Глава 5 · Ещё один лешак

Кобеду измученный дед вновь спал, напившись настоев от ломоты в костях. Бабка молча сидела на лавке – серая и неподвижная, как камень, пока Яринка спешно собирала вещи в дорогу. С крыши избы доносились голоса – отец Маришки с сыновьями кузнеца починяли поломанное да обгоревшее, выдёргивали и собирали в кучу стрелы с тёмным оперением – пригодятся для показа княжьим дружинникам. Может, опознают врага по оружию.

На душе у Яринки было неспокойно, тревога за Дара не позволяла усидеть на месте. И она металась по избе, как тот самый вихрь, затушивший горевшие дома, хватаясь то за одно, то за другое.

Бабка поднялась с места, когда Яринка уже обматывала ступню тряпицами. Кожаные поршни, которые требовалось обувать поверх добротного слоя ткани, валялись рядом на полу. Постояла немного, будто раздумывая, а затем положила рядом с котомкой свёрток с ещё не остывшими пирогами, которые пекла к обеду, и нож, хорошо наточенный, с широким лезвием.

– Постарайся, чтобы тебя им не прирезали где-нибудь по пути, – сказала она, пряча намокшие глаза. Яринка прикусила себе изнутри щёку, чтобы телесная боль хоть немного отвлекла от боли душевной. Иначе и сама непременно бы расплакалась.

– Я обещаю беречь себя и Варю, бабуль, – только и шепнула она в ответ.

Ванька тоже зря времени не терял – успел не только набить котомку нательными вещами и провизией, но и запрячь в телегу коня, и даже отыскать в поле за околицей бездыханное тело главаря шайки. Здесь же нашёлся клинок с потёртой от времени рукоятью, однако лезвие, хоть и испачканное в крови, было наточено и смазано со всем тщанием. Лесная шайка так за оружием обычно не ухаживала.

– Покажем воеводе шлем вожака и клинок, может, он лучше знает, чьё это вооружение, – объяснил он сёстрам, когда все трое выезжали из Листвянки сквозь покосившиеся ворота. Провожать их вышел сам староста, непривычно тихий и молчаливый.

– Боится, поди, что мы расскажем дядьке Борису, как сынок его Дара басурманской мордой обзывал, – прошипела Варька, оглядываясь по сторонам.

Яринка сестре не ответила. Какое ей дело до чьих-то дурных слов, когда в груди от беспокойства болит так, что трудно дышать? Если колдун на расстоянии способен на подобное, что же творит он с непокорными холопами самолично, в собственных хоромах? В памяти услужливо всплыли горшки да сосуды с уродами внутри, и она невольно содрогнулась.

А потом нечеловеческим усилием запретила себе погружаться в страшные думы о будущем. Никому от её переживаний легче не станет, а вот сама она из сил непременно выбьется, не успев и доехать до Коледовки.

«Воин не должен хоронить себя и друзей раньше времени, иначе в битве дрогнет рука», – рассказывал когда-то дядька Борис. Вот и нечего ей нюни распускать.

Но чем дальше отъезжали от родного дома, тем Яринке становилось беспокойнее. Не покидало ощущение, что сейчас она нужна совершенно в другом месте. Телега как раз миновала ржаное поле, мост через Коврижку, днём тихую и сонную, а теперь катилась по расчищенному тракту через лес. Здесь он ещё был светлым, звонким, берёзовым. Перекликался птичьими голосами, хвастался перед путниками гладенькими шляпками длинноногих опят, что росли целыми семействами на корягах. Вот зацокала сердито с ветки, свисающей над дорогой, белка, явно изругала на своём, на трескучем, незваных гостей на все корки. Жеребец с презрением заржал в ответ, высоко задрав морду, и забияка юркнула назад в листву.

Ничего вокруг не выказывало, что лес вот уже несколько часов обретается без хозяина. Кроме хлебной краюхи на пеньке, мимо которого они как раз проезжали. Никто на неё не позарился, кроме мурашей, и у Яринки невольно дрогнуло сердце. Где же ёжик, носивший ей землянику, где лакомка Секач, с которым Дар делился бабкиными пирогами? Где, в конце концов…

– Хозяйка-а-а! – вдруг раздался из-за пенька уже знакомый высокий вопль, практически на грани с визгом. Варя с Иваном вскрикнули от неожиданности. Яринка же с облегчением выдохнула.

– Тебя-то мне и надо. Ванюшка, тормози!

Моховик Михрютка выкатился клубком на дорогу, одним прыжком залетел в телегу, затем ей на коленки – и встал крохотным, с ладошку, человечком в широкой алой шапке.

– Беда, хозяюшка, беда! – залопотал он, не обращая внимания на испуганные взгляды двоих чужаков.

– Знаю, что беда, – вздохнула Яринка. – Рассказывай поскорее.

Как ни крути, а нехорошие вести в их ситуации лучше, чем вообще никаких.

Рассказывал Михрютка из рук вон плохо. Пищал, хлопал ручонками, хватался за алую крапчатую шапку и тянул со всех сил, словно хотел оторвать. Вдобавок знал он немного. Лишь то, что Дар окончательно попал в немилость к Твардошу, затащен на его двор в самой глухой части леса силком и теперь ожидает своей участи в подземелье.

– Дюже гневался колдунишка, ажно грозу над собственным подворьем вызвал ненароком! Боимся мы, что он того… Хозяина до смерти изувечит.

Яринка едва не застонала. Как же успеть добраться сначала к княжьей дружине, а потом вместе с ними в самую чащу, где и обитал лиходей?! Как проникнуть в его вотчину, ведь там наверняка всё запечатано заклятиями и чёрной ворожбой, и просто выломать ворота или тын, как сделали сегодняшние тати в Листвянке, не выйдет?

А главное – как одолеть Твардоша? В побасёнках, что сказывала бабка у печки по вечерам, и в древних легендах, которые они с Варькой узнали из книжки дядьки Бориса, обычно девицы стояли за плечами героев и ждали, пока те одолеют врага. А нынче герой, спасший их деревушку от поругания, сам отчаянно нуждался в помощи.

Михрютка же продолжал бубнить себе под нос, как завороженный.

– Другие лешаки тоже гневаются, весь бор гудит от корней до макушки. Так хотят они поспорить со своим повелителем! Спасти собственную невесту с семейством от гибели – то не проступок! Здешний лес испокон веков народ от всяческой беды защищал, и никто против не был! А как колдун поганый четверть века назад объявился, так и…

– Погоди, – встрепенулась Яринка. – Уже все проклятые знают про меня?

