даже пугающей нежностью провёл ладонью по стенке сосуда.

– Только знания и опыт. Именно они в итоге дают власть над миром. Безграничную власть. Я не верю в чудеса. И не верю в богов, поскольку ни разу их не видел. И сколько ни звал – бесполезно, они меня не слышали. И диаволы ваши не явились, даже когда я предлагал им душу. Думал – объявится хоть один рогатый, я и его поймаю. Шиш там! То ли струсили, то ли никаких диаловов в мире не существует. А ещё умучивал людей, которые проклинали меня и взывали ко Всевышнему. Языки им оставлял для этих целей. Думаешь, хоть кто-то явился покарать меня или спасти несчастных?

Яринка сглотнула. Хорошо, что не стала ничего есть в лесу, хотя Варька с Иваном настаивали. Иначе бабкины пироги вперемешку с желчью очутились бы прямо на полу, вероятно, на колдунских сапогах.

А Твардош невольно распрямил плечи и приосанился, глаза его заблестели. Видно было – привык говорить помногу и перед публикой. И говорил бы чаще, да вот беда: похваляться перед служками за прошедшие годы надоело до колик в печёнке.

А девка только пришла, совсем дурёха наивная, глядишь, послушает и посмотрит с восторгом. Всё равно в глуши лесной выбирать не приходится. Поэтому Яринка и слушала, хотя с души воротило от одного хвастливого его вида. И как язык не болит столько молотить? Иная собака меньше брешет!

– И этот ифрит… дурень он. Как будто я не знаю, что после освобождения он может убить спасителя, если просидел в одном месте больше двух тысяч лет! Я и приказал сначала наделить меня первым даром – ловить и скручивать потусторонних тварей, обладающих чародейской силой. Затем вторым – впитывать в себя магию, текущую по жилам других колдунов и ведьм. А третьим желанием повелел ему обрести живую плоть. Ну и вот… сидит, голубчик. Потому что я оказался умнее. Жаль, не догадался истребовать с него возможность забирать силу и у самих тварей, только у людей. Думал, это невозможно. А сейчас жалею, что не попробовал…

– Но ведь это чудо, его же жалко! – пролепетала Яринка.

И самой же стало смешно. Кому жалко? Этому подлецу?

Колдун тоже усмехнулся.

– Человек – мера всех вещей, Ярина. Так древние говорили. И ему решать, что с этими вещами делать. Хоть возвысить, как рукотворного бога, хоть сломать. Вот я захотел докопаться до истины – что есть чудо? За счёт чего в мире появляются существа, наделённые иными способностями? А самое главное – где источник жизни в людях и нелюдях? Вот взять мавок, например, что на вашей земле обитают: девки-мертвячки, страшилища с пустыми рёбрами, за счёт чего существуют – непонятно. Сколько их за годы переловил и пытался умучить до окончательной смерти, не кормил, без воды оставлял – бесполезно, становились уродливыми и неподвижными, но жили! Я резал им грудную клетку, пластал с головы до ног, обычный человек скончался бы уже от невыносимой боли, но этих не брало ничего! Только если башку отрубить. И с прочей нечистью та же петрушка… Ну да ничего, разгадать эту их способность не_жизни в итоге получилось, чему я очень рад.

И осёкся, словно сболтнул лишнее. Затем махнул рукой – иди, мол, следом. И повёл Яринку мимо сосуда с ифритом в глубину комнаты.

Посмотреть тут и впрямь было на что: стол размером с печку, на нём среди кучи пергаментных свитков – золочёная чернильница и россыпь гусиных перьев для письма. Рядом странная лавка – коротенькая, но широкая, со спинкой и сидушкой, на которых небрежно валялись волчьи шкуры. И прорва полок, только не прибитых к стенам, а в странных коробах. И на каждой стояла куча глиняной посуды разного размера, а ещё те самые банки с уродами, о которых говорил Дар. Яринка моментально их опознала. И едва снова не заорала от ужаса, присмотревшись к той, что стояла ближе всех.

