17

Как добежала до высоких прутьев металлического забора – не помню. Один из них был отогнут, образуя расщелину. Я нашла ее быстро.

По пояс утопая в сугробе – нащупала ногами подспорье и взобралась на него. Теперь с сожалением вспоминаю тот мокрый декабрь с лужами и промозглым дождем. Загородом все завалено снегом, и сейчас он моим голым ногам и драным ботинкам совсем не соратник.

Руки околели. Сердце молотило раздроблено, через удар.

Оглянулась на особняк второпях – обзорная стена как раз задняя. Здесь мало окон, и все они не горят. Уже спустя миг я краем глаза словила, как вспыхивает отражение в одном из окон на другой стороне.

— Пуговка… — прошептала онемевшими от страха губами. Эта в ее комнате зажглось освещение.

Я вспомнила дрожащие губки малышки, и ее строгий обиженный взгляд. Сердце будто когтями в клочья порвали.

Замерла на секунду. А затем тихо произнесла:

— Прости меня, крошка. Я нужна своей дочери.

И перемахнула через щель, оказавшись на другой стороне.

Бежала долго, легкие горели огнем.

Не знаю, гнался ли кто-то за мной, но пропажу наверняка уже успели заметить. Когда я вылетела на трассу – было почти утро.

Вылетела, и тут же угодила под колеса какой-то машины.

Кубарем покатилась на обочину другой стороны.

Машина со свистом затормозила на скользкой дороге.

А я лежала в сугробе и ошарашенно глядела на небо. Доли секунды. Даже понять не успела, что именно произошло.

— Эй! Живая? Живая?!

Меня кто-то теребил за плечо. Сморгнула поспешно. Раз. Другой. Третий. Попробовала привстать. Рука нещадно саднила. При ударе упала как раз на нее.

— Встать можешь? А говорить? — пытливый голос все спрашивал и спрашивал о чем-то меня.

Наконец увидела его обладателя. Престарелый мужчина в шапке ушанке склонился надо мной, разглядывая внимательно.

— Могу… — прохрипела я жалобно. У него явно от сердца отлегло в этот момент.

— Господи, я уж думал, насмерть тебя зашиб! — воскликнул в сердцах. За руку меня потянул и помог на ноги встать. Аккуратно, бережно даже, отряхнул куртку и забитые снегом ботинки.

— Матерь божья… — прошептал, когда увидел, что на мне нет даже штанов. Лишь длинная куртка, домашнее платье, а обувь на босу ногу надета. — Ну-ка, быстро в машину садись.

Я отрешенно взглянула на старый советский автомобиль. Сверху, на крыше привязана елка.

Новый год же через пару дней… Я уже завтра должна была ехать к сестре, чтобы всем вместе справить его…

Поехала. Да.

Втянула морозный воздух поглубже.

Дед почти силой меня в машину к себе затолкал. Печку включил. Ладони мои ухватил и растирать начал. Попыталась руки освободить, но тот строго, по-отечески, на меня посмотрел, и я перестала сопротивляться.

— Куда спешила-то так?

Потупила взгляд. Но призналась. Сообщила куда именно надо.

— Ну… удачей трудно назвать, — отозвался мужчина. — Но я, вообще-то, тоже туда еду. Подвезу, — и поразмыслив с секунду, добавил опасливо: — Если хочешь, конечно.

— Хочу, — замерзшими губами прохрипела в ответ. — Спасибо. Поехали. Только быстрее. Мне к дочке надо. В больницу…

***

— Что с ней?! Что с моей девочкой?! — я бросилась к сестре, увидев ее на втором этаже небольшой гос.больницы. Как это обычно бывает в провинциях, стены медицинского учреждения выкрашены в ядовито-зеленый, и местами обшарпаны. На полу захудалый линолеум, давно просящий его обновить. По бокам длинных коридоров ряды жестяных сидений. И запах… Бьющий в сознание запах хлорки.

Женька сидела на одном из таких сидений рядом со стеклянной дверью, на которой горела надпись «реанимация».

Увидев меня, поднялась на ноги. Пошатнулась немного. Вероятно, просидела тут всю ночь напролет.

Мое бедное сердце потеряло нить пульса совсем.

— Женя, скажи, умоляю…

Та покачала головой обреченно.

— Доктора сказали из-за той простуды все началось. Осложнения. Она вчера ночью в туалет поплелась. Споткнулась… Коленку разбила. А я кровь два часа остановить не могла. Так перепугалась в итоге, что скорую вызывала. До тебя не могла дозвониться…

Как еле дышала и слушала все это, даже е помню. Вертела головой, смотря то на Женьку, то на стеклянную дверь, с длинным коридором за ней. Где-то там, в одной из этих палат моя дочка… Моя крошка…

— Я не понимаю… — прохрипела охрипше.

— Я сама толком еще врача не видела, — призналась сестра. — Она в такой спешке мне все объяснила. Сказала иммунодефицит развился на фоне простудного заболевания и не пролеченного осложнения. Мол, сейчас всё… Сейчас всё…

— Что… всё…?

— Вот она! Вот она! Машин врач! — Женька встрепенулась в момент, указывая на женщину в белом халате, спешащую к нам.

Я впилась в нее взглядом.

— Скажите, что с моей дочерью?!

Женщина строго на меня посмотрела. Я переступила с одной ноги на другую, вспоминая что выгляжу совсем не пригодно для адекватного родителя.

— Вы мать?

Я кивнула.

— У девочки сложный иммунодефицит. Вы после простуды обследование не проходили?

— Мы к педиатру ходили… Она нас выписала. Сказала, что Маша здорова…

Врач недовольно закатила глаза, но попыталась это старательно скрыть.

— И что? Она на обследование вас не отправила?

— Нет. Не отправила… — слюна во рту почему-то была с привкусом крови. Сглатывалась тяжело, заполняя этим вкусом рецепторы.

Доктор сжалилась надо мной. Кивнула присесть. Участливо в глаза заглянула.

— Вы не виноваты. Вы полагались на профессионализм вашего педиатра. Но и они допускают ошибки. Иногда такие ошибки слишком дорого стоят. Иммунодефицит развился серьезный, девочке требуется сложная операция…

— К-когда… Когда ее можно сделать? Она ведь… она же не умрет?! — я подскочила на ноги вновь. — Моя дочь будет жить?!

— Будет. Мы для этого сделаем все возможное, я обещаю, — попыталась успокоить мою истерику врач. — Но нужен донор. Ей необходима пересадка костного мозга. Только тогда будет шанс на восстановление и нормальную жизнь…