– Знают, – пискнул с торжеством моховик. – И завидки их берут непередаваемые! Давненько о таком не слыхали, чтобы простая девица с лешаком по доброй воле сошлась. Не за злато с серебром и прочие богатства, не из страха, не потому что клятву дала, а по любви! Подворье шепчется украдкой, что любовь эта с нашего хозяина проклятие снимать потихоньку начала, оттого он и колдунишке подчиняться перестал. И на каждое слово перечил всю седмицу, приказы не слушал. Потому на самом деле и пострадал, никак не за то, что явил себя миру…

Михрютка ойкнул и едва не скатился на дно телеги.

– Надо звать других лешаков и заручаться их помощью! – выпалила Яринка. – Иначе не справимся. Лучше сейчас задержаться чутка, нежели застрять в непролазном лесу со всей княжьей дружиной, пока проклятый Твардош будет умучивать Дара до смерти.

Конечно, тут же запереживала – вдруг сестрица с женихом откажутся помогать? Варьке злоключений на Ивана-травника по самую маковку хватило, и с лешим познакомилась, и с водяным. И с мелким Михрюткой – прямо сейчас, против воли.

Но нет, оба переглянулись встревоженно и кивнули. А Ванька добавил, спрыгивая с облучка в мягкую траву:

– Я, как чуял, одёжу с собой запасную взял. Рубаху – и вовсе ни разу не надёванную. Ежели Дар в человека обратился от старой дедовой рубахи, значит, моя новая для другого лешака тем более пойдёт. Потом покормим, а там и разговорим.

Тихо и ласково шелестели берёзки вокруг, будто соглашаясь с каждым его словом.

* * *

Готовились ко встрече со всем тщанием. Правда, пришлось проехать ещё три версты по тракту до условной границы, где заканчивалась Дарова вотчина и начинались владения другого лешака. Михрютка лишь знал, что колдун называл того Пеньком.

– Они с нашим хозяином дружбу водили, – пояснял моховик, уплетая пожалованный ломоть хлеба с маслом размером с самого себя. И ничего, даже не подавился ни разу. – Пенька, правда, его же собственные звери не уважают, дюже болтлив да хвастлив. Но зато и споймать его будет легче. Поди и не согласится сразу рубаху-то надеть. Удерёт ещё, ищи потом другого лешака! А другие далече, хозяина спасти не поспеем.

Потому решили действовать не нахрапом, а хитростью. И воспользоваться мудростью пращуров. Для этого Ванька оделся как подобает: переменил сапоги на ногах с левого на правый и наоборот, вывернул кожух наизнанку, распоясался. На тропинке, как раз делившей владения лешаков на две половины, он поклонился, положил на землю чистую тряпицу с куском пирога и громко позвал здешнего хозяина пополдничать.

Однако никто, кроме вездесущих муравьишек, тут же облепивших пожалованное лакомство, на зов не явился. Время шло, Михрютка лишь разводил ручонками – у Дара была причина явиться пред Яринкины очи в самую первую их встречу. Пенёк же не питал нежных чувств ни к кому из незваных гостей, а потому сводить личное знакомство не торопился.

И вот уже солнышко позолотило макушки сосен, день близился к закату, а трусливого Пенька ни на тропе, ни где-то ещё поблизости не наблюдалось. Михрютка даже навёл на девиц морок, сделав их невидимыми для людей, в том числе для проклятых колдуном – оказывается, шапка его была зачарованной и помогала отвести глаза как самому, так и стоящим рядом.

Вот и замерли они по обе стороны тропы, дабы при необходимости быстро схватить лешака под локти и укутать в рубаху.

Ванька всё ходил между ними туда-сюда, и сёстры видели – начинает злиться.

– Может, он тоже в застенках у этого Твардоша? – шёпотом спросила Варька. – И зря мы тут стоим, гнус кровопийственный кормим?

– Нет, – пискнул Михрютка. – Пенёк где-то в округе. Я чую его. Они лешачьей силой одарены самую малость. А мы-то в ней родились и выросли…

– Как же позвать его? – задумалась сестрица. – Бабка сказывала, что лешего можно увидеть, ежели загнуться, как наймит, что урожай на репище собирает. И промеж ног себе посмотреть. Тогда и явится…

– Ага, поглазеть на выставленный зад, особенно бабий, – мрачно поддакнул Ванька. Лицо его блестело от пота – под листвяным пологом было жарко. – Обойдётся. У меня получше задумка есть, я сказок по малолетству тоже вдоволь переслушал и кое-что знаю.

Он помялся немного, а затем вдруг попросил.

– Заткните уши только. Батька считает, что при девицах немужатых такое говорить стыдно…

– Какое? – живо заинтересовалась Варя.

Ванька лишь фыркнул в ответ и уже сам отошёл в сторонку. Варя, конечно, затыкать ничего не стала, зато Михрютка странно сверкнул чёрными бисерными глазами и поспешил натянуть грибную шапку на уши.

А Ванька откашлялся, прочищая горло, – и громко, с чувством и расстановкой выдал такой поток брани и скабрезных слов, что Яринка едва не присвистнула изумлённо.

«И то верно, – подумала она со смешком, перехватывая рубаху поудобнее. – Каждая собака на селе знает, что нельзя в лесу сквернословить – леший покарает жестоко. Но для кары надо бы показаться виновнику во всей красе…»

И пространство вокруг прямо на глазах начало заволакивать туманом странного цвета – как если бы свежее молоко, едва слитое по крынкам, перемешали с измельчённым щавелем. Блёкло-зеленые сгустки расстелились по траве, укутали телегу с испуганно заржавшим жеребчиком, обняли Ванькины колени, а затем и бёдра, защекотали ноги притаившимся девицам.

А затем раздался рёв, но не низкий рокочущий, как у Дара во время драки с водяным, а более походивший на вопль драчливого кота, защищающего своё подворье от иных хвостатых сородичей.

– С-с-совсем ополоумел, человечишка?! Да чтоб язык у тебя отс-с-сох от таких р-речей! Пр-ращуры до с-седьмого колена в домовинах пер-р-реворачиваются от стыда за потомка своего!

Ванька испуганно охнул, когда из тумана вылетело на него неведомое чудище. Ростом оно было пониже Дара и потоньше в плечах, но ручищи с чёрными пальцами, сияющие глаза-гнилушки и косматые белые патлы выглядели не менее угрожающими. А вот борода у лешака по прозвищу Пенёк подкачала – росла по лицу кустистыми пучками. И лицо само было вовсе не пугающим – щекастым, с широким вздёрнутым носом.

В голове у Яринки сразу же мелькнула смутная догадка, но подтверждения своим мыслям она получить не успела – лешак ухватил Ваньку за плечи и затряс, будто дерево с переспелыми грушами. Сын лавочника, конечно, сбледнул с лица, аж губы посерели. Но страха не выказал. Наоборот: вцепился Пеньку в тощие костистые запястья и заорал что есть мочи.

