Глава 24

Прошло три месяца.

Я просыпаюсь от того, что сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивается наглый солнечный луч и греет мне щеку. Открываю глаза. Первое, что я слышу – это мерный, успокаивающий шум прибоя за открытым окном. Первое, что чувствую – тяжесть на ногах. Васька. За эти три месяца наш боевой кот изрядно отъелся на южной рыбе, обнаглел и теперь считает эту кровать своей законной территорией, милостиво позволяя нам спать с краю.

Мы не уехали на край света. Мы остались у моря, сняв небольшой белый домик с черепичной крышей в тихом курортном посёлке.

С кухни доносится тихий звон посуды и умопомрачительный запах свежесваренного кофе и жареного бекона. Я потягиваюсь, чувствуя, как мышцы отзываются приятной негой.

Мои панические атаки и кошмары не исчезли. ПТСР так просто не сдаётся. Иногда я всё ещё просыпаюсь посреди ночи в холодном поту, задыхаясь от фантомного запаха сырости и ржавчины. Но разница в том, что теперь я не одна. Стоит мне только вздрогнуть, как меня тут же обхватывают сильные, горячие руки. Арсений прижимает меня к себе, гладит по волосам и шепчет успокаивающие глупости, пока моё дыхание не выровняется.

За эти девяносто дней моя прошлая жизнь окончательно превратилась в пепел. Грачёв сдержал слово. Уманов, оказавшись в камере, начал петь, как птичка, сдавая всех подряд, лишь бы скостить себе срок. Мой отец сейчас в СИЗО Лефортово, ждёт суда. Ему грозит не меньше двенадцати лет. Когда Арсений впервые сказал мне об этом, я проплакала полдня. Не от жалости к отцу, наоборот, от невероятного облегчения. Моя золотая клетка рухнула навсегда. Может это плохо, всё же он мой отец, но я перестала стыдиться своих чувств. Поэтому, да -я рада, что он будет отм еня далеко.

Арсений тоже изменился. Без полицейской формы, без вечного напряжения и необходимости врать под прикрытием, он словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он устроился начальником службы безопасности в местный яхт-клуб. Работа спокойная, платят хорошо, а главное – он каждый вечер возвращается домой вовремя. Без синяков и пулевых ранений. Грачёв звонит нам раз в пару недель, ворчит, что без Сени в отделе стало тоскливо, и обещает как-нибудь приехать в отпуск на рыбалку.

Я спускаю босые ноги на прохладный деревянный пол. Подхожу к мольберту, стоящему у окна. На холсте – почти законченный пейзаж. Море. То самое, штормовое, которое я увидела в ту ночь. Только теперь на берегу стоим мы вдвоём. Я снова пишу маслом, и на прошлой неделе владелец местной сувенирной лавки купил у меня две картины.

Накинув лёгкий халат, я иду на запах кофе.

Арсений стоит у плиты в одних спортивных штанах. Солнце путается в его взъерошенных со сна волосах, играет на мышцах спины. Он оборачивается, услышав мои шаги, и его губы тут же растягиваются в улыбке – той самой, от которой у меня до сих пор замирает сердце.

– Доброе утро, – говорит он хрипловатым со сна голосом.

Я подхожу вплотную, обнимаю его со спины, прижимаясь щекой к тёплой коже. – Доброе.

Он разворачивается, обнимает меня в ответ и мягко целует. А потом его губы привычно скользят к моему уху, невесомо касаясь шрама. Это стало нашим негласным ритуалом. Каждое утро он напоминает мне, что я живая, что я в безопасности и что он любит меня целиком. Со всеми моими трещинами.

Васька с независимым видом заходит на кухню, садится у своей пустой миски и требовательно мяукает, напоминая, что любовь любовью, а завтрак по расписанию.

– Ешь, а то упадёшь в обморок прямо в ЗАГСе, – Арсений выключает плиту и ставит передо мной тарелку с яичницей и беконом. В его голосе звучит лёгкая, ласковая насмешка, но в глазах плещется такое глубокое волнение, что у меня перехватывает дыхание.

Да, забыла рассказать, сегодня у нас особенный день.

На часах половина десятого, а наша роспись назначена ровно на двенадцать. Это не будет пышное торжество с сотней гостей, лимузинами и голубями. У нас будет самая тихая, самая камерная церемония, о которой только можно мечтать.

Из гостей – только Витя Грачёв. Он прилетает утренним рейсом и должен приехать с минуты на минуту, чтобы стать нашим единственным свидетелем. Больше никого не будет. Родителей Арсения давно нет в живых, братьев и сестёр тоже. А моя семья... моя семья сидит в камере СИЗО.

Мы оба оказались абсолютными сиротами в этом огромном мире. У нас нет шумной родни, нет тех, кто будет плакать от умиления в первом ряду.

И, как ни странно, это одиночество сблизило нас ещё сильнее. Мы стали друг для друга всем: семьёй, домом, якорем. Нам не нужна толпа, чтобы доказать свою любовь. Нам нужны только мы.

Я быстро выпиваю кофе, целую Арсения в колючую щеку и убегаю в спальню собираться.

Моё платье висит на дверце шкафа. Я купила его в маленьком бутике в центре города. Никаких пышных юбок, страз или тугих корсетов. Просто струящаяся белая ткань, которая мягко облегает фигуру. Оно простое, чистое и невероятно элегантное.

Я надеваю его, чувствуя, как прохладный шёлк скользит по коже. Закалываю волосы в небрежный пучок, оставляя несколько прядей свободными. А затем достаю из коробки её. Фату.

Я изначально не хотела её покупать. Смеялась, говорила, что для тихой росписи в провинциальном ЗАГСе это слишком пафосно. Но Арсений вдруг стал очень серьёзным.

«Я хочу, чтобы ты была в фате, Соня, – сказал он тогда, глядя мне прямо в глаза. – Я хочу увидеть тебя настоящей невестой».

Он хотел подарить мне эту сказку. Отнять у моего тёмного прошлого право диктовать, какой должна быть моя свадьба.

Я закрепляю лёгкую, невесомую белую ткань в волосах. Она водопадом струится по плечам, полупрозрачной дымкой скрывая мой шрам за ухом. Хотя теперь я знаю точно – даже если бы её не было, Арсений смотрел бы на меня с тем же восхищением.

С улицы доносится шуршание шин по гравию и короткий, бодрый гудок. Приехал Грачёв. Слышу, как хлопает дверь машины, как гудит его бас в прихожей, и как смеётся Арсений.

Делаю глубокий вдох, успокаивая бешено бьющееся сердце, и выхожу из спальни.

Они замолкают одновременно. Грачёв, сжимающий в руках огромный, нелепо-роскошный букет белых пионов, застывает с открытым ртом.

Но я смотрю только на Арсения.

Он стоит посреди комнаты в строгом тёмном костюме, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей белой рубашки. И когда он видит меня в этом простом белом платье и фате, его взгляд темнеет. В нём смешивается нежность и собственнической гордости, а мне так нравится, когда он смотрит на меня вот так.

Он медленно подходит ко мне, берёт мои руки в свои, целует костяшки пальцев, не отрывая взгляда от моего лица.

– Ты... боже, Соня. Ты невероятная, – шепчет он так тихо, чтобы слышала только я. – Готова?

Я смотрю в глаза мужчины, который вытащил меня из персонального ада и научил снова дышать.

– С тобой – куда угодно, – так же тихо отвечаю я.

И впервые в жизни я знаю, что впереди у нас только светлое будущее.