Глава 20

Я выхожу из кабинета начальника с тяжёлой головой и ещё более тяжёлыми мыслями. Разговор был долгий, нудный, с намёками на то, что «пора закругляться с этой историей». Начальство хочет результатов поскорее. Им же отчёты подавай. Закрытые дела.

А меня сейчас дело Сомова и Усманова волнует только потому что Соня тут замешана.

Я шагаю по коридору, но на полпути останавливаюсь. Мне нужно к Сомову, пока он в больнице, пока ещё не оклемался окончательно, нужно вытрясти из него информацию об Уманове. Где тот прячется, кто его люди, какие у него планы. Без этого мы его не возьмём.

Соня подождёт. Она в безопасности, с Грачёвым.

Я разворачиваюсь и иду к выходу.

А ещё я хочу этому псевдоотцу пару слов сказать по поводу его дочери, которую он так берег, что ни хрена не уберёг. Воспоминание, как Соню трясло, этот дикий страх в её глазах поднимает новую волну злости. Убью.

Больница встречает запахом хлорки, лекарств и страха. Я ненавижу этот запах. От него всегда сжимается где-то под ложечкой – ещё с тех времён, когда отца хоронил. Но сейчас не до сантиментов. Сейчас работа.

Поднимаюсь на третий этаж. У палаты Сомова двое наших. Киваю им, захожу внутрь.

В палате полумрак, шторы задёрнуты. Сомов лежит на кровати, подключённый к капельницам, весь в бинтах и трубках. Бледный, осунувшийся, но глаза – живые. Злые, цепкие, как у волка, попавшего в капкан. Смотрит на меня и даже не пытается скрыть ненависть.

– Явился, – голос хриплый, с присвистом. – Полюбоваться решил? Или добить пришёл?

Я закрываю дверь, прохожу к стулу, сажусь, закидываю ногу на ногу. Разглядываю его спокойно, без эмоций. В моей работе эмоции – роскошь непозволительная.

– Жить будешь, – констатирую факт. – Врачи говорят, оклемаешься. Так что не надейся легко отделаться.

Он кривится, будто лимон без сахара сжевал.

– Поговорить надо, – я достаю пачку сигарет, кручу в пальцах. Курить нельзя, но привычка помогает собраться с мыслями. – Уманов. Твой партнёр, с которым сделка сорвалась.

– Не о чём нам с тобой разговаривать, мусор, – цедит он, и в этом «мусоре» столько презрения, будто он не в больничной койке с дырами от пуль лежит, а на троне восседает.

– Есть о чём, – спокойно парирую я. – Мне нужно знать, где он. Кто его люди. Какие каналы связи использует. Где его хаты, схроны, точки выхода.

Сомов усмехается. Улыбка у него нехорошая – злая.

– А с чего ты взял, что я тебе что-то скажу? Я своих не сдаю.

Я наклоняюсь ближе, смотрю в глаза. Он не отводит взгляд – держится. Молодец, конечно, характер есть. Но характер сейчас против него работает.

– С того, – говорю тихо, – что после больницы ты поедешь прямиком в СИЗО. Материалов на тебя – вагон и маленькая тележка. Стволы, накладные, схемы поставок, свидетели, которые готовы давать показания. В общем, Аркадий Петрович, лет на пятнадцать потянет, а то и на все двадцать. Если повезёт.

Он молчит. Только желваки на скулах ходуном ходят. Я жду. В таких разговорах главное — выдержка.

– Я не торгуюсь с мусорами, – наконец выдавливает он.

– А кто говорит про торг? – я усмехаюсь. – Я тебе предлагаю сделку. Чисто конкретное предложение. Ты даёшь мне Уманова, я докладываю начальству о твоём содействии. Срок могут скостить. Это не я решаю, это суд, но мнение следствия учитывается. В твоих интересах, Аркадий Петрович. Очень даже в твоих.

Он смотрит на меня с прищуром. Оценивает. Я вижу, как он просчитывает варианты, взвешивает риски. Умный мужик, ничего не скажешь. Жаль только, что по ту сторону закона.

– Ой, только не начинай, – кривится он. – Не говори, что ты меня отпустишь. Я в эти сказки ещё с девяностых не верю.

– Не отпущу, – соглашаюсь я. Честно, без игры. С ним сейчас надо честно, он ложь за версту чует. – Не могу отпустить, даже если б захотел. Но срок уменьшить – реально. И за Соней присмотрю.

При имени дочери его буквально передёргивает.