– Давайте!

Девки так и кинулись с двух сторон. Неуклюжая полнотелая Варька вдобавок споткнулась и рухнула на колени, но не растерялась – обхватила заоравшего лешака за ноги и крепко стиснула, не давая ступить и шагу. А Яринка растянула Ванькину рубаху в стороны и обняла ею Пенька за плечи. И веки зажмурила, памятуя о прошлом опыте.

Потому и вспышка яркого света в этот раз больно по глазам не ударила, хоть и вышибла невольную слезу. Лесовой обмяк в её руках и как-то враз уменьшился. Яринка нечаянно уткнулась носом в давно немытые и нечёсаные патлы и удивилась – неужто он ниже Ваньки? А затем открыла глаза и удивилась ещё больше. Если Ванька выглядел в свои девятнадцать чуть покрепче иной девки, то Пенёк и вовсе походил на отрока – несуразный, сутуловатый, очень худой. Нос и в человечьем обличии оказался широким и чуть приплюснутым, подбородок – кругленьким, с ямочкой. Щёки – мягкими и тоже конопатыми, как у Яринки. И глаза удивительные – узкие и разного цвета: один тёмный, как лесной орех, второй – будто небо над Листвянкой в летнюю пору.

– В-вы чего? – пролепетал Пенёк, и нижняя губа его обиженно задрожала. Однако он тут же ощерился и зашипел: – Я лешак, я вас в колоды дубовые всех превращу! Чего удумали, издеваться надо мной?!

– Тише, не вопи! – вскочил ему на плечо моховик. – Это невеста хозяйская с роднёй, из беды его выручать едут! И они знают имя колдунишки, с ними можно говорить обо всём без утайки!

Пенёк раскрыл рот и сделался похожим на чумазого лягушонка. Заозирался по сторонам, и Яринка поняла, что наведённый Михрюткой морок схлынул. Потому что шальные глазища разного цвета вперились прямо в неё.

– Ты, чтоль, та девица, которая Дубине новое имя дала и тем самым к себе привязала? – присвистнул он с явной завистью. – Властитель наш, Твардош, по этому поводу распереживался дюже, всё выспрашивал у него, как тебя звать и где живёшь. Клялся, что желает лишь посмотреть на тебя и не обидит, даже пальцем не тронет. Да только Дубина всё равно ему не поверил и ни словечка не вымолвил, даже когда его били.

Яринка неслышно сглотнула. Затем не выдержала – отошла в сторону и принялась сердито вытирать рукавом выступившую влагу на ресницах.

Вместо неё встала Варька.

– Помоги нам, – попросила она с жаром, сложив руки на груди. – Мы и тебя вызволить хотим, и остальных. Родителей ваших найти… Расскажи, что в логове колдуна происходит! Можно ли туда пробраться с вооружённой дружиной? И где негодяй держит Дара?

– Дара… – задумчиво протянул Пенёк, перекатывая слово во рту, как сладкий орешек с мёдом. – Красивое имя. Я тоже такое хочу…

И с интересом взглянул на разрумянившуюся Варю, у которой из-под платка выбились и прилипли к взопревшему лбу золотистые кудри.

– Дашь мне новое имя, девица?

– Не даст, – ревниво заявил Ванька, вклиниваясь между ними. – Яринка – невеста твоего товарища, они брачные клятвы друг другу дали и через костёр на Ивана-травника рука об руку прыгнули. Потому у них и всё получилось. А как с тобой быть – мы не знаем. Но непременно придумаем. А пока…

Он многозначительно подвигал бровями, ну точно как отец в лавке, что пытался всучить зашедшему за свечами простаку полтора пуда ржи «из заморских краёв, лучше нашенской, и всего за серебрушку!»

– Пирожков хочешь? Свежих, бабуля Яринки с Варей с утра напекла! Ещё хлеба с маслицем в дорогу дала, груш вяленых – сладких, не дичков, как в здешнем лесу! А я пряников взял с орехами калёными и квасу, лучше во всей округе нет, рецепт батька мой с княжьего подворья за большие деньги выкупил!

Яринка едва не выругалась с досады – такая трата времени! – но промолчала. Понятно ведь – чтобы лешак им доверился и заговорил, его надо и покормить, и обогреть.

– Буду, – чуть поколебавшись, ответил Пенёк.

И пошёл к телеге, сверкая тощими ягодицами. Ванька тут же возмутился, мол, хоть бы рубаху пониже натянул, при немужних девках-то. А потом махнул рукой и достал из котомки ещё и запасные портки.

Но, справедливости ради, смотреть там было не на что. Разве что жалеючи. Этого паренька явно надо было кормить досыта и допьяна, чтобы его ветром пополам не переломило.

Ванька подал Пеньку даже не кусок, а почти половинку круглого румяного пирога. Тот вцепился в лакомство, как лесной зверёк – обеими руками, и впрямь походившими на чьи-то лапки. Сразу же сунул в рот, задвигал челюстями и довольно замычал.

Варя наблюдала за ним, и во взгляде её читались пополам жалость и лёгкое презрение.

– Дикий совсем, – шепнула она Яринке. – Как же хорошо, что в той части леса, которая около Листвянки, порядками заведует именно Дар! Представляешь, пришлось бы замуж идти… за вот такое? Тощий, колченогий, ещё и зануда, каких поискать! Поди, водяника, на нас напавшего, не побил бы, а умучил нравоучениями до смерти!

Яринка не удержалась и прыснула в ладошку тихим смешком.

– А ещё он чистый степняк по крови, заметила? – прищурилась сестрица. – Чернявый, мордой лунявый и нос широкий. Получается, колдун и в иных землях напакостил?

Ну конечно же! Яринка едва не хлопнула себя, недогадливую, по лбу. Вот почему дёргалось внутри странное предчувствие, едва она увидела лешачий плоский нос! Пенёк не здешних кровей, он степняк!

– Получается, что да, – кивнула она. – И мнится мне, в нашем случае это даже хорошо. Ежели с первого раза колдуна одолеть сил у дружины не хватит – можно басурман позвать на помощь. Надо бы этого Пенька показать дядьке Борису. Пойдёт ли только с нами по собственной воле?

* * *

Напрасно она переживала. Пенёк, трескавший нехитрую деревенскую снедь за обе щёки, менялся прямо на глазах. Внешне всё тот же лохматый и неприбранный юнец, он будто становился менее острым и колючим. Даже злой огонёк в разноцветных глазищах попритух.

– В баньку бы тебе, – смущённо хмыкнул Ванька, наблюдая, как лешак достаёт из копны волос жука, рассматривает его со всех сторон и дует на ладонь, чтобы тот отлетел подальше. – Иначе вскорости и вшей заведёшь.