Внутри плакал моховик, такой же, как Михрютка, что сейчас вцепился ей в ухо и трясся, как осиновый лист. Распотрошенный, с полым брюхом, зеленоватым изнутри, без глаз и шляпки, с лысой, как яйцо, остроконечной головой. В других сосудах, стоящих рядком на полках, плавали чьи-то глаза, пальцы, языки… Яринка торопливо отвернулась – её опять начало тошнить.

Видят боги, скажи ей кто ещё пару зим назад, что она искренне пожалеет паскудных нечистиков и мавок – высмеяла бы перед всей деревней, не посрамилась! Теперь, если выживет, до конца дней не будет зарекаться ни от чего.

Твардоша же распалили собственные разговоры, он стал дёрганным, бродил по богато обставленной комнате величиной с две их избы, потрясал руками, клонил голову на одну сторону.

– Я выследил, поймал и выпотрошил десятки тварей, о которых по всем уголкам земли шепчется малограмотный люд. Даже жар-птицу из ваших наивных сказочек изловил однажды. Ту самую, про которую говорят, мол, песни её возвращают зрение слепцам. Знаешь ли ты, глупая девчонка, что у неё под хвостом? – и он разразился злым каркающим смехом. – Обычная куриная жопа! Тварь оказалась настолько тупой, что позарилась на крошки хлеба да на яблоки, запечённые с мёдом! И неудивительно, мозгов в её головёнке было с твой ноготок. Какое там может быть чудо? Истинное чудо в мире лишь одно – человеческий разум. И только для тех, кто умеет благодаря ему хранить и накапливать знания. Остальные… расходная материя, плоть для опытов.

«Он действительно верит в то, что говорит», – поняла Яринка, и холодок пробежал по её спине. Она мало что поняла из колдунских мудрёных слов, но даже её крохотного, с жар-птичий, умишка хватило для осознания, что Твардош безумен. Да что говорить – у неё самой сейчас в чреве будто рылась чья-то жестокая рука!

– Я лично видел и щупал жилы, по которым текла кровь, бабьи потроха, сердце, кишки с говном. Любви не нашёл. Души и совести тоже. Стало быть, придумали их люди, чтобы дурочек типа тебя за нос водить. Вот вроде взрослая девка, а явилась за Дубиной в самую чащу, в листьях и на кабане…

– Неправда! – не смогла она промолчать. – Есть любовь!

– Есть приязнь. К родителям и детям, к мужикам и бабам для постельных утех, – снисходительно поднял брови колдун. – Заставляющая творить глупости, которые опасны даже для собственной жизни. Вот ты ко мне явилась за Дубиной, хотя понимаешь наверняка, что можешь оказаться в цепях рядом с ним. А Дубина кинулся на выручку вашей деревушке, защищая её от моих же посланцев, и для того лешачью натуру явил, хотя это строжайше запрещено. И карты мне все спутал, и перечить удумал. За что и поплатился.

– А ещё вы клятву дали, что меня не тронете, – осторожно напомнила Яринка и подсластила неприятные слова. – Вы же сам справедливый, хоть и не добрый. Собственные запреты не нарушаете. И тех, кто вас слушает, не наказываете.

И поняла, что угадала. Колдун тут же снова приосанился – похвала девки, пусть и малограмотной деревенщины, была ему по сердцу.

– Не нарушаю, – горделиво надул он щёки. – Я с теми, кто мне не лжёт и не перечит, честь по чести обращаюсь. Вот ты, хоть и стала посмешищем для всего двора со своею скотиною, но была вежлива и поставленные много зим назад условия выполнила. За что же тебя наказывать? Девица ты скромная, неглупая, даром что наивная да безграмотная. Но послужить на наше общее благо можешь…

Яринка невольно попятилась.

– Вот как эти? – она ткнула пальцем в уродцев в склянках.

– Зачем? – даже удивился колдун. – Думаешь, я за годы не изучил человеческое нутро вдоль и поперёк? Мне гораздо интереснее, что ты умеешь. И как так вышло, что за седмицу Дубина окончательно отбился от рук, едва сошедшись с тобой. Да, ты дала ему имя, а в заклинательстве и подобных ему науках слово имеет первейшее значение. Но нужно обладать силой ворожеи, чтобы слово это оживить. А её-то я в тебе и не чувствую!

