Глава 4 · Лихие люди

Спала Яринка плохо. Половину ночи проплакала, обнимая так и не надетую Даром новую рубаху. От сочувствия к несчастным бабам и ко всем малым да слабым, оказавшимся во время той войны меж двух жерновов. И от стыда со злостью – на саму себя.

С малых лет она считала, что судьба их с Варькой изрядно обидела – родителей лишила, у деда здоровье отняла. А её вдобавок наградила неприглядной для здешних краёв внешностью, на которую липли только охальники да похабники. И то зубоскалили промеж собой, что хороша Яринка разве что титьками да мягкостью бёдер. А морда конопатая, и по плечам с грудью будто медную крупку рассыпали.

«Поглядеть бы ей промеж ног, вдруг и там рябая?» – гоготал как-то на посиделках Прошкин дружок Венька. Она, конечно, потом его подкараулила у пруда и одёжу под камень попрятала, пока языкастый подлец купался. Ох и весело же было смотреть потом из кустов, как он пробирался чужими огородами к родной избе, прикрывая срамоту сорванным по дороге лопухом!

Со скуки ведь Яринка и придумала себе однажды, что уставшая вусмерть бабка её не любит, ей только дай повод покричать. А Варька – что женишок её глупец и тиран, коромысло вместо куколки купил и грамоте особо не жаждал учиться.

От скуки да спокойной жизни, в которой хватало горя, но не случалось по-настоящему великой беды, которая подминает под себя целые города. Теперь Яринка понимала, что старая Агафья берегла, как умела, двух подрастающих девиц от всякого лиха. Гулеванить особо не пускала, иногда и запирала дома, если те начинали задавать неуместные вопросы – почему подруженькам можно на посиделках с парнями на ночь оставаться, а им нельзя? Почему в лес надолго и далеко тоже нельзя, а уж в город съездить, даже в сопровождении кого-то из местных мужиков, тем более? Яринка с Варей однажды засобирались в Торугу с соседом Евсеем – сдать перекупам на торжке свечи с мёдом и посмотреть на заморские корабли, на которых привозились редкие шелка да сукно, да диковинные звери – богатеям для показа и увеселений. Агафья, естественно, никуда их одних не пустила. А когда сама собралась в княжеское городище, оказалось, что корабли те пару дней как уплыли и ехать с ней сестрам смысла уже не было.

И как же они за это обижались на бабку, словами не передать! Даже грозились порой в разговорах друг с другом выйти замуж непременно в чужую деревню и никогда больше в Листвянку не возвращаться.

А нынче Яринка осознала, что большой мир страшнее, чем казалось двум наивным дурёхам, жившим в глухом медвежьем углу. Что с юными девками по дороге в Торугу могло случиться и самое плохое, такое, что представить себе страшно. Тут её Прошка порой обижает, но его можно шугнуть, и отстанет до следующего раза.

А с лихими чужаками как быть? Ведь Евсей даже с помощниками не отбил бы их от разбойников. А с озлобленными врагами, что врываются в чужие избы с огнём и мечом, и плевать, кто встретится на пути – мужик или дитя, старуха или молодая девка? Девка даже лучше. Её можно с особым наслаждением втоптать в грязь, оставить на теле и в душе раны, которые никогда по-настоящему не заживут.

Самое страшное, что могло случиться с мало-мальски приглядными девицами, едва начавшими невеститься, в их жизни уже не случилось. Всё, они взрослые, а ещё полны сил, которые позволяли противостоять житейским невзгодам. И голова на плечах имеется, и разума в ней худо-бедно, но хватает. И за это стоило благодарить именно Агафью, которая дала внучкам вырасти вдали от всех опасностей, а ещё спасла от нищеты, бесчестия, необходимости отдавать себя в чужие жадные руки за кусок хлеба. От ненужных и ненавистных детей, которые виноваты лишь в том, что отцом их стал душегуб и насильник.

И ещё до слёз было жалко Дара. Ярина понимала: если бабка права насчёт его происхождения, несчастного мальчонку могли просто увести в лес и там оставить, даже к лешему не понадобилось бы посылать. Но тут же на ум приходили слова матушки, которую она помнила очень смутно, – лишь ласковые руки да кроткий взгляд голубых, как у Варьки, глаз. Маленькая Яринка однажды явилась домой в слезах – Прошка, и тогда отличавшийся поганым нравом, кинул в неё комок грязи, обозвав уродиной. Тогда матушка перебирала ей встрёпанные волосы и шептала, что Прошка дурак, потому как дети, рождённые в любви, не бывают некрасивыми. А ведь они с отцом очень-очень её любят!

Батька же ласкать да нежить детей не особо умел, поэтому лишь погладил её мозолистой ручищей по затылку и пообещал привезти с ближайшей ярмарки новёхоньких игрушек. А потом пошёл и оттаскал Прошку за ухо, не испугался ни визга на всю деревню, ни последующего гнева старосты Антипа.

«Они меня любили, и Варьку тоже, – думала Яринка, пялясь опухшими от слёз глазами в потолок. – И бабка с дедом нас любят. А мы принимали это как должное, ещё и сердились, что любят не так, как нам хочется. До чего же стыдно, сквозь землю бы провалилась – и то бы не помогло!»

Но теперь именно матушкины слова грели болевшее от переживаний сердце, и Яринка хваталась за них, как утопающий за жердь, протянутую с берега. Дар красивый, красивее на белом свете нет. Значит, родители точно любили и его, и друг друга. А что один из них родом из далёких степей – так всякое бывает. Боги порой так распоряжаются людскими судьбами, что не угадаешь, в каком из краёв найдёшь своё счастье.

Ночка выдалась бестолковая. Поэтому вскочила Яринка с петухами, спустилась на улицу, ещё не продрав как следует сонные глаза, умылась дождевой водой из кадушки – и сразу же принялась хлопотать. Задала курам зерна, собрала с насестов яйца, подоила и покормила коров, проведала пчёлок. Занесла в избу молоко – будет, чем Варьке заняться сегодня, сметана сама себя не взобьёт – и пару бадеек воды. Агафья как раз хлопотала около печки.

– Уже вскочила? И чего тебе не спится?

– Да я в лес хотела сегодня сходить, трав-то так и не насобирала на Иванов день, – виновато опустила взгляд Яринка. – Как раз к закату должна назад поспеть. Пустишь?

– За травками-то? – бабка хитро прищурилась. – Да пущу уж. Али молодой я не была?

Яринка так и вылетела из избы, сославшись на забытый в бане гребешок для волос, а на самом деле едва сдерживая смех.

«Зря Дар про Чурилково упомянул, оно же тут всего в десяти вёрстах, конному обернуться туда-сюда и пары часов хватит, – думала она, наливая в шайку прохладной водицы, чтобы уже нормально ополоснуться и переодеться. – И понятно, что гонец не будет два дня ждать передачки на княжий двор где-нибудь в комнатах у мыльни или у старосты. А найдёт, чем себя занять, встречами с девицами в том числе. Надо было хоть Коледовку упомянуть, она подальше…»

Оделась в лес, как обычно. Только рубаху взяла потоньше, из приятного, по-особому выделанного льна, что будто ласкал кожу – бабка в своё время удачно обменялась на здоровенный жбан мёда с кем-то в Торуге на ярмарке. Ткани как раз впритык хватило на нательное и ей, и Варьке. Да оберег, что лешак вчера дал, нацепила и сразу же сунула под вышитый ворот. Здешнему люду видеть его нечего, а Дар порадуется.

И лишь когда она с корзинкой выходила за околицу Листвянки, её вдруг окликнул Стенька, сидевший под сторожевой башенкой с кувшином кваса.

– Яринка, ты сильно далече не забредай, хорошо? Лихие люди в округе шарятся, до сих пор их поймать не могут никак.