– В баньку – это хорошо, – зевнул наевшийся Пенёк. – Ещё к ней бы мёда хмельного, раков варёных да бабу сисястую…

– Ты вымойся сначала! – возмутилась Варька. – Бабу ему! Лучше скажи, как нам Дара спасти! Только и ждём, пока ты наешься и заговоришь!

Лешак согласно кивнул, облокотился спиной на котомки, сваленные кучей в телеге, почесал выпятившийся после трапезы живот и принялся рассказывать.

И сёстры возблагодарили всех на свете богов, что из невольных холопов колдуна им попался именно он. Память у Пенька оказалась отличной, разум – цепким, а чутьё – почти звериным. Дар при всех его достоинствах был слишком горделив для тесного общения с себе подобными, предпочитая большую часть времени проводить в лесу с диким зверьём, а не в хоромах хозяина. Пенёк же старался обзавестись знакомыми везде, где только можно, и легко втирался в доверие. И слушал. И запоминал.

– Нас, лешаков, хозяину Твардошу служит много – полста рыл, если не боле. И все мы подспудно надеялись, что нас выручат рано или поздно. Родители или герои, может, какие. Глупо звучит, да? Но надежду эту окаянную ничем не задушишь и не убьёшь, как сиротскую тоску по мамке да батьке, – рассказывал он, прихлёбывая квас прямо из кувшинного горлышка. – Самим сбежать никак не можно – Твардош каждого, кто к нему приходит, опутывает заклятиями, заставляющими ему покориться. Мы до сих пор не поняли, как именно, то ли в еду какой дряни сыплет, то ли в питьё, но главное – человек добровольно принимает пищу из его рук. Привезённых мальчишек до превращения в лешака он просто голодом да жаждой морит по два-три дня, а потом кормит от пуза – ну и всё…

Сладкое питьё то и дело проливалось на грудь, но чумазый Пенёк этого не замечал – подумаешь, пятном больше, пятном меньше. Пятки с коленками у него были ещё грязнее. Ванька же пыхтел расстроенно – новую рубаху было жалко. Но в итоге махнул рукой – невелики издержки. Лишь бы дело задуманное сладилось!

А Пенёк продолжал говорить, и столько горечи было в его нехитрых россказнях, столько неизбывной полудетской тоски, что Яринке даже просто слушать его было тяжко. Словно каменюка острая выросла в груди да вдохнуть как следует не давала.

– Ведьмы тоже его со злым умыслом тронуть не могут, иначе с ума сойдут, насчёт этого он давно позаботился. И уйти ни у одной так и не вышло. В остальном же им можно делать, что по нраву. Хоть в винах заморских купаться, хоть жить сразу с тремя как муж с женой.

Ванька сплюнул в траву, а Варя побледнела.

– Это ж святотатство какое! Батюшки в церквах бают, мол, должон один супруг быть у человека и на всю жизнь! Князю вот только скрепя сердце дозволили, и то вторая жена невенчанная у него ходила, покуда первая не померла от горячки.

Пенёк посмотрел на неё со злой усмешкой.

– Полагаешь, ему есть дело до святости? Лиходею, у которого уроды в заморских сосудах плавают, разрезанные от маковки до пяток? И который сызмальства служек своих лупит, выучивая покорности? А будешь орать непотребно во время порки – потом ещё и прикажет солью раны присыпать, чтобы больше мучений нам досталось… Хорошо, что у нас заживает всё при обороте в лешачий вид и назад в человечий. Иначе Дубина бы уж давно к праотцам отправился, его Твардош чаще других истязает. Вот и сегодня…

Он взглянул на Яринку с явным сочувствием.

– …Сегодня Твардош его не только излупил, но и в заговорённые цепи заковал, чтобы Ду… Дар обернуться в лешака не мог и раны его не заживали. Так и уволокли его в подземную темницу, всего в крови да бездыханного, – голос его дрогнул. – Мы заступиться пытались, как могли да только Твардош объявил, мол, Ду… Дар правило непреложное нарушил: в людских поселениях лешачью личину не являть даже за-ради благих дел…

Пенёк расстроенно шмыгнул носом.

– Твардош, падлюка такая, ещё и увещевал его, мол, скажи только, как невесту звать и где живёт, так сразу и прекратятся твои мучения. И клялся перед нами всеми, что не обидит тебя. Чего прицепился, мы так и не поняли. Жолка, Ольгина первейшая подруженька да советчица, ужо всем разнесла, что Твардош подозревает, будто новая ведьма в округе объявилась и Дара окрутила, и Твардош из-за этого задёргался. Потому как силы собственные у него иссякают, да и у ведьм, что питают его, тоже. Им источники нужны для ихнего чародейства, а где эдакое диво найти в глуши? Ведьмы-то силушку известно где находят – в плотских утехах с мужиками здоровенными! А с нас-то проку мало, мы заклятиями поуродованные, сами на чужой ворожбе существуем.

– А Яринка-то ему зачем? – удивился Ванька. – Она ж не ведьма.

– Ну как не ведьма? – Пенёк даже руками всплеснул. – Имя дала, тем самым к себе привязала. Дар и до этого непокорным был, а в последнюю седмицу будто с цепи сорвался, в вотчину Твардоша и носа не казал. Отбрехивался делами в собственном лесном хозяйстве. А потом мы и поняли, что это за дела…

И невольно запыхтел, как дитя около торговца-лотошника с диковинными резными игрушками. Ясно было – завидовал.

Яринка снова потёрла лоб. Что-то странное крутилось в голове, непонятное для её малограмотного умишка, но очень важное. Как же сейчас она досадовала на саму себя! Что порой слушала вполуха россказни дядьки Бориса о том, как возник, рос и ширился их край, о князе и хитрых иноземцах, с которыми ему приходилось сталкиваться, о том, как предавали его друзья и протягивали руку помощи враги.

– Не вяжется что-то, – задумчиво протянула она. – Как это у колдуна, у которого могущество на исходе, получилось на расстоянии пленить Дара с помощью ветра и утащить глубоко в лес? Мы ни разу такой ворожбы не видали. Человеку обычному подобное и не под силу.

– Душу, может, продал диаволу? – Варька зябко поёжилась.

– Не знаю, Варь. Но думаю, если бы так, его могута его была бы нескончаемой. Жаль, отца Дионисия из Коледовки рядом нет, спросить бы у него…

Воцарилась тишина. Только объевшийся Пенёк сыто сопел, поглаживая брюхо. Откинулся на котомки, задрав голову кверху, смежил веки – того и гляди захрапит.

– Не колдунская это сила, – вдруг тихонечко пискнул Михрютка, о котором успели забыть. – Заёмная. Украденная.

– У кого? – вскинулась Варька.

