Глава 46

– К папе поедем? – спрашиваю дочку, усаживая в детское кресло. За нами заехал Макс по просьбе Богдана, так как у него сегодня тренировка. А я знаю, какой он после них уставший, чтобы сесть в машину и отправиться к нам. Но встретиться нам хотелось слишком сильно. Так что мы собрались и решили поехать к нему сами. – Да-да-да, – верещит Катя и, болтая ногами, улыбается. Пристегнув ее, я обхожу машину и сажусь к дочери на заднее сиденье. – Максим, – обращаюсь к водителю, когда мы отъезжаем, – заедем в магазин? Нужно купить пюре и водичку для Кати. – Богдан сказал, что холодильник полон еды для нее. Зоя Лукьяновна периодически пополняет запасы. – Правда? – Да, он знает, что мы в прошлый раз заезжали в магазин, поэтому отдал распоряжение. – Тогда поехали прямо к нему. Закончив диалог, отворачиваюсь к окну и не могу сдержать улыбки. Забота и чуткость этого мужчины постоянно поражают. Он думает на два шага вперед, и это восхищает. После фотосессии, когда многое между нами прояснилось, все стало меняться. Встречи, разговоры. Больше не было смысла скрывать чувства. Делать вид, будто прошлое – это нечто далекое и неповторимое. Мы не пытались забыть, с чего все началось. О начале мы как раз-таки говорили больше всего. Делились временем без друг друга. Богдана интересовали беременность, роды. Я делилась разными моментами, что прожила без него. И он не просто слушал. Он слышал. Восхищался и тревожился, сожалел об упущенном. Я, в свою очередь, задавала вопросы о борьбе, клинике, другой стране. Когда мы говорили о событиях прошлого, то лишь в те моменты казалось, что нас разделила действительно целая жизнь. Оглядевшись, я понимаю, что за размышлениями прошла целая дорога до его дома. Дочка начинает хлопать, когда мы паркуемся у входа, и с нетерпением выпрыгивает из автомобиля, как только я отстегиваю ремни. – Зайка, только аккуратно. Максим берет пакет и сумку, что я собрала с собой, и помогает внести в дом. А на пороге нас встречают Зоя Лукьяновна и Алевтина Викторовна. – Ба-ба, пиет, – машет дочь и поднимается по ступенькам. Дочь с радостью обнимает обеих бабушек, так как Зоя Лукьяновна для нее тоже «ба-ба», и вбегает в дом. – Катя, сними обувь, – кричу, но уже поздно. Вспоминая, каково это – мыть полы и когда их кто-то вероломно пачкает, я не хочу, чтобы мой ребенок относился к чужому труду небрежно. – Все в порядке, – машет Зоя Лукьяновна. – Ну уж нет. Обнимаю обеих и вхожу. – Чаю? – Конечно, только я... – мнусь и поджимаю губы. – Он в тренажерном зале. Дочь уже бегает по комнатам и открывает двери, когда я оказываюсь в гостиной. И когда она подходит к двери, где должен быть Богдан, я заранее улыбаюсь и спешу вперед. – Папа, – раздается визг Кати, когда я вхожу следом за ней. Фетисов в этот момент лежит на тренажере и толкает ногами, по взгляду, тяжелый груз. Николай стоит рядом и считает. Но, когда видит нас, замолкает. Богдан замедляется и, опустив ноги, садится как раз тогда, когда дочка несется на него и обнимает. – Па-па, – улыбается моя девочка, я же медленно подхожу, ближе наступая на мягкий коврик. – Привет, – словно пораженно говорит Николай. Мы с ним не виделись все эти годы, с того дня, как однажды попрощались. – Привет. Богдан встает с дочкой на руках, и я вижу, как ему тяжело, по напряженному телу и выражению лица. Но не прошу сесть обратно. Я просто улыбаюсь и смотрю на него. Единственного мужчину, который способен заставить мое сердце биться, а ноги дрожать. – Здравствуй, – шепчу, подойдя ближе, и тону в его объятиях. – Привет. Губы Богдана опускаются на мои, пока Катя положила голову на его плечо и показывает, как сильно его любит. – Я соскучился, – говорит он тихо, и мои щеки начинают гореть. – Прости, что помешали. – Мы почти закончили, – вмешивается Коля. – И правда, закончили, – соглашается Фетисов, развернувшись к своему тренеру. – Ты не против на сегодня завершить? – Нет. Вечером сделай стандартные упражнения, и этого будет достаточно. – Хорошо, спасибо. Коля переводит взгляд на меня и переминается с ноги на ногу. – Рад тебя видеть. Классная она у... вас. – Спасибо, – улыбаюсь