Твардош шагнул к ней так стремительно, что Яринка ойкнула. Ухватил за подбородок, приподнял, заставляя смотреть себе в глаза.

– Что в тебе есть такого, чего я не вижу? – прищурился он. И тут же поморщился. – Не трясись. Как женщина ты мне не по вкусу. Как источник силы – вероятно, но её нужно будить, а пока я не чую в тебе даже её задатков. Но как-то ведь ты заставила Дубину подчиниться.

И вцепился ей в подбородок, словно клешнями.

– Отвечай! Почему он нынче слушает тебя, а не меня?!

– Не знаю! – Яринка отшатнулась, выставляя руки перед собой. – Нет во мне никакой силы! Я не ведьма! Отдайте жениха, мы уйдём, и никто вас больше не потревожит!

– Чтобы однажды снова какая-нибудь деревенская девка заклятие подчинения мне поломала? – усмехнулся Твардош, брезгливо обтирая пальцы о кафтан. – В первый раз я решил, что случайность. Ворожба дала осечку. Чурбан тогда уже был слаб и болен, и я решил: невелика потеря, на воле сдохнет быстро, а до смерти никому ничего не расскажет. Ибо понимал, скотина: начнёт болтать – найду и язык узлом завяжу и ему, и девице, которая за ним явилась.

Он вновь глянул на неё с прищуром, на этот раз – с заинтересованным.

– А получается, не случайность. В совпадения я не верю. И поэтому рад, что ты явилась сама и я смогу докопаться до истины. Хорошо всё-таки, что Дубина – дурак и сам себя наказал тем, что попёрся деревню твою спасать.

Яринка невольно ухватилась руками за живот, словно защищая его от полоумного мясника, желающего постичь в чужих кишках тайны мироздания.

– То есть вы нарочно наслали на Листвянку лиходеев, чтобы мы попались в силки, как два дурных зайца? А до этого на другие деревни, чтобы лесовой, в чьих угодьях они стоят, рано или поздно не выдержал и кинулся на защиту?

Называть Дара по имени в присутствии колдуна она опасалась, хотя подозревала, что он всё знает.

Но Твардош лишь с презрением осклабился.

– Думаешь, мне заняться больше нечем, кроме как выслеживать одну простодырую деревенщину и одного непокорного лешака, по которому батоги давно плакали? Само так вышло. А зачем я оружных татей на поселения отправляю, то не твоего дуробабьего умишка дело. Всё, устал я с тобой лясы точить. Признаешься, как сняла заклятие с Дубины, – и катитесь на все стороны. Нет – сдохнет он самое позднее к утру. Утомил уже перечить по каждому поводу. В конце концов, и лешаки мне скоро не понадобятся, и без них справлюсь…

Вот тут бы Яринке пасть на колени, вымаливая колдуна о милости. Или дать пожару, что бушевал внутри, разгореться окончательно и впиться-таки в поганую харю ногтями. Но нет, ноги будто окаменели, а грудь отозвалась болью, едва стоило набрать в неё побольше воздуха.

Может, и к лучшему? Потому что всего через пару-тройку ударов сердца в дверь заколотили так, что дрогнул потолок, а пергаментные свитки, беспорядочно сваленные на краю стола, с шуршанием осыпались на пол. Твардош аж подпрыгнул от неожиданности.

– Кого там черти принесли? – рявкнул он, откидывая засов в сторону.

На пороге стоял один из стражей, что встречали Яринку у ворот.

– Господин, твари из леса у подворья! Ломают частокол со стороны, откуда солнце встаёт!

– Опять? – так и взвился колдун. – Вот погань, неужто мало ей? И именно в момент, когда всё почти готово!.. Сейчас разберусь, мало не покажется!

И торопливо оглянулся.

– Отведи девку на кухню. Вели, чтобы дали ей похлёбки… и прикрыться чем-нибудь! Смотреть на эти листья тошно.