– Не могу, – Михрютка так разволновался, что натянул мухоморовую шапку едва ли не до середины щёк и исчез. Потом снова появился, сдвинув её на макушку, и забормотал, заикаясь: – Нельзя говорить. Голова лопнет. Заклятие тож. Поганое.

И возмущённо стукнул кулачком себя по колену.

– Не о том думаете! Надобно войско княжье во двор к колдунишке провести и хозяина нашего из лап его вызволить! А как, ежели там засовы крепкие, а ворота и стены заговоренные, и сломать их простым людям не под силу?!

– Не под силу, – подтвердил Пенёк, широко зевнув. Тут же смутился, вытер рот и выпрямился. – А туда ещё добраться надо. Я бы провёл, но проклятие…

– А пока княжьи воины доберутся до чащи и возьмут штурмом ворота, колдун Дара до смерти умучает, – мрачно подытожил Ванька. – Вот же ж незадача, а? С какой стороны не поцелуешь, везде на задницу попадёшь!

– Надо в Коледовку ехать к дружине! – подхватилась с места Варя. – Пенька с собой возьмём! Так даже лучше, покажем лешака и оберег сына, а там видно будет… Яринка, а ты чего сидишь?

Яринка действительно сидела тихо, как мышка, даже особо не прислушивалась к разговорам. Мысль, пришедшая ей в голову, казалась дурной и очень опасной. Но думки кололись в черепушку изнутри, будто острые булавки, и отогнать их не выходило.

А может, это и к лучшему?

– Михрютка, в книжке, по которой нас батька Дара читать учил, был сказ про диковинную разрыв-траву, что растёт в укромных уголках леса. И якобы смельчаку с чистым сердцем с её помощью можно открыть любые двери и сломать любые оковы. Не слышал ничего про подобное?

– Слыхал, конечно, – даже удивился моховик. – Вы, люди, кочедыжником её кличете. Просто тот, что растёт рядом с людьми, полной силой не обладает. Им разве что хвори некоторые лечить можно. А чтобы двери открывать… Нет, такая лишь в заповедных местах водится, где гуляет ещё древняя ворожба. И куда колдуну не пробраться ни за что.

Кочедыжник?! И всего-то?

– Славно, – кивнула она, стараясь унять трепещущее сердце. – Есть у меня мыслишка одна.

Яринка сжала ладони у груди, чтобы не выказать волнения, и выпалила.

– Я пойду к колдуну. Раз он пообещал, что не тронет меня. Дар говорил, мол, клятвы он скрепя сердце держит. Заявлюсь, подобно той девке, что десяток зим назад пришла за женихом, потребую его отдать. А там придумаю, как Дара вызволить и ворота открыть.

Надо было видеть глаза сестрицы и Ваньки! По куриному яйцу, не меньше.

– Ополоумела совсем?! – выдохнули они хором, а Варька гневно добавила. – Ты рассказ Пенька внимательно слушала? Он крепкого да могучего Дара излупил мало не до смерти, а тебя и вовсе пополам переломает с одного размаху!

– Нет, – вдруг поддержал Яринку Пенёк. – Чернокнижные чары не терпят нарушения слова, ломаются. Ведьмы, что хозяину служат, не раз об этом говорили. Не умучает и не убьёт. А вот обмануть, хитростью заставить съесть или выпить что-то заговоренное, чтобы подчинилась или закрыть в покоях якобы для пущей безопасности, – запросто.

– Для этого и нужна разрыв-трава, – пояснила Яринка. – Я помню, как бабка мне о старинных заговорах с ней рассказывала – взрезать кожу на руке до мяса, пустить руду, смешать с листьями, сжав оную в кулаке, стукнуть по замку. Только вот слова заветные не запомнила, мне и не надо было. Зачем мне ломать замки? Свои я и так отопру, а чужие без надобности, я ж не грабительница.

Что придётся ломать чужой замок, вызволяя из плена дорогого человека, она в своё время даже и подумать не могла. Знала бы – выучила заговор назубок!

– Не надо слов, – подал голосок Михрютка. – Разрыв-трава из заповедных мест и без этого сработает.

– Но как же ты там – и одна? – на Варьке не было лица. – Он же злодей, каких наши края не видывали! А ты чем собралась его одолевать, веточками да листиками? Может, то бабкины враки, а не заговоры, про кочедыжник-то!

Сестрица готова была вот-вот расплакаться, и у Яринки непременно дрогнуло бы сердце, но тут заговорил Пенёк.

– Она не будет одна. Ей любой лешак подсобит при нужде. Их с Дуби… Даром историю уж каждый в лесу знает, даже последняя букашка. Мы не можем напрямую вредить хозяину, но помочь доброй и храброй девке отыскать жениха, ещё и из наших – да любой на это пойдёт, если только он не подлец навроде Твардоша.

– Я с хозяйкой пойду! – выскочил вперёд Михрютка. – Меня в шапке-невидимке никто из людского племени не учует! А лешаки не выдадут, они свои!

– А добраться туда как? А ежели заплутаешь в одиночку? – не сдавался Ванька. – Может, сначала за дружиной, а там уже решим?

– А дружина нам, бабам, не ровен час, велит остаться в Коледовке, – вдруг сообразила Варя, затем задумчиво почесала нос. – Может, и права Яринка, и надо колдуна отвлечь, одновременно войско к его логову приводя. Да только как же дома…

– Только заяви про бабку и её тревоги, и я с тобой до скончания века разговаривать не буду, – пригрозила Яринка, вставая с места. Всё, решение принято и отступать от него нельзя, пока и впрямь не струсила и не сбежала. – Иван, я тебе отдам оберег, покажешь его дядьке Борису. Вы с Пеньком – в Коледовку тогда, я – к колдуну в логово.

И тут же раздосадовано поморщилась.

– Знала бы я, что такая оказия приключится, – заранее подумала бы, как и на чём ехать! Девица, которая десять лет назад жениха вызволила и Твардоша обманула, прискакала на палке верхом, в рыбацкой сетке и с птичкой в руках. Но теперь всё это на его подворье под запретом.

– Всё, да не всё, – глаза Пенька вдруг полыхнули, как у мальчишки, предвкушающего недоброе забавы ради. – Михрютка, зови животину, с которой вы оба якшались, как с роднёй, раны врачевали да спать по зиме укладывали. Должен же быть и с них хоть какой-нибудь толк, акромя визга с колючками да прожорливых глоток.

* * *

Всю свою жизнь, тихую и, положа руку на сердце, довольно тоскливую Яринка находила отдушину в сказках да быличках. Сначала их рассказывала матушка перед сном, затем, после смерти родителей, бабка. Знамо дело, рассказывала редко, когда заботы да хлопоты не стояли над душой целой вереницей. Дед болен, бельё не стирано, ульи на пасеке заменять пора, внучкам к зиме новые валенки справить надо – до сказок ли тут?

