Глава 12

Мы подъезжаем к дому, и у меня внутри всё сжимается от тревоги. Огни особняка горят ярко, как всегда, но сейчас они кажутся зловещими. Как глаза хищника, который ждёт свою жертву.

Арсений паркуется у ворот. Бросает на меня быстрый взгляд.

– Всё будет хорошо, – тихо говорит он. – Держись рядом со мной.

Я киваю, хотя внутри всё дрожит. Выходим из машины.

Отец стоит на крыльце. Руки скрещены на груди, лицо каменное, глаза мечут молнии. Он смотрит на нас, и в этом взгляде столько злости и ненависти, что мне приходится приложить все силы, чтобы не попятиться.

– Соколов! – рявкает он так, что я вздрагиваю. – Ты уволен! Слышишь? Уволен!

Арсений останавливается. Лицо невозмутимое, но я чувствую, как напряглось его тело.

– Что можно было делать столько времени? – орёт отец, спускаясь с крыльца. – Конкурс давно закончился! Где вы были? Что ты себе позволяешь?

Я вижу, как сжимаются кулаки Арсения. Он молчит, но я представляю, как тяжело ему это даётся.

Я делаю шаг вперёд, заслоняя его собой. Насколько это возможно – я же мелкая, а он скала.

– Пап, прекрати! – ласково прошу его, включаю всё своё обаяние, раньше работало...иногда. – Это я виновата.

Отец переводит взгляд на меня. И если раньше в нём была только ярость к охраннику, то сейчас вижу, что он разъярён капитально.

– Я попросила его прогуляться, – продолжаю я, сглатывая ком в горле. – В парке у реки. Я хотела подышать воздухом, посмотреть на город. Это я виновата, не он.

– А я даже не сомневался, что это ты опять! – взрывается отец. – Ты же не можешь жить спокойно, тебе вечно нужны приключения!

– Я жить хочу нормально! – выкрикиваю я, и во мне закипает ответная злость. – А не сидеть взаперти, как в тюрьме!

– Ну уж прости, – он кривится, и в его голосе столько сарказма, что меня передёргивает. – Вечно ты всем недовольна. У тебя всё есть! Что захочешь – попроси, будет! Но тебе же нужна какая-то ерунда!

– Это не ерунда! – ору я уже в голос. – Это моя жизнь, папа! Я хочу дышать, хочу гулять, хочу видеть мир! А ты меня в клетке держишь!

– Марш в свою комнату! – рявкает он, перебивая. – Быстро!

– Папа, мне двадцать три года! – пытаюсь не кричать, но выходить фигово. – Я совершеннолетняя!

– А мне плевать! – он топает ногой, как ребёнок, и это так нелепо, что я на секунду теряю дар речи. – Я сказал – в комнату! Будешь сидеть там неделю! Наказана!

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё обрывается. Неделя. Опять взаперти. Опять эти стены, эта тишина, это одиночество.

– А ты, – отец поворачивается к Арсению, который всё это время стоял как каменный, – завтра же сваливай. Чтобы духу твоего здесь не было.

Арсений молчит. Только желваки на скулах играют. Он смотрит на меня. Чувствую себя виноватой. получается, у него вся операция теперь сорвётся. А если он уйдёт, то я уйти не смогу.

– Ты плохо слышишь, София? – цедит отец сквозь зубы.

Я отворачиваюсь и медленно иду к дому. Прохожу мимо отца, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. И всё же на крыльце ещё раз оборачиваюсь.

Арсений стоит там же, где мы остановились. Смотрит на меня. И я читаю по губам: «Всё будет хорошо».

Киваю ему, почти незаметно. И захожу внутрь.

В моей комнате темно. Я падаю на кровать, сжимаю подушку и даю волю слезам. Сердце болит, в груди будто дыра разрастается из-за которой дышать больно. Как же всё это достало. Я словно собачонка для него комнатная, которая нужна, чтобы любоваться.

Реву в подушку, затыкаю себе рот, чтобы никто не слышал. Не знаю сколько проходит времени, когда поток слёз прекращается. Я уже не могу ни плакать, ни думать. Просто смотрю в стену. Так и засыпаю.

Я просыпаюсь от странного звука.

Сначала не могу понять, что это. Спросонья кажется, что приснилось. Я переворачиваюсь на другой бок, пытаясь снова провалиться в спасительную пустоту сна, где нет отца, нет клетки, нет этой боли.

Но звук повторяется. Хлопок. Громкий, резкий, будто что-то тяжёлое упало. Или...

Я замираю. Прислушиваюсь.

Тишина. Только сердце колотится где-то в ушах.

И вдруг – ба-бах! Ещё один. И ещё. Серия хлопков, один за другим. Выстрелы.

Меня как током бьёт. Я вскакиваю с кровати, путаясь в одеяле, едва не падаю. Ноги не слушаются, сердце разогналось, что, кажется, выпрыгнет сейчас через рот.

Выстрелы. Это выстрелы. Мне ли не знать этот звук, дочери оружейного барона.

Подлетаю к окну, отдёргиваю штору и замираю.

Весь двор перед домом залит светом – фары машин, прожекторы, вспышки. Машин много. Они не наши. Чужие. Чёрные, огромные, с тонированными стёклами. Они стоят полукругом, перекрывая выезд.

А между ними люди. Вооружённые люди. С автоматами, в чёрной форме, в масках. Они двигаются быстро, слаженно, как во время военной операции. Хотелось бы верить, что это военные, что Арсений их вызвал, но это не так.

Я вижу, как двое бегут к крыльцу, как третий давит рацию, как четвёртый целится куда-то в сторону охраны.

И выстрелы. Они повсюду.

Я не могу пошевелиться. Стою, вцепившись в подоконник, и смотрю на этот кошмар, как в замедленной съёмке. Где-то кричат. Где-то рвутся автоматные очереди. Я вижу, как падает тело в форме нашей охраны.

Господи! Папа! Арсений!

Я резко разворачиваюсь и бегу к двери. Руки трясутся так, что я не могу сразу открыть, пальцы соскальзывают с ручки. Наконец, справляюсь, вылетаю в коридор.

В доме – ад. Сигнализация орёт так, что закладывает уши. Где-то внизу грохот, крики, топот ног.

Я бегу к лестнице, но меня перехватывает чья-то рука.