– А ты к моей дочке даже прикасаться не смей! – шипит он, и голос срывается на хрип. – Ты! Я сразу заметил, как ты на неё смотрел, когда она в тир заходила. Только она не для тебя, мусор. Не для тебя! И не достанется. Я свою дочь знаю. Она не опустится до такого, как ты.

Я смотрю на него.

– Она уже со мной, – говорю ровно.

Сомов замирает. На секунду его лицо становится абсолютно пустым – ни эмоций, ни мыслей, только белый лист. А потом он улыбается. С торжеством и это напрягает.

– Уверен?

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на него, и в голове проносится сразу всё: её лицо этим утром, её слёзы, её «не отпускай меня». И вдруг – как обухом по голове – понимаю.

Если он так улыбается, значит, что-то знает. Знает то, чего не знаю я.

– Что ты знаешь? – спрашиваю, но уверен, что он не ответит.

Он молчит. Только улыбается.

Я вскакиваю, вылетаю из палаты, на ходу выхватывая телефон. Коридор плывёт перед глазами, медсёстры шарахаются, но мне плевать. В голове только одна мысль: она там одна. Без меня. Но ведь в участке под присмотром. А улыбка Сомова меня всё равно напрягает.

Грачёв берёт трубку после первого же гудка. Даже не «алло» – сразу дыхание сбитое, и я понимаю: что-то случилось.

– Арс, – голос у него виноватый. – Тут такое дело...

– Говори, – рявкаю я, внутри уже всё холодеет. – Что с ней?

– Соня... – он запинается, и эта пауза длится целую вечность. – Она мою машину угнала.

Я замираю посреди больничного коридора. Мимо проходит медсестра с каталкой, что-то говорит, но я не слышу. В ушах только гул собственной крови и его голос.

– Чего? – переспрашиваю я. Глухо, как сквозь вату.

– Угнала, – повторяет Грачёв. – Твою мать, Арс, она реально угнала машину. Тут приходили двое, Сомова люди. Хотели её забрать. А она... представляешь, статуэткой с твоего стола одного вырубила, прямо по башке засандалила. И сбежала. И машину мою угнала. Въехала в чужую, правда, я уже разобрался, но уехала.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь спиной к стене. В голове проносится всё: её лицо, когда я уходил. Её глаза, шёпот. «Не отпускай меня». А я оставил одну. С этими...

– Блядь! – рявкаю я так, что эхо разносится по коридору и медсестра вздрагивает. – Я же сказал смотреть за ней! Так какого хрена столько мужиков справиться не могли?

– Мне позвонили, – оправдывается Грачёв. – Срочно вызвали, начальство. Я думал, она в кабинете посидит, там же безопасно, дверь закрыта. Откуда я знал, что эти припрутся прямо в участок?

– Эти уроды через парадный вход зашли, что ли? – рычу я

– Да через чёрный, видимо. Их Горбатый провёл, я уже выяснил. Сомова человек, из старых. Работал у него лет десять назад, сейчас вроде на вольных хлебах. Они тихо хотели, без шума. Но Соня... она молодец, не растерялась.

Я сжимаю переносицу пальцами. Голова раскалывается.

– Навигатор в машине есть?

– Есть, конечно.

– Сбрось координаты, – наконец говорю я. – И поднимай всех, кто есть. Всех, кого можешь. Мне нужно, чтобы её нашли. Быстро.

– А эти двое?

– В камеру их. И допроси по полной. Узнай, кто послал, кто конкретно, какие инструкции давали. Хотя я и так знаю.

– Сомов?

– Он самый, сука. Только что с ним говорил.

Вешаю трубку и вылетаю на улицу. Сажусь в машину, завожу двигатель. Секунду сижу, глядя на пустое пассажирское сиденье.

– Куда ж ты поехала, принцесса? – шепчу я в пустоту.

Ответа нет. Только двигатель урчит, и в голове прокручиваются варианты. Куда может поехать девчонка, которая никогда не была свободной? У которой нет друзей, нет своих мест, нет ничего, кроме страха и желания сбежать?

Вокзал? Она уже пробовала – там я её перехватил. Автобусная станция? Там камеры, её быстро вычислят. Торговый центр? Спрятаться можно, но ненадолго.

Я жму на газ. Машина срывается с места, вжимая меня в сиденье. Впереди – город, десятки улиц, тысячи машин.

Я должен её найти. Должен успеть раньше, чем это сделают люди Сомова. Или сам Сомов. Или Уманов, которому она тоже нужна.

Потому что, если с ней что-то случится – я себе не прощу. Никогда.