Четыре года назад, когда она запретила себе и думать обо всяких глупостях (почти невеста ведь!), появился дядька Борис с единственной уцелевшей книгой, и в её жизнь вошли древние легенды, не только привычные с детства, но и иноземные. О косматых великанах из диких северных земель, где ветер выдувает всю зелёную растительность на корню, делая деревья кривыми и хилыми. О мелких гнусных человечках с крыльями, что подобны стрекозиным, живущих на россыпи далёких островов в неуютном холодном море. И вроде делился с ними тамошний люд молоком да хлебом, как и в здешних деревнях принято, но мелкие крылатики благодарности по этому поводу не испытывали. Наоборот, пакостили в домах благодетелей похлеще местных банников да овинников! И откуда столько злобы бралось в крохотных головёнках?

Поэтому Яринка больше любила сказки, который каждый в их землях знал. Ведь именно здесь они нарождались, в краях, залитых солнечным светом, богатых лесами, густым разнотравьем, полноводными реками, в которых кипела жизнь. И пусть через границы регулярно лезли то степняки-басурмане с востока, то ляхи с запада – их злоба, их клинки, годами пившие чужую кровь, не могли заткнуть рты местным сказителям. Наоборот: на свет появлялось всё больше быличек про богатырей, победивших одним махом целое войско. А ещё – про жар-птиц с золотыми перьями, про княжича с серебряными по локоть руками, оседлавшего самого свирепого тура в небесном стаде, про молодильные яблочки, про тайную ворожбу, способную срастить изрубленное тело и вернуть умершего жениха невесте…

И казалось, что вот она достойная жизнь. О которой не стыдно и мечтать. В самом деле что может быть лучше, чем судьба героя, который защищает не только родную землю, но и бьёт злодеев и в иных краях?

Наивной она была. Не понимала, что вояк, не успевших стать героями, мир знавал намного больше, нежели тех, кто прославился в веках. Сколько полегло в земле после первого же боя с чудищами? Сколько умерло в плену, в застенках у врага да вовсе на чужой стороне?! И сколько стало героями не по собственной воле, а потому что просто больше некому было защитить родную землю и близких?

О тех, кто не умел держать в руках ни меча, ни лука, ни булавы, не знал тайных лесных троп, но полез противостоять большой беде, история и вовсе умалчивает. Чего говорить-то про них? Дураки и есть. И кровь их дураковая зря только в землю проливалась. И плоть их зря сгнивала в лесах да болотах, и только ветер гулял в пустых черепах да белых клетках из рёбер.

Однако же в сказках именно дуракам порой везло так, как богатырям и не снилось. И только на это сейчас у Яринки была надежда. Ну и немного – на помощь лесного царства.

Бор вокруг был живым. Она шла, и пространство менялось вокруг. То и дело из зеленовато-молочного тумана показывались ветви старых сухих осин да тополей, качали ей вслед, будто желая удачи. А замрёшь на краткий миг – и на морщинистой коре ближайшего дерева вдруг проступало стариковское лицо с глазами, что смотрели на неё с тоской и печалью.

Нынешним днём больше некому было защитить лес от колдуна-захребетника, ступившего в чащу в нелёгкую годину и теперь державшего в страхе даже существ, которых люди не зря звали нечистью. Только ей, Яринке. Да двум-трём десяткам дружинников дядьки Бориса, чей сын, искалеченный и едва живой, томился у поганого Твардоша в подземелье. Справятся ли?..

Яринка сжимала кулаки, чтобы ногти впивались в ладони и боль помогала хоть ненадолго отогнать трусливые мысли. Нельзя сейчас думать ни о Даре, которого, может, уже нет в живых, ни о бабке с дедом, которые и сами умрут от горя, если с непутёвыми внучками случится беда.

«Я придумаю, как открыть ворота дружине», – думала она, шагая вперёд. Секач рысил по левую сторону, то и дело ломая тушей встречные мелкие кустики. Он так же, как и Яринка, не замечал препятствий. Потому что тоже любил Дара – как мог, по-звериному. И не хотел, чтобы его то ли хозяин, то ли друг сгинул в лапах колдуна.

Михрютка вихрем вился по тропе на три шага впереди – колдовал, открывая человеку заветные пути-дорожки. Сделаешь шаг – и прошёл версту, сделал второй – и добрался в самую глухомань. Только лешие да их помощники из дивного потустороннего царства так умели.

Но в первый раз за долгие годы Михрютка вёл человека в чащу не смеха ради, чтобы тот плутал, пока не лишится сил, а для всеобщего блага. И делал это на совесть. Яринка даже не запыхалась и не устала, пока они искали в заповедных уголках кочедыжник – и нашли его, раза в три мясистее и зеленее, чем тот, что рос на опушке около Листвянки. И пока набирали в заговоренный сосуд ключевую воду из встреченного на пути родника – жаль, никак не напиться впрок. У колдуна нельзя брать ни пищу, ни воду, Яринка накрепко это запомнила.

Шапка у моховика оказалась волшебной – под неё уместился и запас воды, и бабкин нож, и горстка листьев, а ещё юбки и рубаха, в которых она заявилась в лес. И будто канули в бездну, даже ало-крапчатая ткань не натянулась.

Раздеваться донага было страшнее всего, а уж соглашаться за замену, которую предлагал Пенёк, и вовсе стыдно. Но Яринка молчала, стискивая зубы, пока творилась над ней тайная лесная ворожба.

Ничего. Колдун же пообещал, что не обидит её. А лешаки, глядишь, и вступятся по необходимости. Твардош не отменил старого условия, хоть и сделал всё, чтобы отчаянные девки больше не повторили подвиг самой первой невесты, вырвавшей заколдованного жениха из его лап.

Но всё равно поджилки затряслись, как студень на хлебосольном столе, едва моховик негромко пискнул.

– Пришли.

И тут же исчез, словно растворился в траве. Одновременно с этим Яринка почуяла, как нечто маленькое взбирается по правой ноге, цепляясь за талию, подтягивается выше и усаживается на плечо.

– Я с тобой, хозяюшка, – шепнул он в самое ухо. – Никто, кроме тебя, меня не почует, пока сам не откроюсь.

Секач же осторожно потёрся о левое колено и хрюкнул, тоже будто напоминая, что рядом. Яринка вздохнула и ласково почесала его за ухом.

– Ты уж потерпи, хрюнечка, я постараюсь долго тебя не мучить.

Высоченные сосны, стоявшие вдоль тропки, внезапно расступились в стороны, и перед ними открылось огромное подворье, огороженное частоколом высотой в два человеческих роста. Не стояло бы оно в низине – и не разглядеть, что там внутри.