Ярина лишь кивнула в ответ. Разговаривать ни с кем не хотелось – ну их, весь настрой на важное дело собьют. Так и перебежала поле с лукошком в охапку, молясь про себя, чтобы никто больше из знакомых по пути не встретился.

Едва она ступила под листвяной полог опушки, как дышать стало легче. Тропинка стелилась под ноги, уводя подальше от поля и людей. Берёзки шелестели ласково, где-то в вышине стучал по корявому стволу длинноносый дятел – ну точно мужик, прибивавший в их доме полки пару зим назад. Ещё бы шутил за работой похабно – и не отличить друг от друга.

Яринка и раньше не особо боялась чащи, а сейчас и вовсе будто пришла к себе домой. И готова была поклясться, что мухоморы вдоль тропинки нарочно стоят ровнёхонькими рядами, будто вояки на княжеском смотре. Как ни крути, а красивый гриб, хоть и ядовитый. Глядеть на него приятно, ежели мимо бредёшь.

Не удивилась она, и завидев тот самый злополучный пень, на который седмицу назад клала краюху хлеба, чтобы задобрить здешнего хозяина. Только теперь лежал на нём венок из папоровых листьев с вкраплениями лесной марьяшки и плакун-травы. И до чего ж восхитительно смотрелись белые лепестки вперемешку с пурпурными венчиками! Не хуже, чем в уборе какой-нибудь заморской королевишны.

Яринка засмеялась.

– Выходи, Дар! Я же знаю, что ты здесь.

Миг – и лешак встал на тропе, довольно улыбаясь. Понимал, что нежданный гостинец пришелся по душе. И снова возникло чувство, что они и не расставались на ночь. Будто ушёл Дар по делу какому и тут же вернулся.

– Примерь, – сказал он вместо приветствия.

Яринка послушалась. Тёмные глаза жениха будто засветились изнутри.

– Венец для лесной княгини, – торжественно объявил он и склонил голову.

– Шутишь, что ли? – зафыркала Яринка. – Какая я княгиня? Простая деревенская девка. Нашёл, кому поклоны бить.

Впрочем, слушать подобное было приятно. Да и венок сел на лоб и макушку как влитой.

– Ни капли не шучу. Я здешнего леса князь, а ты моя невеста. Значит, княгиня. А как одолеем колдуна и снимем с меня проклятие – будет тебе настоящее золото со смарагдами да яхонтами.

Дар шагнул к ней вплотную, положил руки на плечи. И Яринка не выдержала, сама потянулась к его губам, прикрыв глаза – от стеснительности и одновременно предвкушения. Наградой ей стал поцелуй – быстрый, горячий, подминающий под себя остатки её воли. Век бы так стояла, чувствуя, как наливаются приятной истомой колени и низ живота, как скользят мужские ладони по плечам и спине, как теребят будто в нетерпении узорчатый поясок на юбках.

– Удивительная ткань, – прошептал лешак, оторвавшись от неё, чтобы перевести дыхание. Глаза его уже походили на колдовские зелёные огни, что заманивают путников в лес и на болото, и Яринке несказанно это нравилось. – Мягче шёлка, хоть и не такая гладкая. А как пальцы ласкает! Поженимся – только в ней ходить у меня будешь.

– Дар, ты знаешь, сколько она стоит?

– Не знаю и не хочу. Это твоё дело, цены на торжке знать. А моё – деньги давать на всё, на что пальцем покажешь, – и он рассмеялся. – Кажется, так принято в хороших семьях?

– Если только в богатых, там, где нужды нет.

– И у нас не будет. С чего бы? У меня тайников с золотом да серебром по всему лесу на три жизни вперёд припасено. И старинных слитков, и иноземных монет. Обменяем на наши деньги в городище или в порту и будем жить припеваючи.

Солнце грело затылок, лёгкий ветерок обдувал чуть взопревшую под косой шею. И Яринка снова запрокинула голову и потянулась к губам жениха.

– Я бы даже без денег с тобой жила, – призналась она. – Не верю, что не придумали бы, как заработать. Когда в семье лад и никто не ленится, остальное потихоньку приложится само, мне так бабушка говорила. И вот ещё что скажу – богатства у нас и не водилось никогда. А вот любви хватало на всех, пусть и вперемешку с трудностями. Я только вчера окончательно поняла, как же нас с Варькой любят, хоть и ругают порой на все корки.

– Знаю, что и без толстой мошны тебе мил, – Дар легонько дунул ей в ухо, отчего по телу прошла приятная дрожь. – Потому и нет сейчас на белом свете человека счастливее меня. И плевать на хозяина, ведь со мной ты, а вместе мы придумаем, как его одолеть. Я сам уже в это верю, с каждым днём больше и больше. И от этой веры словно цепи невидимые спадают с плеч. И рассказывать посторонним про его злодейские дела тоже проще теперь. Может, и впрямь проклятье истаивает потихоньку… А бабуля твоя от усталости бранится. Ну да ничего, скоро всем вам станет полегче жить, я помогу. А пока пойдём.

– Куда?

– Ко мне в гости. А то я у тебя дважды уже был, а ты у меня ни разу. И не переживай, со мной можно весь лес обойти за часок-другой.

Яринка и не переживала. Да, понимала, что доверие к нечаянному жениху перешло все разумные границы. Но всего за семь деньков он уже показал себя с самой лучшей стороны. Не могут люди, жалеющие совершенно чужую старуху, а до этого спасшие жизнь малознакомым девицам, быть погаными даже в глубине души.

Шагнули раз – и лес вдруг выровнялся по сторонам тропы сплошной стеной, подёрнутой туманом. Шагнули другой – и встали у крохотного озерца, так походившего на синюю чашу, расписанную золотом, подобные купцы из-за трёх морей привозили. Дорогущие – жуть, Яринка такие лишь в лавке Ванькиного отца видела, и те стояли не на продажу, а для привлечения зевак, местных и заезжих. Глядишь, купят чего-нибудь, пока глазеют.

Лес здесь был другим. Высоченные сосны подпирали небо, и Яринка, сколько ни силилась, не могла разглядеть их верхушки. По стволам то и дело мелькали озорными молниями рыжие беличьи хвосты. «Тут! Тут! Тут!» – носилась под сумеречными кронами нехитрая и прерывистая песнь дятла. «Красиво-сиво-сиво!» – отзывалась ему из кустов близ озера крохотная теньковка. «Прришли-прришли-прришли!» – радовался над их головами сизокрылый скворушка.

А вот тропки под ногами больше не было. Землю покрывал сплошняком мшистый ковёр, щедро усыпанный разномастными шишками. Покачивался под ногами, мягко обволакивая ступни в кожаных поршнях. Пахло грибами, хвоей и жирной влажной землёй.

В хоровом пении лесных жителей Яринка не сразу услышала знакомое хрюканье и едва не упала, когда под коленки ей приветливо ткнулся здоровенный пятак. Но не рассердилась, вместо этого со смехом принялась чесать за ушами уже знакомого вепря, запрокинувшего морду вверх. Нижние клыки у него были жёлтыми от времени и пугающе торчали из пасти, но маленькие глазки смотрели весело и доверчиво. И до сих пор пахло от щетинистой серой кожи полынным маслом.

– Секач, не наглей, – строго сказал Дар, но в глазах его тоже таилась улыбка. – Яринка вообще-то моя невеста, ты не забыл? Мою голову ей и чесать. Кыш, поганец! Пеньку в карты вместо зайцев проиграю!

Кабан в ответ разинул пасть и взвизгнул – Яринка могла поклясться, что насмешливо.

– И не дерзи, а то шиш тебе в следующий раз, а не половинка пирога Яринкиной бабули!

