Глава 11

Субботкин ждал меня у ворот старого аграрного корпуса, что-то разглядывая в своем телефоне. Лазарь, доставивший меня сюда, уезжать отказался, заявив, что будет коротать время прямо в машине, пока я беседую со Звонаревым.

В окнах здания горел тусклый свет, а внутри на нас смотрели двери с облупившейся эмалью в длинных коридорах. Субботкин сказал, что, по словам его бабушки, тут учились выращивать хлеб будущего. Вот только будущее наступило, а хлеб изменился мало. Сейчас обстановка выглядела как декорация к фильму про забытую эпоху.

– Разве старик не на пенсии? – уточнила я, пока мы поднимались по широкой лестнице.

– Не такой уж он и старик, – усмехнулся Виктор. – Предложил встретиться тут, я возражать не стал. Думаю, бывшим преподавателям тут в такой малости не отказывают.

– Татьяна Свиридова, – представил меня Субботкин, когда мы вошли в нужный кабинет. – Дочь Юрия.

Мужчина поднял узкие прищуренные глаза. Взгляд был таким цепким, будто он привык рассматривать своих студентов под микроскопом.

Мы уселись у старого стола, застланного куском выцветшей клеенки.

– Юрина девчонка, что-то есть в чертах, – пробормотал он. – Парень был из тех, кого потом помнишь всю жизнь.

Федор Павлович закурил, и пепел медленно осыпался на бумаги. Видимо, бывший преподаватель мог себе здесь такое позволить.

– Почему?

– Одаренный и харизматичный. Вы пытаетесь его найти, я правильно понял Виктора?

– Нет, на это я не рассчитываю, – призналась я. – Предполагаю, что живым я его уже точно не увижу.

– Вот как, – протянул Звонарев. – Мне очень жаль. И вас, и прекрасного человека, если его действительно больше нет.

– Не стоит, привыкла, – отмахнулась я. – Что еще вам запомнилось?

– Я готов рассказать вам все, что знаю сам, – начал он без лишних вступлений. – Кое-что тогда было странным.

– Что именно? – Я подалась вперед.

– Ваш отец был смышленым парнем. Разумеется, не единственным в своем роде.

– Вы о студентах его курса?

– О нескольких. Они держались вместе. Называли себя коалицией. Смех один, думал я, но потом понял: ребята и впрямь что-то замышляли, да и от остальных держались особняком. Молодежь амбициозная, хотели не просто грядки копать. Все время сидели в одной из лабораторий. Говорили, что экспериментируют с питательными средами и ростом тканей.

– Это было частью обучения? – уточнила я.

– Нет, их личная инициатива. Скажу вам больше, в ту лабораторию абы кого не пускали.

– И кто контролировал их эксперименты? Преподаватели?

– Думаю, да. Я тогда был младшим сотрудником и старался не лезть туда, куда не просят.

– Разумно, – вклинился Субботкин, но, поймав мой взгляд, тут же замолчал.

– Пару раз я все же присутствовал, точнее, ненадолго заходил, пока ребята работали. Они писали уравнения, строили какие-то схемы, а вот пробирок с тканями я не заметил. Однажды я даже попросил показать результаты эксперимента, мне пообещали, но приглашения я так и не дождался, хотя несколько раз подходил к Трегубову, напоминал.

Фамилия Ланса, произнесенная его устами, пробила меня словно током.

– Как его звали?

– Трегубова? Робертом, он аспирантом был и вроде как за главного в их коалиции.

– А остальных студентов, работавших в лаборатории?

– Только эти двое были моими учениками, другие учились тут же, но у них я не преподавал, не подскажу.

– Лаваль или Стрекалов вам знакомы? – с дрожью в сердце произнесла я фамилии остальных двух моих детдомовских друзей.

Звонарев нахмурился.

– Не припомню, – развел наконец руками.

– Можно взглянуть на лабораторию? – подал голос Виктор.

– Вы о той, где трудились ребята? Ее уже лет двадцать назад как переоборудовали. Теперь там кабинет завхоза.

– И что в итоге, удалось ли им добиться какого-то результата в своих экспериментах?