А посмотреть было на что. Такого размаха небось и в городище у богатеев не сыскать!

Яринка знала, как должны выглядеть иноземные замки, по описаниям дядьки Бориса: хоромы в несколько ярусов, с башенками, толстыми каменными стенами. Крыши покатые, золочёные, грозно тянутся высокими шпилями к небу.

Колдун не стал строить ничего подобного. Домом ему служила высоченная скала, сплошь изъеденная ходами. Яринка видела широкие коридоры-гульбища, по которым могли проехать рядом два конника. Окна, вырубленные прямо в камне, с расписными деревянными ставнями. Двери – огромные, дубовые, с распахом по-иноземному – сразу в обе стороны. Прямо целая крепость, созданная для укрытия от посторонних глаз и отражения вражеских атак.

Привлекли её внимание и стражи на воротах – здоровенные бугаи в кожаных доспехах с заклёпками, вооруженные копьями и булавами. Головы их покрывали такие же шлемы, как и напавших на Листвянку ушкуйников. И она едва не вскрикнула от внезапной догадки, но успела прикусить себе язычок. Потому что оба бугая вытаращились, глядя на гостью, а затем нехорошо осклабились. Страх снова забился в груди заполошной птицей.

Но отступать было поздно. И поэтому Яринка, стиснув зубы, двинулась по тропинке, спускаясь к подворью.

Пока она добиралась, у ворот выстроилась целая толпа. Вот выскочили из-за плеч охранников девки с шальными горящими глазами – неприбранные, лохматые, срамота одна. А уж на наряды и вовсе смотреть неловко: у кого плечи оголённые и титьки почти что наружу вывалились, у кого подолы с одной стороны задраны едва ли не до колена, край юбки подоткнут за пояс. Так и в Листвянке бабы делали, занимаясь работой по дому, но не при гостях же и уж тем более не при чужих мужиках!

– Откуда такое чудо-юдо? – зашлась одна из них в визгливом хохоте. – Лучше коня во всём лесу не сыскала?

Михрютка с Пеньком говорили, что здешним бабам палец в рот не клади – откусят по локоток. И в словесной стычке лучше сразу дать отпор, иначе потом заклюют. Хорошо, что ворожбу плести в поместье хозяина без его дозволения им всё равно запрещалось. Якобы для порядка, но на самом деле чтобы вся ведьминская сила на его делишки мерзкие шла.

«Ушки на макушке держи, – учил и без того напуганную Яринку Пенёк. – Колдовки не все плохие, но вредности да сучности в них выше крыши. Хлебнули, значится, от мира дерьмеца всякого и тем же отдариваются. Но злобствовать не должны, если сразу же их осадить. Токмо перед Твардошем веди себя смирно, зови господином – так иноземцы знатных людей кличут. И вот ему не вздумай дерзить!»

Яринка, привыкшая огрызаться едва ли не с самого детства, и без его наставлений не смолчала бы. А тут сами боги велели.

– Смотри лучше за собой, вдруг титьки ненароком из рубахи выпадут? – посоветовала она. – И коня моего не замай, а то нос любопытный откусит непременно.

И пока ведьма, раскрыв возмущённо рот, пыталась подобрать слова для ответа, Яринка повернулась к стражам.

– Зовите хозяина. Я с ним говорить приехала.

– Ты совсем обнаглела, девка? – прищурился тот, что повыше. – Наш хозяин со всякой букашкой беседы не ведёт. Поворачивай да теки отсюда, пока цела!

– Нет, ты погоди, – второй осклабился ещё шире. – Я бы на неё поближе глянул в таком-то наряде, а может, и не только глянул…

Толпа у ворот взорвалась паскудным, стрекочуще крикливым смехом, словно на птичьем базаре. Яринка невольно вздрогнула, но взгляда не опустила.

– Нечего на меня глядеть. У меня жених есть, я за ним приехала. И господин ваш меня не тронет. А вот вам всыплет, поди, если вы так со зваными гостями обращаетесь.

– Да кто тебя звал, дура конопатая… – начала было красная от злости ведьма, но её перебили.

– Тише, Жолка, – прозвучало вдруг за спинами собравшихся. И вроде негромко, даже вкрадчиво, а смешки да ужимки с их лиц будто ветром сдуло. Толпа поспешно расступилась, и на утоптанный пятачок перед воротами вышел человек в тёмно-сером кафтане.

Увидь его Яринка где-нибудь на торжке – скользнула бы взглядом мимо, даже не останавливаясь. Мужик и мужик, сотни их таких по улицам городища да в порту околачивается. Седой, не шибко высокий, среднего телосложения, одёжа без вычурности, без каких-либо украшательств. И захочешь – не запомнишь. Лицо только бледное чересчур, наверняка из своей каменной громадины без крайней нужды не вылезает. И морщинистое, но от обжорства да винопийства не обрюзгшее, стало быть, держит себя строго.

«Плохо дело, – мрачно подумала Яринка. – Гордеца да любителя сладко поесть и мягко поспать обмануть было бы проще».

А с другой стороны, чего она ждала? Что злодей, много зим держащий в рабстве прорву народу, окажется дурачком, которому попоёшь в уши, и он сразу же растает от восторга?

Но тут колдун поднял на неё глаза – и Яринке стало по-настоящему жутко. В них будто полыхало пламя. И не колдовское, как вроде бы принято у чернокнижников, когда простому человеку сразу видно, кто стоит перед тобой.

Так же смотрел порой староста Антип на коней, на которых приезжали в Листвянку княжьи люди за податями. На дорогие сбруи, усыпанные серебром, на вычищенные копыта, на гладкие и длинные гривы с хвостами, что были краше, чем косы у иных девок. Деревенских коренастых лошадушек стригли коротко, чтобы ничего их от работы в поле да на извозе не отвлекало. А тут не понять, то ли лошадь, то ли невеста. И Антип отчаянно хотел завести в конюшне хоть одну такую красавицу.

Но лошадей тех разводили лишь для княжьей дружины да гонцов, даже сборщикам податей давали их изредка. И деревенскому старосте, пусть и очень денежному, в жизни такую было не купить, заложи хоть весь двор и избу со скотиной и домочадцами.

Оставалось смотреть на гарцующих лошадей из-за забора одуревшими глазами. Одержимыми.

Колдун Твардош так же глядел на всё, что его окружало. На лес, обступивший скалу с трёх сторон, на истоптанную сухую землю под ногами и даже в небеса. Достать бы, ухватить, присвоить!..

Только на служек своих пялился с брезгливостью, отклячивая губу. Надоели, похоже, до плеши.