Лес вокруг походил на сказочный терем с внутренним двориком, в котором неведомые чародеи создали пруд неземной красоты. По поверхности его бежала лёгкая рябь. Солнце играло в ней золотыми бликами, так похожими на иноземные монеты. По берегам стелился белокрыльник, нежные белые чаши его робко выглядывали из-под мясистых листьев. Белка в не по-летнему пушистой шубке прыгнула Яринке на подставленную ладонь, обнюхала пальцы в поисках съестного, разочарованно дёрнула усами – и только рыжий хвост мелькнул в кустах.

– Здесь звери такие доверчивые, – удивилась она. – У всех лешаков так?

– Нет, только у меня. Я умею с ними дружить и договариваться, потому они мне скорее товарищи, чем какой-нибудь народ в подчинении. Иначе нельзя. Как мирить тех, кто поссорился и не может поделить территорию? Как помочь раненому или покалеченному в драке? Это же не всегда приятно, а порой ещё и очень больно. Потому и подчиняется мне здешний лес как родному. И хозяин меня терпит, хотя будь его воля – уже давно бы гнил в подземелье.

Лицо Дара вдруг стало непривычно жёстким. Яринка, почуяв перемену в настроении жениха, живо сделала шаг к нему и обняла.

«Ежели беда какая мужика гнетёт, так надобно его успокоить да утешить, – наставляла когда-то их с Варей бабка. – Ибо горести да невзгоды, хоть и неизбывны в людском веке, но всё же конечны. А жену, что поддержала в лихую годину, мужик не забудет и в лучшие времена».

Помогло. Дар тихонько выдохнул, уткнувшись носом ей в волосы.

– Я же непокорный. Раньше по юности он меня колотил за это постоянно, пока другие лешаки не возмутились. Дескать, служим тебе верой и правдой, а ты с нашим братом вот так? Мы хоть к месту и привязаны, и обличие на людское насовсем сменить не в силах, но какую-никакую собственную волю всё же имеем. Поэтому теперь почти не колотит, а больше опутывает заклинаниями, да без толку – я всё его злое чародейство переплавляю со временем в собственное могущество. Вдобавок эту часть бора оставить не на кого, здесь зверьё мне под стать. С ними договариваться надо, а не повелителя корчить. Я умею, а у других не выходит. Потому тут у меня богатств хватает – и леса хорошего навалом, и зверей тоже: и волков, и рысей, и медведей, и мелочи всякой разной. И вот этой толстой морде невесту скоро отыщем, – лешак протянул руку и сам погладил Секача промеж ушей.

Яринка задумалась над его словами, а затем вспомнила вчерашний разговор с бабкой.

– Дар, а ты знаешь, что в тебе басурманской и нашенской крови пополам? Может статься, именно это тебе и помогает?

– Знаю, – кивнул он. – Тоже думал над этим. Но нет, в лешаках ходят ещё двое украденных когда-то детей, что рождены матерями от иноземцев. Оба подчиняются, как и положено. Одного из них хозяин вдобавок больше других ценит и почти не трогает, потому как отпрыск его народа – ляхов. И имя у хозяина ляшское – Твардош…

Дар ахнул, едва окончив фразу, прикрыл рот ладонью, словно испуганный мальчишка. Затем уставился на Яринку во все глаза.

– Я его имя перед незнакомыми ему людьми теперь произносить могу, – прошептал он изумлённо. – Раньше не мог, рот будто ядовитым чем до мяса жгло. Похоже, проклятие и впрямь спадает рядом с тобой!

Яринка в ответ только головой покачала. Вот уж дали родители имечко колдуну в своё время! Чуяли, небось, какая тварь из него вырастет.

– А давно он здешним хозяйством управляет? Князь Мирослав, люди баяли, ляхов велел гнать в своё время поганой метлой из наших краёв. За то, что они прямо в его посаде едва заговор не учинили.

– Хороший вопрос, – Дар дёрнул плечом. – Видать, не всех до конца прогнали. Иноземцы два с лишним десятка зим на нашей земле сидели и вон какие корни пустили! С места не сдвинешь и не найдёшь, даже если захочется. На подворье к нему могут только звери провести или другие лешаки, но им запрещено. Если только не расколдует их кто, не обратит в человека, не накормит и не умоет водицей из церкви. Вот тогда можно попробовать договориться…

Дар присел на пенёк, тоже затянутый мхом снизу доверху, и потянул Яринку к себе на колени.

– Я слышал как-то болтовню хозяйских ведьм обо мне. Одна причитала, мол, хорош собой Дубина, даже жалко его. Убьёт дурака непокорного хозяин рано или поздно. А вторая отвечала: «Неча было любимое дитя воровать, на них его чернокнижие вполсилы действует, сам же знал, кого украл». Я тогда избитым лежал и сил не нашлось спросить, взаправду ли они знают мою родню. А когда очнулся, они обе исчезли куда-то и с концами… Подозреваю, не без участия Твардоша.

Яринка всхлипнула и обняла Дара крепко-крепко. Будь он проклят, тот колдун, три тыщи раз!

– Я тоже думаю, что тебя родители любили, – шепнула она. – Матушка моя говорила, что от любви рождаются только красивые дети, а ты…

И смутилась, прикусив себе дурной язык. Но Дар услышал.

– Я – что? – немедленно потребовал он объяснений.

– Очень красивый, – выдохнула она, чувствуя, как от смущения горят щёки. – Я таких, как ты, и не видела никогда.

Дар издал странный звук, будто очень хотел прыснуть со смеху, но сдержался. Вместо этого притянул Яринку к себе ещё ближе, уткнулся носом ей в шею. И принялся целовать нежное место меж шеей и плечом – осторожно, не спеша, будто пробуя на вкус.

– Скажи это ещё раз, – прошептал он, и от его дыхания у Яринки по спине забегали мурашки.

Сладко, до чего же сладко! Она прикрыла глаза, запрокинула голову, подставляя горло под чужие ласки. Венок соскользнул с её волос, упал за спину в траву.

– Красивый… Очень… Лучше во всём мире не бывает…

– Ещё…

Птичий неугомонный щебет будто стих, подёрнулся пеленой. Гул в ушах заглушил его – так пела кровь в жилах, разгорячённая, молодая, живая. Яринка нетерпеливо завозилась у жениха на коленях. Хотелось чего-то иного, нестерпимо хотелось, аж до стеснения в горле. И не думалось больше ни о чём.

Мужская ладонь сжала девичье колено, сминая юбки, а затем и подол нижней рубахи. Сдвинула досадную помеху в сторону и заскользила уже по голой коже – горячая, сильная. В низ живота Яринке будто плеснули жидкого огня. Она всхлипнула и подалась навстречу ласкающим пальцам.

Но Дар словно ощущал тайное и мучающее невесту пламя и теперь нарочно издевался, не давая ему выхода. Пальцы его гладили, дразнили, выписывали по коже узоры, да только не там, где с каждой минутой становилось всё тяжелее, всё жарче. Остановить бы его, ведь не за этим она сюда пришла. Да и Секач где-то рядом. Сквозь пелену сладкого морока, окутавшего разум, Яринка явственно слышала его хрюканье. Смотрит же. А вдруг понимает всё?

Но мысли её, спутанные и бестолковые, напрочь перекрывало ощущение огненной волны, что плескалась и билась изнутри, ища выход, не давая даже вздохнуть спокойно.

– Не… могу… больше, – Яринка удивилась собственному голосу, такому хриплому, словно горло её вовек не знало воды.

Дар с неприкрытым торжеством засмеялся, запрокинув голову. А затем резко и без предупреждения впился в шею жадным поцелуем, одновременно просовывая ладонь между её бёдер. Туда, где будто неведомый охотник натягивал до предела тетиву.

И тетива лопнула, едва пальцы коснулись разгорячённого лона. Пламя выплеснулось наружу вместе с Яринкиным криком и дрожью, сотрясающей тело. Внутри что-то сжималось и разжималось в такт биению сердца, и было это так восхитительно и сладко, что аж слёзы брызнули из глаз. Она непременно рухнула бы на землю с мужских коленей, не придержи её Дар свободной рукой.