и тут же перевожу все свое внимание к мужчине, которому хочу подарить каждую минуту. Коля уходит быстро и незаметно. Дочка начинает бегать и прыгать. Трогать тренажеры. – Мне нужно в душ. – Иди, а мы с Катей пойдем выпьем чаю. Нас уже пригласили. – Хорошо. Я спущусь очень скоро. На кухне мы садимся за стол. Катя требует все больше еды и сладостей, которые напек новый повар. – Ну как ваши дела? – Хорошо. Решили сегодня приехать к папе. – Па, де? – Сейчас спустится, – отвечаю Кате. – Так вы на выходные? – О... – я тут же задумываюсь о подобной перспективе. Этого не планировалось, когда я собиралась. – Зоя, – одергивает ее мама Богдана, но зерно для мыслей уже посажено. На кухню Фетисов приходит через полчаса. Дочь наелась и побежала играть. – Катя, твои игрушки в сумке, – прошу ее вернуться. – Так у нее своя комната есть, там пусть и поиграет, – удивляется Зоя Лукьяновна, и все резко оборачиваются ко мне. Только Богдан смотрит в свою чашку. – Своя комната? Мне никто не отвечает. Поэтому я перевожу взгляд на хозяина этого дома. Я знаю, что комната для Кати есть в доме его родителей. Все же она там остается порой. Иногда мы приезжаем к ним в гости на весь день, и дочь там спит, поэтому по их настоянию комната была оборудована до последней мелочи и с максимальным комфортом. Однако я не была в курсе, что комнату для ребенка сделал и он. – Ну... – все внезапно покинули кухню, оставив нас наедине. – Ты правда сделал для Кати комнату? Он наконец смотрит на меня. И если до этого казалось, что он будто нерешителен, то сейчас в глазах были вызов и твердость намерений. – Сделал. Ты не против? – Почему я должна быть против? – усмехаюсь и, наклонившись в его сторону, целую в щеку. – По-моему, это очень мило. – Значит, я милый? – Поступок, сделанный тобой, милый, – уточняю. – А я нет? – Это я должна быть милой для тебя. – Ты милая. – А ты классный. – О, это мне даже больше нравится. Он допивает свой чай и встает из-за стола, затем подает мне руку. – Пойдем, покажу тебе ее. Комната дочери располагалась на третьем этаже, как и спальня Богдана. У меня не было никаких представлений о ней. Я просто знала, что он сделает ей классную спальню. Здесь был игровой уголок, кровать, шкаф для вещей, комод и тумбочка. Даже дамский столик. – А это зачем? – смеюсь я. – У нас же растет девочка. Разве эти штуки вам не нужны? – Твоя дочь была бы рада еще одной машинке, поверь, а не ужасной штуковине, где лежит страшная вещь. Расческа. Он смеется и приглашает на мягкий ковер. Алевтина Викторовна и Зоя Лукьяновна вскоре уходят, и мы остаемся в комнате втроем. Мы играем с ней очень долго. Затем обедаем, и спустя час дочь засыпает. Не придумав ничего лучше, мы с Фетисовым перемещаемся в его гостиную по соседству. Я сажусь на диван. Он тоже. На другой его край. Взгляды прикованы друг к другу. Улыбки таят столько всего, что создается впечатление, будто мы в тире. – Что ж, – начинаю я, пытаясь заполнить молчаливое пространство хоть каким-то звуком. – Что ж, – повторяет за мной. У меня покалывает подушечки пальцев на руках, а пальцы ног я почему-то постоянно поджимаю. Губы растягиваются в глупой улыбке, поэтому я прикусываю их, и он тут же срывается. – Что угодно могу вынести, но не твои губы, – с этими словами он меня целует, а оторвавшись, просит: – Может, вы останетесь сегодня на ночь? Богдан Секс – это разговор. Это тайна, которую двое делят на двоих. Тихий шепот или громкий крик. Еще это похоть и порой грязь. Но когда мужчина с любимой женщиной… Секс перестает быть простым определением. Слов в таком случае становится недостаточно. Подобное можно лишь прочувствовать. Я ждал этого момента три года. С момента, как позволил ей выйти из комнаты. Когда обидел и не позвонил. Не ответил. Уехал из страны. Когда проходил через тот ад. Даже когда думал, что очередной прожитый день может стать последним. Я мечтал о моей Рыжей учительнице. Сходил с ума, думая, как много мы с ней не сможем сотворить, испытать. Но ни на секунду о ней не забывал. Сейчас, глядя на нее в своей спальне – нерешительную, хрупкую, изменившуюся за время беременности и