А вот на Яринку поначалу взглянул с недоумением. Экая нелепица – девка верхом на здоровенном вепре, одна нога по земле волочится, другая кабаний бок пяткой легонечко трогает. И вместо рубахи у неё – и помыслить стыдно, не то что вслух произнести! – листья папоровые друг с другом сплетены, облепили тело от плеч до живота, а ниже юбкой лохматой качаются едва ли не до пят. Но тело сквозь них всё равно проглядывалось.

От стыда у Яринки взопрела спина. Отец Дионисий из храма в Коледовке однажды сказал, что в листьях прародители всех людей по земле обетованной ходили, ничего не стыдясь. Но то перволюди, кроме них тогда в мире никого не было. А сейчас на неё пялилась куча народу. Одни – с насмешкой, другие – с вожделением, третьи – с осуждением. Но лишь колдун пугал её по-настоящему – в его глазах читался интерес. Не тот, что бывает у мужика к молодой бабе.

А будто у пакостного мальчишки, изловившего на камнях узорчатую ящерку и теперь раздумывающего – отпустить просто так, оторвать хвост и только потом отпустить или же умучить до смерти забавы ради?

Но помнила она и другой наказ Пенька – не выказывать испуга, не поддаваться страху. Иначе сожрут и не поморщатся. Поэтому Яринка подхватила стоящее на кабаньей спине лукошко и соскочила на землю.

– Здрав будь, господине Твардош. Мне лес поведал, будто ты хотел со мной поговорить. Так вот, я пришла. Как и велено тобой однажды: ни голая, ни одетая, ни пешком, ни верхом. Отпусти моего жениха-лешака. Он нарушил запрет, спасая нашу Листвянку от беды.

Колдун насмешливо приподнял брови. Ах, и вправду, ещё одно условие чуть не забыла!

– Прими подарочек из самой чащи, – Яринка медленно опрокинула лукошко на бок, и из него выкатился ёж.

В толпе за спиной Твардоша раздался смешок, затем звук затрещины и испуганное ойканье. Колдун взглянул на «подарочек», свернувшийся клубком, и глаза его нехорошо сузились.

– Ты издеваешься надо мной?

– Как можно? – Яринка ахнула с деланным изумлением, стараясь придать говору простецкое звучание. – Самого лучшего в лесу споймала! Глянь, жирный какой! Всенепременно в хозяйстве пригодится! На зелья чародейские можно пустить иль ещё на что…

Секач громко хрюкнул, то ли подтверждая Яринкины слова, то ли возмущаясь её предложением зло надругаться над безвинной животиной.

Колдун ответил не сразу – похоже, потерял дар речи от девкиной наглости.

– А получше ничего для меня не нашлось? – наконец поинтересовался он вкрадчиво. – Пояса расшитого, например? Мешочка с монетами? Лошади златогривой? За любимого жениха обычно дают самое дорогое.

– Нет, господине, – смиренно отозвалась Яринка. – Где ж за половину дня найти мне эдаких богатств? Чтобы справный пояс пошить, седмицу времени надо, на остальное – и того побольше.

– Что ж ты, девка, столько лет небо коптишь, а богатства никакого не нажила? – усмехнулась Жолка, поправляя бусы в два ряда. Дорогущие наверняка. Зелёные камни, отражавшие солнечный свет, так и играли бликами на пышной груди.

– Да откуда ж у честной девки богатство? – Яринка притворно вздохнула. – Я себя сызмальства для жениха блюду. А за работу в поле да на репище дорогими камушками обычно не платят, да и за мёд с пасеки тоже.

И довольно усмехнулась про себя, когда лицо колдовки, сразу не понявшей намёк, удивлённо вытянулось, а затем перекосилось от злости.

– Ладно, – Твардош покачал головой. – На что-нибудь да сгодится.

Присел, потянулся ладонью к лежащему на земле ежу. Через миг сначала взвыл, отдёрнув руку, а затем зло выругался. И было отчего: лесная тварь вдруг со всей дури вдарила колючками по пальцам. Ещё и зубами клацнула, показав кончик морды из ощетинившихся иголок.

– Да чтоб ты сдох! – взревел Твардош, потрясая рукой. – Скотина глупая! Провались сквозь землю!

Ёж словно ждал этих слов. Три удара сердца – и он скрылся в ближайших кустах.

– Пошёл ваш наказ исполнять, – Яринка с грустным вздохом поглядела ему вслед. – И не споймать его заново, уже, небось, где-то под корягой затаился…

И вот тут глаза колдуна нехорошо потемнели. Кажется, он понял, что его сейчас обвели вокруг пальца.

– Посмеяться надо мной решила? Или просто полоумная?

– Полоумная, – охотно согласилась Яринка, вспомнив вдобавок, что юродивых да убогих обижать среди людей не принято. Во всяком случае не сразу до смерти. – Меня в родной деревне потому и замуж никто не брал, токмо вот лешак и согласился… Отпусти его, господине! Ну зачем он тебе? А у меня он как свет в окошке!

Только бы проклятый чернокнижник поверил, что она простая деревенская девка, ещё и разумом скорбная, а потому не стал бить-истязать, ещё и на виду у всех! Под пристальным взглядом Твардоша коленки у неё затряслись так, что папоровые листья подозрительно зашуршали.

– Господин, не отдавай девке Дубину, я сам её замуж возьму! – некстати осклабился один из стражей. – Правда, на одну ночь всего…

Толпа снова разразилась хохотом. Секач встал, прижимаясь к Яринкиному левому бедру и пытаясь загородить от жадных взглядов, но получалось плохо.

Но тут Твардош вдруг рявкнул:

– А ну закрыли рты! Или давно языки никому не укорачивал?

Хохот затих моментально. Люди притулились к частоколу, тревожно переглядываясь. Во втянутых в плечи шеях, в опущенных головах читался ужас перед господином, который невозможно избыть никакими ласковыми да вкрадчивыми словами.

Колдун же нехорошо ухмыльнулся.

– Ладно, твоя взяла. Отпускай вепря и пойдём. Решу, что с вами обоими делать.

Развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Яринка сжала кулаки, чтобы унять предательскую дрожь.

– Беги, хрюнечка, – шепнула она. – Дальше я сама.

И припустила следом, стараясь не обращать внимания на шепотки и колючие взгляды. Народ расступился, давая ей дорогу. Яринка шла, опустив голову и молясь об одном – только бы никто из колдовок не догадался протянуть руку и сдёрнуть лист папоротника с груди или того, что пониже! Но нет, кто-то даже поглядывал на неё с явным сочувствием, и от этого становилось совсем не по себе.

Невидимый Михрютка молча трогал её крохотной ладошкой за ухо, как бы сообщая: я здесь, ты не одна.

А затем ворота захлопнулись за её спиной, отрезая любые пути к отступлению.