– Ну ты даёшь, – шептал он, целуя её мокрые щёки. – Так быстро!.. Горячая… Моя…

– Твоя, – шептала она в ответ, всхлипывая и дрожа. – Твоя…

Тело покинули последние крохи силы. А мягкий лесной ковёр так и манил к себе, звал вытянуться во весь рост. Да и на пне неудобно: то ли обнимают друг друга, то ли держатся, чтобы не упасть. А главное – ей-то, сидящей боком, можно лишь оглаживать жениховы плечи и часть спины, до всего остального не дотянуться. И Яринка сползла с чужих коленей на землю, потянула Дара за собой.

– Тоже хочу, – выдохнула она, ужасаясь собственной смелости. – Можно?..

Чего именно она просила, и вслух произнести было бы стыдно, особенно незамужней девке. Но Дар будто ждал этого – сгрёб её в охапку, да так и лёг с ней на землю. Яринка успела увидеть вепря, жевавшего неподалёку остатки венка. Лешак проследил за её взглядом, а затем поморщился.

– Секач, скотина невоспитанная… Иди лесом! Сидит тут, зенки выпучил, уши развесил! Больше не на что во всей округе посмотреть?!

Вепрь едва успел укоризненно хрюкнуть в ответ, как вдруг невесть откуда потянуло холодом. У Яринки озябла спина. Дар приподнялся на локте, с тревогой огляделся по сторонам.

– Что-то нехорошее надвигается.

Не успела она ответить, как от ближайшей сосны донёсся знакомый уже визг.

– Хозяин!.. Хозяйка!..

Михрютка, похожий на мухомор-переросток, выкатился клубком из-под корней, поправляя алую шапку.

– Да что ж это такое? – рявкнул Дар. – Не чаща, а торжок посреди Торуги! Какого беса тебе надо именно сейчас?! Оставьте нас в покое, ни поговорить не даёте, ни… иное что!

– Дык это… – оторопел Михрютка, и ротик его исказился в горестной гримасе. – Там это… На хозяйкину деревню лиходеи напали! Конные! С железом и факелами!

* * *

Как оба летели назад, Ярина потом вспомнить не смогла. Спасибо Даровым лешачьим умениям. Шаг-другой – и оба вывалились даже не на опушке леса, а посреди ржаного поля. Лишь частокол да забор бабкиной избы отделяли их от родного Яринкиного двора.

Вот только не было больше частокола. Вместо него торчали из земли порубленные доски, и щепа валялась по сторонам, будто кто-то лупил по ограде с размаху здоровенным топором.

А крыша избы занималась пламенем – не меньше десятка горящих стрел торчали в стрехе и около печной трубы. Если бы не дождь, ливший накануне, она бы уже полыхала не хуже закатного зарева перед морозами.

Крики доносились с середины деревни – бабий визг, мужская ругань, лязг оружия. Пахло гарью. Похоже, напали на Листвянку сразу с нескольких сторон, придя огромной ватагой. И в этот раз даже не попытались выломать ворота. Зачем? Если лиходеев два десятка, и все на лошадях да при луках. Подпали стрелы да выпусти – и начнётся пожар. Листвянским будет не до защиты ворот.

«Это уже не попытка поживиться чужим добром, это самый настоящий разбойничий налёт», – мелькнула в Яринкиной голове заполошная мысль. Вот завопил Ванька, и у неё похолодело нутро, но следом вдруг раздался многоголосый мужицкий вопль и рычание собак.

– Кобелей своих выпустил, – выдохнул Дар прямо на бегу. – Но против оружной шайки даже такие собаки долго не протянут.

Он влетел во двор первым. Старая Агафья, перемазанная с ног до головы печной сажей, скрючилась у бани. Лицо её было мокрым от слёз, платок сбился на плечи, открыв седую голову.

– Ногу… свернуло вбок… – залопотала она, словно малое дитя, едва завидела обоих. – Не могу ступить… Дед… в избе! Варька у соседей, а тама чужаки к ним во двор въехали…

По ту сторону забора, где стояла изба Маришки Евсеевой, как раз донеслись гулкие удары – кто-то пытался высадить входную дверь.

Дар замер лишь на миг.

– Береги! – мотнул он головой в сторону рыдающей Агафьи.

И кинулся в горящую избу. Яринка успела заметить – стиснул зубы и кулаки, преодолевая страх. Ведь нет для лесных обитателей ничего страшнее пожара. Но переживать было некогда – Яринка кинулась к бабке, усадила ту на крыльцо бани, проворно ощупала ногу.

– Ничего страшного, бабуль. Жилу потянула да через колено… Подыши, пройдёт.

Легко сказать! Лиходеи вот они, за забором. Как ещё к ним никто не забрался? Может, повезло, что их изба на самом отшибе? Банда буянила в кабаке – даже досюда доносился звон глиняной посуды и вонь браги – да во дворе у Евсеевых. И в середине улицы, где и разворачивалась основная битва.

– Варька… – Агафья всё никак не могла успокоиться, рвалась из Яринкиных рук. – Варька у Евсеевых…

На пороге избы в клубах дыма показался кашляющий Дар. Зелёный кафтан, купленный вчерашним днём на торжке, дымился в нескольких местах, на рукавах зияли прорехи. Старый Еремей сидел у него на горбушке, стискивая плечи одной рукой, а другой – скрученный рушник, из которого торчал угол иконы. Бабка ахнула, громко и с облегчением.

– Бежать сможете? – Дар ссадил деда рядом на крыльцо бани. Дождавшись мотания головой, помрачнел. – Ладно, тогда слушайте. Если полезут во двор – закройтесь изнутри бани. Яринка, поливай стены водой из кадушки. Ежели подпалят – дышать только через мокрые тряпки на лице.

И оглянулся, пытаясь рассмотреть через забор, что происходит в соседнем дворе.

– Трое, оружные. Ломают вход. Варвара у соседей?

Ответом ему послужил грохот двери, рухнувшей с петель. И бабий вскрик – у самого их забора.

– Варька! – ахнула Яринка.

И верно. Сестрица, чумазая и зарёванная, пыталась пролезть через сдвинутую доску, но не получалось. За спиной её всхлипывала Маришка Евсеева, лохматая и в одной рубахе – не иначе как волосы собирались умащивать Яринкиными снадобьями, потому и не оделись для встречи гостей. Дар кинулся к ограде, выломал сразу две доски, втащил ревущих девок внутрь.

– Батька с матушкой к старосте пошли на разговор, мы одни в избе были, через окошко вылезли, – затараторила Маришка, вцепившись лешаку в локоть, как старому знакомцу. – Лиходеи пса зарубили, во дворе всё покрушили, потом в избу начали ломиться…

Яринка растерянно переглянулась с бабкой. Каждому ведь известно: любая шайка во взятом поселении перво-наперво шарит по избам, овинам да амбарам в поисках самого ценного. Режет мужчин и стариков, насильничает баб, вяжет детей – перепродать потом иноземцам на невольничьи рынки. А уж потом, упившись хмельной браги, идёт крушить, ломать и жечь дотла.

– Они пришли убивать, – подтвердил её догадку Дар. – Это не лесные тати. Их кто-то нарочно наслал на Листвянку, чтобы устроили здесь светопреставление.

В калитку грохнуло. Да так, что запор едва не вылетел из дощатого полотна вместе со скобами. И во двор вошла смерть.

У смерти были кольчуги, покрытые грязью, кровью и копотью. Факелы и мечи в пятнах руды. Смерть скалилась зло и радостно, упивалась близкой добычей. Глаз у ней было много, шальных и голодных. Вспыхнувших, будто волчьи, при виде зарёванных девок в одних рубахах.