– Все как-то резко оборвалось. Несколько человек отчислили, лабораторию закрыли, а документы из архива исчезли. Я тогда подумал, что виной тому очередная бюрократическая чистка. Но, видите ли, даже протоколы уничтожения бумаг пропали.

– Вы их искали? – удивилась я.

– Да, спустя несколько лет вдруг вспомнил об их проекте и решил-таки узнать, до чего ребята в итоге дошли.

– Зачем?

– Честно говоря, все это было несколько странно. Факультет у нас аграрный, все мы тут о земле рассуждаем, сельском хозяйстве, селекции, в конце концов. То поколение другое было, не то что сейчас: имелись у нас и ботаники, и философы, и, прости господи, изобретатели вечного двигателя. Только никто не стеснялся своих интересов и не прятался. А вот коалиция вела себя иначе. В те редкие моменты, что я видел их вместе, они часто замолкали при приближении посторонних. А когда я заходил в лабораторию, они рассуждали не о питательных средах.

– О чем же?

– О человеке.

Я нахмурилась.

– Причем не о роли людей в сельском хозяйстве, а скорее в обществе. Проанализировав все спустя годы, я вдруг заинтересовался – а не это ли и было темой для их эксперимента.

– Что именно?

– Это-то мне и хотелось узнать, очень уж неоднозначно все это выглядело, и что интересно – за всю карьеру в стенах университета я больше ничего подобного не видел, я имею в виду настолько замкнутый кружок по интересам, таинственный, я бы даже сказал.

– Юрий Свиридов окончил университет или он был среди отчисленных? – уточнила я.

– Перевелся, кажется, перед последним курсом. Не уверен, нужно уточнить в архиве, но сейчас он закрыт.

– Может быть, вы помните что-то еще о моем отце?

– Он занимался единоборствами, кажется. Крепкий был парень, статный. Пожалуй, это все, Татьяна.

– Спасибо вам, это уже немало, – искренне поблагодарила я Федора Павловича. – Последний вопрос: вы знаете кого-то, кто был бы более осведомлен об их коалиции?

– Глафира Дмитриевна могла бы вам с этим вопросом помочь, я предполагаю, но увы, – ответил он, имея в виду покойную бабушку Субботкина.

Федор Павлович поднялся из-за стола, когда мы с Виктором были уже в дверях, словно хотел что-то добавить, но передумал.

– Подвезти тебя? – спросил коллега, когда мы оказались на улице.

– Доберусь. Спасибо тебе, – я приобняла товарища и похлопала по плечу. – Могу попросить тебя еще об одном одолжении?

– Мне кажется, вариантов у меня немного, – усмехнулся он.

– Можешь по тем же каналам, где искал студента по фамилии Свиридов, проверить Лаваль и Стрекалова или Стрекалову?

Разумеется, был нюанс: окажись в студентах матери моих друзей, а не отцы, все будет тщетно. Девичьих фамилий я не знала, впрочем, у Дуни могла легко спросить.

– Я тебе завтра еще одну фамилию пришлю, хорошо?

– Можешь сразу целый список, – подмигнул мне Субботкин, и мы простились.

На улице было темно, знакомая машина стояла возле обочины, фары потухли, но я видела силуэт Лазаря: локоть на руле, четкий профиль.

Я села в салон, и от тишины зазвенело в ушах. Лазарь повернулся ко мне, вопросительно взглянул, но я только покачала головой.

– Совсем ничего? – расстроился он.

– Пока не понятно.

Он не настаивал, автомобиль мягко тронулся с места, и без лишних слов мы поехали по проспекту. Тусклые витрины, мокрый асфальт, редкие прохожие мелькали за окном. Я смотрела сквозь стекло, а перед глазами все еще стоял Звонарев: сухие пальцы, усталый взгляд, слова, сказанные неуверенно, будто он и сам боялся того, что помнит.

– Таня, – тихо сказал Лазарь, не отрывая взгляда от дороги, – ты бледная.

– Просто устала, – ответила я.

Но в груди все клокотало совсем не так, как при усталости.

Он протянул руку, коснулся моей ладони – осторожно, как к ране. И я вдруг поняла, как хорошо, что я не одна.

В зеркале заднего вида медленно отдалялась вывеска университета. А где-то там, за старыми окнами, оставались люди, которых больше нет, и тайна, которая только начинала приоткрываться.