за годы материнства, – восхищаюсь, но поверить в происходящее пока не могу. Влюбляюсь снова, уже в повзрослевшую женщину. Удивительную женщину, которой она стала. Две версии Миланы, и обе привлекательны, хороши. Надеюсь, что я тоже вырос до нее. Сейчас особенно страшно потерять это. Я давно перестал принимать жизнь как должное. Теперь же я дорожу каждой секундой, которую смог прожить. – У тебя в комнате теперь иначе, – проходит она по спальне, касаясь покрывала на кровати, затем комода. Я замер в дверях, закрыв их за собой. Катя уснула, и мы переместились сюда. Я боялся, что она спросит, где ей придется ночевать, раз они остались. Но мы пришли сюда. – Ну, я больше не сплю в больничной койке, – улыбаюсь, стараясь скрыть собственное волнение. Она оборачивается, взяв рамку с фотографией, которую я распечатал, чтобы поставить на комод. На ней Милана с Катей. Мама помогла. – Тебе всё еще страшно? – Даже больше, чем раньше, – признаюсь ей. Милана с пониманием кивает и ставит фото на место. – Думаю, страх – это не только нормально, но и хорошо. Он дисциплинирует и показывает, что важно. Хотя я была бы не против, чтобы ты это чувство испытывал только в отношении нас с Катей. Она снова разворачивается и смотрит на меня. – Это и есть мой единственный страх. Ее грудная клетка расширяется, затем снова возвращается на место. Я невольно следую за ней, делая глубокий вдох и выдох. – Мне не хочется спешить, но и ждать чего-то я больше тоже не хочу. Я киваю в ответ на ее слова. Не потому что сказать нечего, а потому что согласен. – У нас растет дочь. И она наша невинная девочка, Богдан, – у меня внутри словно всё взрывается от ее мыслей, которые она так четко доносит. – В следующий раз, если ты задумаешь разбить мне сердце, её сердце разобьется вместе с моим, Фетисов. Вижу даже на расстоянии, что её глаза стали влажными. Заблестели. Отталкиваюсь от двери и медленно, прихрамывая, подхожу к ней. – Простить за собственную обиду я могу. За её – нет. Я беру её за руку и веду к кровати. Сажусь, а её устраиваю на своих коленях. Рыжая тут же обнимает за плечи. Вцепляется в них крепкой хваткой. Дурманит своим ароматом, прикосновениями. Тем, что, угрожая, всё равно ищет защиты в моих руках. – Я уже говорил тебе, но повторю не один раз, что не планирую уходить, уезжать. И если мне придется… – я сглатываю сухой ком, который раздирает горло, аккуратно убирая скатившуюся слезу по её щеке. – Если мне придется уехать, то ты будешь об этом знать. – Не придется. Милана запускает пальцы в мои волосы и дергает, притягивая к своему лбу мой. – НЕ придется, – повторяю, усиливая интонацию. Она начинает дрожать и часто кивает. Внезапно осознаю, что слез стало как-то много. – Эй, – беру её лицо в свои ладони. Убираю солёные дорожки на щеках большими пальцами. – Прости, – смеется Рыжая, вытирая нос, шмыгая им. – Милан. – Я сейчас, – она суетится, но слезы так и не останавливаются, как бы ни пыталась. – Ну что это такое? Будто размазня. Перехватываю её руки, обхватив запястья, и смотрю в её глаза. – Я люблю тебя. Она замирает и как будто перестает дышать. – Не сказал этого раньше, потому что дураком был. Что-то ждал, в итоге… – пожимаю плечами. – Сейчас вот говорю, чтобы ты знала. Я люблю тебя. И любил три года назад. Вот. Рыжая приоткрывает рот. Кудри разметались в стороны и касаются её лица, поэтому я стараюсь придерживать их пальцами. Попутно улыбаюсь её потрясению. – Учти, – говорит прыгающим, как по волнам, голосом, – если ты сказал это, чтобы… – Чтобы ты знала? Да, сказал. – Нет, если ты хотел сказать это, чтобы убедить в своей серьезности, я… я… Она растерянно моргает, не найдя нужного слова, а я притягиваю ближе и целую. – Нет ничего важнее тебя и Кати, – шепчу в её губы, когда она разомлевшая от ласки даже не открывает глаз. – Потом поговоришь. И всё расскажешь. Меня три года никто не целовал, Фетисов. Скорее, – Милана обхватывает мою шею, а я не могу сдержаться и смеюсь. Но заявление на поцелуи и возмещение потерянного времени весьма серьёзное. Так что приступаю к исполнению. Меня ведь тоже никто три года не целовал. Будто два