Наверное, так же входили смерть и боль четверть века назад в избы, которым не посчастливилось стоять близёхонько от мест, где бушевала война. Где железо с хрустом и влажным клёкотом разрывало живую плоть, входило в открытое горло, незащищённую спину убегавших селян. Где дети теряли родителей в один миг. Где старики взывали ко всем на свете богам, упрашивая забрать их жизни, только бы уберечь от беды внуков, – но никто их горячие мольбы не слышал.

Где немытые и пропахшие брагой мужики рвали на части женщин и девиц, едва начавших невеститься. Грубо, целой сворой. Калечили, уродовали, подминали под себя, задирая подолы, разрывая рубахи в клочья. А потом, если повезёт, дарили истерзанным бабам быструю смерть клинком по горлу. Если же нет…

Яринка стояла прямо, не смея даже сглотнуть от ужаса. Это разожравшемуся Прошке легко было при случае залепить кулаком в харю, когда он совсем терял берега. Или другому кому, налакавшемуся хмельной браги до умопомрачения.

Ныне пришедшим страшно было даже заглядывать в глаза – бесов чёрный огонь плясал в них. Ни капли пощады врагам. Сломать. Измучить, изуродовать, и плевать, кто по ту сторону – старик или баба, дитя или собака, что кинулась защищать хозяина.

– Гля, мужики! – загоготал первый, тыча клинком в сторону Дара, замершего истуканом. Маришка так и не выпустила его руки. – Этот петушок, похоже, с княжеского подворья залетел! Дюже нарядный, будто девица на выданье!

– Так даже лучше, – отозвался второй и смачно харкнул на землю. – Башку ему отсечь и на колья у ворот насадить. Пусть дружина полюбуется, как на пепелище приедет.

– А с остальными что? – спросил третий, с нехорошим прищуром разглядывая деда с бабкой. Те тоже не двигались. Куда уж теперь? Агафья-то успеет скрыться в бане, а Еремей ни за что. Он и на ноги не подымется без чужой помощи.

– Старичью руки-ноги переломать, вздёрнем потом на воротах, – второй снова сплюнул. – Девок…

И глаза его, наполненные звериной злобой, остановились на Яринке. У которой и до этого ледяной пот стекал по спине ручьём. А сейчас от страха совсем перехватило дыхание.

– Конопатую мне. Я титьки, как у ней, люблю, – и он оскалился. – Шоркать меж ними дюже сладко. А если ещё и рот разинет пошире, так вообще…

И вот тогда глаза Дара полыхнули. Словно с самого дна глубокого омута поднялось зелёное пламя.

А затем подул ветер, да такой, что в нём разом потонули и визг отшатнувшейся Маришки, и хоровые вопли душегубов. Волосы лешака заструились вокруг головы, как живые, посветлели на глазах. За спиной охнул дед Еремей.

Яринку пробрал озноб от макушки до пяток – злодеи, ворвавшиеся во двор, вопили и корчились, но из безобразно разинутых ртов не доносилось больше ни звука. Они менялись на глазах – тела их корёжило, вытягивало вверх и в стороны. Вот на одном из них лопнула кольчуга, не выдержав крепости отвердевшего и посеревшего тела. Вот глаза у второго заволокло прозеленью, миг – и прыснули из крапчатого лица ветви, наливаясь свежей листвой.

Полста ударов сердца – и встали рядком у калитки берёзка да два тополя, зашумели, сгибаясь под порывами ветра. Пламя, успевшее вылизать крышу избы до горелых пятен величиной с корову, потухло ещё раньше. Маришка, белая от ужаса, стонала сквозь ладонь, которой сама себе зажимала рот. Варька просто не сводила с Дара глаз, и по щекам её струились слёзы. Дед Еремей держал перед собой икону, и руки его ходили ходуном от нервной дрожи.

У Яринки непременно подкосились бы ноги, не успей она ухватиться свободной рукой за дощатые, чуть покосившиеся перила банного крыльца.

И только старая Агафья не двинулась с места. Лишь на лбу её выступили мелким бисером капельки пота.

– Кто ты? – а вот говорила бабка с усилием, будто горло у неё сузилось до размеров ендовы для церковного масла.

Дар закусил губу. Яринка видела – мало не до боли. Не так он хотел свести знакомство с её семьёй. Не липким страхом войти в дом, не чудищем, от которого прячут детей, о котором говорят лишь украдкой и шёпотом. Носят угощенье на опушку, молясь про себя – только бы не вышел, только бы не показался!

Но всё же ни одной жилки не дрогнуло в его лице. Не дрогнул и голос, давший ответ.

– Лешаком люди кличут. Проклят я сызмальства, украден у родной семьи колдуном, против воли служу ему много зим. Но пусть боги, хоть старые, хоть новые, покарают меня прямо на месте, если замыслил против вас хоть что-то дурное. Если пришёл в ваш дом с камнем на сердце и со злобой в душе.

А затем перевёл взгляд на Яринку – печальный, потухший. И хотел что-то добавить, но тут крыша кабака, что стоял сразу за избой Евсеевых, полыхнула пламенем.

– Горим! – взвизгнула первой Варька. И неудивительно. Она-то не боялась Дара. А вот лиходеев с оружием и огнём… – кабатчик вчера крышу к зиме перестилать начал, там соломы немеряно! Сухой! Вспыхнем всей улицей!

У Дара дёрнулся кадык на горле. Яринке показалось, что ещё немного – и он расплачется. Но нет, сдержался. Лишь шепнул одними губами, она едва расслышала.

– Прости, счастье моё.

А после круто развернулся и вышел за калитку – туда, где полыхало, где ещё кипела битва.

– Куда?! – бабка немедля ухватила рванувшую следом Яринку за юбки. – К чудищу в лапы?

Но внучка дёрнулась так резко, что Агафья охнула и разжала пальцы.

– Он. Не. Чудище, – дрожащим голосом отчеканила Яринка – на смену страху пришла злость. – Он мой жених. Хранитель и спаситель здешних лесов. А сейчас он выручает из большой беды целую деревню.

– Бабушка, он и нас с Яринкой седмицу назад от утопления спас! – подлетела к ним Варька. – Он хороший! Он человек!

Бабка её не слушала – она уронила лицо в ладони, и плечи её затряслись, словно в припадке. Но неожиданно отозвался дед Еремей, серый, как домотканое полотно.

– Он с божницы сам всё собрал, когда из дому меня вытаскивал. Иконки трогал. И Мурку, что под лавку забилась, споймал одним движением и в окошко открытое кинул, чтобы в пожарище не угорела. Не могёт нечисть добро творить и к святым руками голыми прикасаться, а значит, он и впрямь человек…

А Маришка, до этих слов стоявшая истуканом, вдруг ахнула.

– Он же ж безоружный! Тама два десятка конников! Он не совладает с такой толпой…

Дальше Яринка не слушала. Забыв обо всём, она опрометью кинулась в распахнутые ворота. Промчалась мимо калитки, висевшей на одной петле, мимо канавы, в которой ночью Дар грозился искупать хмельного Прошку, и домишка Евсеевых, что зиял сорванной дверью и покорёженными ставнями, будто череп пустыми глазницами. У порога неподвижно лежал околевший пёс, и кровь его пролилась не только на дорожку к дому, но и на густую траву вокруг. И странно, чужеродно смотрелись в алой луже бело-жёлтые венчики примятых цветов.

Избы горели. Пыхал огонь из-под стрехи старостиной избы, полыхала крыша кабака. Со двора бондаря Сергия, державшего не только корову, но и лошадей, а потому всегда имевшего в запасе прорву сена, тянуло едким чёрным дымом. У дома бабки Овсянихи ничком лежал на досках старый Глузь, и рубаха его набрякала алыми пятнами прямо на глазах. Не чинить ему больше сломанный соседский забор. Да и бабке не стоять больше над ленивым дедом, не зудеть недовольно в ухо. Желание её наконец-то сбылось – Овсяниха неподвижно сидела на собственном крыльце, запрокинув голову и неловко раскрыв рот. В груди её, в кровавом ореоле, торчала рукоять ножа. Яринка стиснула ладонью рот, пытаясь удержать рвущийся наружу плач.

«Боже праведный, да что ж творится?! Смилуйся над детьми своими неразумными, защити!»

Слышал ли Бог с небес мольбы земных детей своих – одному ему известно. Однако ветер, свистевший по-разбойному над Листвянкой, не давал пожару двигаться дальше. Едва видимые глазу смерчи танцевали скрученными воронками, прокатываясь по обеим сторонам улицы, и огонь исчезал в их ненасытном брюхе. Только запах оставался – гари и мокрого дерева.

Яринка не обращала на это особого внимания. Зато видела, как выбегает из дома бондаря его жёнка, спасая новорожденное дитя, что бьётся в её руках, и как с криком отшатывается в сторону от шагающего в середине улицы Дара. Тело его менялось на глазах. С треском лопнул и сполз с расширявшихся плеч дорогущий зелёный кафтан, затрещали портки, покрываясь прорехами. Остались в чавкающей грязи на обочине подмётки старых сапог дядьки Бориса.

Лешак колдовал прямо на ходу. То ли морок изменял его тело, то ли неведомая ворожба – не понять. Зато Ярина сразу же вспомнила ещё одну быличку, рассказанную когда-то бабкой у печки: лесовики не растут, как люди: потихоньку, не спеша, однажды останавливаясь насовсем и с возрастом только пригибаясь ниже к земле. А могут по необходимости встать вровень с самыми высокими деревьями в лесу или же уменьшиться, подобно малейшей травинке.

Дар шёл по искалеченной лиходеями деревне, вырастая с каждым шагом, и ветер свистел у него за спиной. Белые волосы трепетали, подобно мшистым бородам на мёртвых соснах. Кто-то из разбойников вылетел из-за поворота, замер посреди улицы, выпучив глаза, но тут же с воплем ринулся в атаку, размахивая клинком. А Дар лишь взмахнул рукой – и сучья, что вдруг оказались острее стали, пронзили насквозь броню, обагрились кровью. Мужик несколько раз харкнул алыми пузырями и затих на обочине, пялясь застывшими глазами в небо.

Дар, будто не замечая его, брёл дальше. Взвыл ещё один лиходей, врастая корнями в почву. Так и застыло его уродливое лицо с перекошенным от ужаса ртом, сложилось складками тёмной коры, растянулось по стволу тополя, что теперь всегда будет стоять у колодца. Брошенный у ног-корней топор оплетала неведомая трава. Миг – и рассыпалось лезвие ржой да окалиной. Пойдёт дождик – впитается всё в землю, переварится в жирном почвяном чреве, даст по весне пищу для новых семян.

За поворот к утоптанному пятачку около двухэтажных старостиных хором, где кипел бой, лешак вышел, будучи ростом вровень с её крышей. Улица враз наполнилась криками, лошадиным ржанием и топотом копыт – кони, на которых приехала шайка, оказались умнее своих владельцев и рванули за околицу сквозь выбитые ворота.

Следом не выдержал вожак – здоровенный, заросший бородищей, с грязной повязкой через левый глаз. Яринка поняла, что он тут за главного, по иноземному шелому – не с острой маковкой, как в княжьей дружине, а с широким металлическим гребнем. Головы остальных были непокрыты. Вожак волок за косу по земле Евлашку, одну из местных красавиц, что задирала Яринку больше всех. Но увидел выходящее на открытое пространство чудище, бросил девку и рванул к Дару, размахивая клинком. Напрасно – резкий порыв ветра тут же подхватил его, раскрутил, вопящего, в вихре, пронёс над десятком изб и выкинул в поле далеко за околицей. Крик его оборвался вместе с ударом о землю.

Евлашка вытерла слёзы и кровь с лица, оглянулась на склонившегося над ней лешака и сомлела. Рухнула, закатив глаза и бестолково разметав по земле руки и ноги.

Откуда-то сбоку надрывно заголосил Прошка. Сам староста сидел в пыли у обочины, богатая шапка, подбитая бобровым мехом, валялась неподалёку. Он неистово крестился, рука его ходила ходуном, губы двигались, шепча молитву. Один из оставшихся головорезов, получивший сквозной удар острой веткой в шею, забился в предсмертных корчах, харкнул алым из разодранного горла прямо Антипу на рубаху, но тот лишь прикрыл глаза, продолжая бормотать.

И тогда шайка дрогнула и с криками побежала за околицу. Напрасно – лешак поднял ногу, походившую на корявый ствол, и топнул ею по земле. Она глухо застонала в ответ, дрогнула, пошла трещиной…

Недолог был бег напавших на деревню разбойников. Трещина распахнулась огромной безгубой пастью, едва успела доползти до ног того, кто улепётывал первым. Земля сомкнулась над их головами, сыто сглотнула добычу и замерла.

И стало тихо-тихо. Не лязгали мечи, не орали люди, не свистел в ушах ветер. Только Прошкины всхлипывания доносились из кустов у старостиной избы. Да стоял на коленях Ванька посреди улицы, и по щекам его тоже текли постыдные для мужика слёзы. Но по иной причине – у ног его корчился один из псов, похожих на огромного волка. Брюхо его было распорото, в зияющую прореху вывалились кишки. Ванька поглаживал широкую лобастую голову и тоже что-то шептал.

Дар стремительно втянул сучья-руки, уменьшился в размерах и стал почти похожим на самого себя. Лишь сквозь разодранные едва не в клочья портки с рубахой торчал мох, покрывавший тело. Да привычная чёрная копна волос теперь выглядела белее снега.

Ванька поднял на него взгляд. Не отшатнулся, лишь нижняя челюсть его дрогнула, будто он пытался что-то сказать. В отчаянных и тёмных от горя глазах его сквозила мольба.

Он больше боялся не Дара, поняла вдруг Яринка, а гибели четверолапого друга, вставшего между хозяином и головорезом с обнажённым клинком. И это её так удивило, что она замерла на месте. А Дар вздохнул, будто человек, опустился на колени рядом с умирающим псом, положил руки на распоротое брюхо и запел без слов. И песня его звучала как дождь, что поливал иссушенную летним зноем землю. Как поле пшеницы, которое щекотал длинными пальцами ветер.

Так пел сосновый бор, стоявший глухой стеной на защите Лесистой Балки от негодяев всех мастей. И пусть иногда они всё же приходили – было их в разы меньше чем тех, кто хотел поживиться здешним добром, но погибал по пути в зубах и когтях диких зверей или от дерева, что вдруг накренилось и упало на маковку в самый неожиданный момент.

Пёс содрогнулся всем телом – а затем громко заскулил, жалуясь на боль. Поднял голову, ткнулся носом в ладонь сначала лешаку, затем хозяину. Раны его затягивались прямо на глазах.

– Будет… жить, – Дар говорил с трудом, присвистывая, как во время первой их с Яринкой встречи. – Корми его… с-с-свежим мяс-с-сом… с-седмицу, не меньше…

И замер, прислушиваясь к чему-то. А через миг земля снова дрогнула. И налетел порыв ветра, в разы сильнее предыдущего. Антип с воплями покатился по обочине дороги и рухнул в канаву. Ванька ринулся на едва дышащего пса, прикрывая его собственным телом.

Яринка кинулась к Дару, шатаясь и путаясь в юбках. Обвила руками шею, уткнулась носом в прореху на груди. Расплакалась от облегчения. Живой!