истощенных человека, мы целовали губы друг друга. Обнимали, касались любимых тел, вспоминая все впадинки и очертания. Руки узнавали бархат и нежность кожи. Тело оживало. Все словно возвращалось на свои места. Жизнь текла не где-то там. Она текла в наших венах с новой силой. – Боже, я сейчас умру от нехватки кислорода, – застонала Рыжая, отталкивая меня так сильно, что я повалился на кровать спиной и потащил ее за собой. – Я не позволю этому случиться. У тебя столько интересных мест для поцелуев, что я могу пока что оставить губы в покое. – О, спасибо за одолжение. Она встала коленями на кровати, оседлав мои бедра. Сексуальность в ней не угасла. Наоборот, преобразилась. – Ты такая красивая, Рыжая, – говоря эти слова, я обхватил ее бедра ладонями и повел ими вверх. Хотелось всю ее коснуться. Не забыть ни об одном миллиметре. Она улыбнулась и слегка покраснела. Но не сдала позиции и быстро вошла в зону комфорта. Так и должно быть. Ни скованности, ни стыда, когда мы вместе. – Вообще-то после беременности у меня появились растяжки и… – Господи, что это еще за ерунда? – Растяжки? Я кивнул, даже не понимая, о чем мы говорим. – О, познакомься с этими уродливыми малышами. Милана схватилась за низ кофты и стянула ее вверх. Признаться, я мужчина и готов к горячей ночи, тем более с Миланой. Но, видимо, за давностью подобных занятий меня будто ударили под дых. Перед глазами предстало восхитительное тело. Мягкое, с идеальными пропорциями лично для меня. Она явно не была такой, когда я видел эти изгибы в последний раз. Но, черт… я был на грани, а она этого даже не понимала. Рыжая указывала на живот. На коже виднелись белесые, порой синеватые тонкие линии. – Это растяжки? – Ага. Ужас, правда? Кожа была прежней. Полоски почти невидимы. Где должен был быть ужас? Резко перевернув нас обоих и придавив ее извивающееся тело собой, я спустился на уровень живота. – Ужас, ты сказала? – Разве нет? Посмотри на грудь, она вся в этих… И я посмотрел. «Бог мой. Она и правда не понимает». – Ты не против, если я схожу в душ? – А мы разве не… Эм… Я думала, мы сходим в душ вместе после, – она делает акцент голосом. – Ты сказала, что тебя не целовали три года? – Да. – Так вот, меня тоже. Она смущенно округляет глаза и словно девчонка начинает хихикать. Затем и вовсе принимается хохотать в голос. – Ладно, это, наверное, немного смешно. Рыжая, не останавливаясь, хватается за живот. На моих губах появляется улыбка. И, не сдержавшись, я уже сам смеюсь в голос, пока мы не оказываемся на боку. Лицом друг к другу. Милана резко прекращает смеяться, но оставляет улыбку. Протягивает руку и касается моей щеки. Такая теплая, домашняя. – Я ведь тоже тебя любила. – Прошедшее время слегка… пугает. – Да, именно любила. Писала тебе СМС-ки… – Что? – Потом покажу, если хочешь, – я киваю, но молчу. – Писала, когда была на эмоциях и вообще. А когда родила, решила, что больше не могу ждать. Попыталась отпустить. Честно пыталась. Но разве это возможно с нашей крошкой? Мы оба улыбнулись. – Я надеялась увидеть тебя. Все представляла, как это будет. Что ты скажешь. Надеялась, что объяснение будет достаточно веским, чтобы простить. – Оно было таковым? – Нет, – она комично вздыхает. – Я все еще немного злюсь. – Черт, – шучу я. – Мне очень-очень жаль, что меня не было рядом, когда ты проходил через тот ужас. И я так же очень-очень рада, что теперь ты с нами, со мной и Катей. Мы оба даем себе второй шанс. Но для нашей дочери он будет первым. Поэтому мы не должны облажаться, милый. Милана тянется к моим губам и целует. Отстраняется. – Я так и не смогла тебя разлюбить. – Слава богу. Но даже если бы было так, я бы постарался вернуть все на свои места. – Знаю, – она говорит все тише. – И раз мы признались в любви друг другу, может быть, перейдем к лучшей части этого вечера? Рыжая подтягивается ко мне и… Ну, в общем, мы перешли к той самой части, где я боялся опозориться. Благо этого не произошло, и мы оба остались более чем довольны, когда ложились спать. – Я люблю тебя, Рыжая, – шепчу, целуя ее в затылок, и крепче прижимаю к своей груди. – А я люблю тебя, чемпион.