– Я поговорю с деревенскими! – горячо зашептала она. – Они не испугаются, ты всех спас…

И осеклась. Дар смотрел на неё глазами нелюди, но отчаяние в них сквозило самое подлинное, человеческое.

– Поздно, – сказал он мёртвым голосом. – Хозяин узнал.

А затем вдруг заорал, схватившись за голову. Тело его выгнулось дугой, упало на землю рядом с жалобно подвывающим псом, забилось в корчах. Яринка кинулась подхватить, но Ванька её удержал. Дар попытался отползти в сторону, да куда там. Новый смерч подхватил его, закружил в воздухе, вынес за околицу – и только след его простыл.

А Яринка осталась стоять столбом посреди улицы. Онемевшая, растерянная, скованная навалившимся отчаяннием по рукам и ногам крепче, чем любой на свете цепью.

Но рано она погрузилась в кручину. Из кустов на неё надвигалась новая беда, потрясая огромным пузом.

– Ведьма! – заголосил Прошка, тыча в неё пальцем. – Чудище к нам в Листвянку привела, душу продала диаволу!

– Люди, да что ж это делается? – завопила следом очнувшаяся Евлашка. – Враг рода человеческого обманом забрался в нашу деревню! Яринка осквернила память предков, предала веру в единого Бога, открыла бесам путь в наши дома…

– Да он тебя спас, дуру, от поругания! – так и вызверилась Яринка в ответ. – Кинули бы тебя на четвереньки прямо посреди улицы, задрали рубаху да оприходовали скопом!

Евлашка вскочила на ноги.

– Да лучше пусть разбойники бы меня… – она запнулась, но тут же завизжала с удвоенной силой, – чем оборотень, порождение бесовское! Он надо мной склонился, когда я падала – небось, под юбку заглянуть хотел!

– Чего?! Он бы тобой побрезговал! – сорвалась на крик и Яринка. – Дар объедки за сворой не подбирает! Ты этой юбкой перед половиной деревни вертишь!..

Девка покраснела от злости, но тут же нашлась.

– Люди, вы слышите?! – завопила она, оглядываясь на толпу, что выходила из домов да сараев, где пряталась в надежде, что лиходеи их не достанут. – Внучка Агафьи бесу отдалась, бесстыдством с ним занималась, в Листвянку его пустила, а сама на честных девиц напраслину наводит!

Толпа гневно заворчала. Как назло, и Ванька исчез вместе с истерзанным псом – видать, поволок несчастного в тёплую и безопасную избу. А сам небось запрётся теперь изнутри и не выйдет до вечера, и не заступится за них с Варькой. И с невестой всякие отношения разорвёт. Кому нужны девки, водящие дружбу с нечистью?

– А ты бы роток свой прикрыла, Евлашка, – вдруг раздался голос Агафьи.

Бабка шла к ним со двора, опираясь на палку, – ноги её держали с трудом. Но сурово поджатые губы явственно показывали – этой палкой старуха при необходимости и по затылку обидчика огреет, не постесняется. Потому народ с опаской расступился, давая ей дорогу.

– Может, жених Яринки моей и чудище лесное, да только деревню нашу именно он спас. А твои женихи, – она с презрением выплюнула последнее слово, – где сидят? Под стрехой на чердаках да в овинниках? Трясутся, как крысы в подполе, когда к ним кошку запускают? Дар и Яринку уберёг, и всю нашу семью с Маришкой Евсеевой, а затем и остальных. Или скажете, лучше было бы сдохнуть в собственной кровище да в говне из вспоротых кишок, когда рядом ваших дочерей насильничают? А уцелевшим потом в чужие края идти с нищенской сумой, подаяние просить, потому что от нажитого добра останется одно пепелище? Ась?

И она обвела суровым взглядом притихшую толпу. Но тут заговорил староста Антип, некстати вылезший из канавы. Бородища его была в пыли, под левым глазом набухала «слива», а шитый золотыми нитками кушак, что обычно обхватывал рубаху по пузу, где-то потерялся.

– А ты нас не стыди, Агафья, – нахмурился он. И мужики подхватили его слова согласным ворчанием. – Яринка твоя душу диаволу продала, и ты с ней заодно. Сталбыть, тоже на путь греха вступила? И не стыдно тебе, на старости лет? О загробной жизни подумала?

– Подумала, – Агафья стиснула палку покрепче. – Кто первый Яринку тронет – того в неё, загробную, и спроважу с размаху. Пущай ноги у меня плохо ходят, зато рука крепче иной мужицкой! А спаситель наш никакое не чудище! Он проклятый мальчишка в холопстве у колдуна. Защищает здешний лес от всяческого лиха и нас заодно. Постыдился бы, Антип! Бородища едва ль не до пупа, а умишка так и не нажил! Дар деда моего из пожарища вынес вместе с иконами! И ничо, токмо потом оборачиваться в лешака начал…

– Так потому и начал, что к иконам прикоснулся! – живо воспрял духом Антип. – Бесовское ведь отродье! Божья длань его на чистую воду и вывела… А ты мелешь всякое за-ради спасения внучки, неча тебя добрым людям слушать! Нет твоим словам веры!

По толпе пронёсся шепоток. Стенька, с утра охранявший ворота, а нынче стоявший с перевязанной головой, размашисто перекрестился и сплюнул на землю.

– Бей ведьму! – вдруг заорал Прошка, подхватывая с земли булыжник. – Нет у нас церквы в деревне, потому и зло явилось безнаказанно! Ничо, отстроим новую в уплату за грехи, как с ведьмой и её роднёй расправимся! Батюшку пригласим, он все грехи нам отмолит…

И сказать бы что-то в своё оправдание, закричать, объяснить, что всё было не так! Потребовать справедливого суда в конце концов. Но у Яринки язык от волнения прирос к нёбу. Бабка посерела лицом, на лбу выступила испарина. Как жаль, что не были они обе ведьмами под стать тем, что служили колдуну! И не могли защитить себя от разъярённой толпы, натерпевшейся страху перед вооруженными головорезами, а потому готовой сорвать гнев хоть на ком-нибудь.

Худо бы пришлось обеим. А затем и деду, и Варьке, и всем, кто с ними дружил… Но тут из-за сомкнутых спин раздался сначала строгий окрик, а потом и рычание. Да такое злобное, что люди отшатнулись в стороны.

Ванька – щекастый изнеженный юнец, никогда не повышавший голоса в беседе, особенно со старшими, – шёл к прижавшимся друг к другу женщинам, молодой и старой, стиснув кулаки. А рядом шагали три огромных пса ростом ему по бедро. Из оскаленных пастей капала на землю слюна.

Каждый в Листвянке и окрестностях знал – собаки у лавочника Игната не обучены гавкать. Они нападают сразу же, без предупреждения, едва прикажет хозяин или его сын. И рвут на части заживо. Ибо с татями, решившими покуситься на чужое добро, иначе нельзя.

– Кто Яринку с семейством её тронет или камень кинет, на того собак спущу, – пригрозил Ванька, судорожно сглотнув – ох, как же нелегко ему давались эти слова. – Насмерть не загрызут, зато руку или ногу откусят непременно. Серый дома на охапке соломы отдыхает после Дарова излечения, но ничо, троих для защиты тоже хватит.

– Ванька, стервец, ты чего удумал?! – едва не захлебнулся криком лавочник, до сего момента в сваре участия не принимавший. – Собак – и на собственных соседей?..

Толпа заворочалась-забурчала, но один из псов рявкнул зло, и народ вновь отшатнулся в стороны. Евлашка попятилась за спину Стеньки.

Ванька не обратил на отца ни малейшего внимания. Вместо этого он не сводил взгляда с Яринки. А затем потребовал.

– Поклянись памятью родителей, что Дар не желал причинить нам всем вреда и что он действительно проклятое дитя, а не пакость нечистая.

– Клянусь, – ответила та без колебаний.

Ванька будто вздохнул с облегчением, но голос его оставался твёрдым.

– Дай мне оберег. Тот, что висит у тебя на шее. Про который жених твой говорил, мол, с детства только такая память и осталась.

Это решение далось ей значительно труднее. Пальцы сами собой вцепились в тёплый золотой кругляш. Но делать было нечего – отдала. Ванька взглянул внимательнее на потемневший от времени узор, кивнул собственным мыслям и поднял оберег над головой.

– Я вспомнил, у кого видел подобное, – громко сказал он. – Люди, взгляните! Это крылатый конь, прародитель богатырей, что жили на свете задолго до нас и совершали славные подвиги! И многие витязи почли бы за честь носить такой на груди. Но только один род в Торуге надевает его собственным сыновьям с первых дней, просто по праву рождения.

Он помолчал немного, собираясь с духом.

– Я сразу коня не опознал, потому как узор потемнел от времени, а видел я его в темноте. Но теперь вспомнил. Это знак рода Мстиславских. Воеводы Бориса, который служит князю Мирославу много лет и которого Яринка нашла израненным четыре зимы назад, а потом выходила. Ну, когда он ещё сотником был…

А затем победно взглянул на отца.

– А ты говорил, что малевать всякое разное угольками по бересте стыдно и грешно! Да не малевал бы я – в жизни бы тот узор не вспомнил…

И тут охнула старая Агафья. Громко, протяжно, схватившись за грудь. Замотала головой в разные стороны. Потом пошатнулась и непременно упала бы, не подхвати её под руки Варька с Маришкой – и когда только успели прискакать? Обе причёсанные, умытые, прибранные. На Маришке поверх рубахи узорчатый летник, на Варьке – старый дедов тулупчик, доходивший едва ли не до колена.

Яринка тоже бросилась к ним, обмирая от страха за бабку, – а ну как сердце не выдержит? Напрасно. Агафья вцепилась ей в ладонь с такой силищей, что едва не хрустнули косточки.

– Когда твоего Дара из дому увели? – рыкнула она не хуже Ванькиных псов, и взгляд её был страшен. – Ну, говори! Живо!

– Две… двенадцать зим назад, – Яринин голос невольно дрогнул. – Бабуль, ну ты чего?

Бабка отпустила её руку, а затем отодвинула в сторону девок, что подхватили её под локти, и шагнула вперёд, опираясь на палку.

– Двенадцать зим назад Борис отправил в Зауголье к святым отцам отряд со съестными припасами, – громко сказала она так, чтобы все услышали. – Но больше десятка вооружённых конников сгинули в лесу, будто и не было их никогда. Не нашли ни лошадей, ни истерзанных тел, ничего.

Она вытерла пот со лба и закончила сдавленным голосом.

– С ними был мальчишка-десятилеток, начавший учиться ратному делу, потому его и взяли так далеко. Старший Борисов сынок. Наследник рода. Его тела тоже не нашли.

Толпа ахнула, как один человек. Но тут заверещал Прошка, про которого все уже успели забыть.

– Наследник воеводы?! Эта рожа басурманская?! Да что ты плетёшь, старуха? На нём пробу негде ставить, степняцкая кровь так и бурлит! Чёрного кобеля не отмоешь добела…

И взвыл обиженно – староста, стоящий рядом, вдруг отвесил ему хорошую затрещину.

– Заткнись, олух, пока в амбаре под замок не посадил как скорбного разумом! – и повернулся к Агафье, недоумённо нахмурив брови. – Что-то путаешь ты. Жену воеводы звать Алевтиной. Я её не видел никогда, но мнится мне, нашенская она, не степнячка… Откуда у них тогда чернявое дитятко?

– Я тоже не видела, но знаю поболя твоего, потому как жизнью знакомых людей интересуюсь, – бабка задрала нос. – Алевтиной она стала, как окрестили. А до этого звали её Сылу, что на ихнем басурманском значит «красивая». Борис рассказывал, что женка его и впрямь была нежнейшей красавицей, словно цветочек полевой… – она запнулась. – Пока сына они не потеряли.

Народ молчал, опустив головы, и даже не шушукался. И вдруг подал голос Ванькин отец.

– Я слова Агафьи подтверждаю. Жёнка Борисова – сестрица побратима его, Бузулека. Борис взял её за себя как знак примирения меж двумя народами, ведь княже имел уже двух жён и никак не мог поставить степную королевишну выше них. Воевода же был молод, пригож собой, знатен, богат и, вообще, дальний родич князя. На тот момент более подходящего жениха не нашлось. Свадьбу сыграли по обязательству, а получилось…

Лавочник тоже вздохнул, неловко дёрнув плечом.

– Получилось, что полюбили они друг друга. И ещё дочка у них потом народилась, Настасья. А у сынка старшого могилка есть прямо на Борисовом подворье, но свояк мой, что в городище живёт, божился ещё семь зим назад – каждый, мол, в округе знает, что пусто в ней. Ведь тела мальца и впрямь не нашли.

Яринка даже не заметила, как сестрица подошла к ней со спины и осторожно обняла, поглаживая по плечу. В горле стоял колючий ком, от которого больно было глотать.

– Надо ехать на княжье подворье, сообщить весть, – глухо сказала бабка в нависшей тишине. Воздух пропах кислым людским потом, костровой гарью и копотью с затухших крыш.

– Не надо на подворье, – ответил лавочник. – Воевода с частью дружины у Коледовки третьего дня засели, мне тестюшка сказал. Татей по округе ловят. До нас просто не добрались, не думали, что душегубы в такую глухомань заявятся.

– Я поеду! – вскинулся Ванька. – Сейчас лошадь запрягу! Я оберег видел своими глазами и подробно его опишу при надобности. Или… Яринка, может, дашь мне его с собой в дорогу?

Ох, как же неуютно стало под пристальными взглядами жителей едва ли не всей деревни! Яринка с детства особое внимание к себе не любила, а уж тут… Но решение пришло ей на ум чуть раньше, чем заговорил Ванька, и отступаться от него она не собиралась.

– Не дам. Потому что я поеду с тобой.

– Ополоумела совсем? – зашипел из-за чужих спин Прошка. И чего неймётся ему, змею подколодному? – И так семью опозорила на всю округу, ещё к дружине ехать удумала с чужим парнем?! Или мужиков в деревне не осталось и упредить воеводу Бориса больше некому?

Яринка развернулась к нему так стремительно, что Прошка испуганно охнул и втянул голову в плечи.

– Я еду не к дружине, а вызволять своего жениха, с которым мы обменялись клятвами в ночь Ивана-травника, – голос её зазвенел от ярости. – И, если ради этого надо опозориться на всю округу, значит я сделаю это сколь угодно раз. Лишь бы позор этот помог вернуть Дара родителям. Ну, ещё вопросы есть?

Никто не ответил. Наоборот, люди избегали её взгляда, ёжились под ним, будто под иголками.

Выручила Варька.

– Я тоже поеду, – объявила она, старательно не замечая, как бабка темнеет лицом. – Как ни крути, дядька Борис жил в нашей семье, а значит, нам он доверится. И о жизни Дара в плену у колдуна мы знаем больше, чем любой из здесь присутствующих. И стыдить нас будет не за что – мы с Иваном обе поедем, уж сестра сестре завсегда поможет честь соблюсти. Лиходеев всё равно в живых не осталось, бояться некого. А до Коледовки от нас, если напрямки, не шибко долго, к закату уже будем там.

Она почесала перепачканный в саже нос.

– Мужикам лучше остаться, похоронить павших да помочь погорельцам с починкой изб. Еще не хватало, чтобы ночью крыша кому-нибудь на голову рухнула!

И на этот раз спорить с ней никто не стал. И неудивительно – своя-то рубашка к телу всяко ближе. И важнее, чем соседкино благочестие.