Глава 23

Последнюю неделю моя нервная система держалась исключительно на гнусном кофе из придорожных автоматов, никотине и глухом, первобытном страхе за неё. Всю эту неделю я шёл по её следу, как гончая, выжимая из себя и своих связей всё до последней капли.

Я отследил каждый её шаг. Сначала нашёл брошенную на обочине машину Грачёва. Потом были долгие часы перед мониторами на заправках, где я до рези в глазах просматривал записи с дорожных камер.

Я по крупицам вычислил тот старенький универсал. Нашёл водителя – мужика Сашу и его жену, которые согласились подвезти девчонку с рыжим котом за пазухой. Они высадили её на набережной Новороссийска.

А дальше след превратился в дым.

Оказалось, что человеку, которого почти не существовало для этого мира, затеряться в толпе пугающе легко. У Сони не было кредиток, которые можно отследить, не было активного мобильного, не было соцсетей. Девочка, всю жизнь просидевшая в «золотой клетке» своего криминального опекуна, для цифрового века была идеальным призраком.

Но я знал, куда она пойдёт. Я прочёсывал побережье метр за метром.

И я её нашёл.

Я стою на пустом, продуваемом ветрами пляже, метрах в тридцати позади неё. Сердце колотится где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох. Соня сидит у самой кромки тёмной воды, ссутулившись на холодной гальке. Одинокая, хрупкая фигурка на фоне огромной, равнодушной стихии. На коленях у неё раскрыт блокнот, и она, не обращая внимания на ветер, что-то исступлённо рисует.

«Наверное, своё любимое море», – думаю я, чувствуя, как в груди стягивается тугой узел нежности и вины. Она ведь так долго о нём мечтала.

Делаю шаг. Потом ещё один. Тяжёлые ботинки сминают гальку, но за шумом прибоя она не слышит. Я подхожу вплотную и бесшумно опускаюсь рядом с ней на стылый песок и камни.

Она вздрагивает. Карандаш замирает в воздухе. Соня медленно поворачивает голову. В ту секунду, когда она понимает, кто перед ней, её зрачки стремительно расширяются, затапливая радужку тёмным, почти чёрным шоком.

– Как?.. – срывается с её губ едва слышный шёпот. – Вот так, – отвечаю ей.

Три бесконечные секунды она просто смотрит на меня во все глаза. Впитывает. Не верит.

А затем блокнот летит куда-то в песок. Соня издаёт сдавленный, рваный всхлип и всем телом бросается мне на шею.

Мои руки стальным капканом смыкаются на её спине. Я нахожу её губы, целую дико, жадно, до головокружения. А она отвечает с такой же исступлённой силой, вцепляясь заледеневшими пальцами в мои плечи. Она смеётся и плачет одновременно, захлёбываясь слезами прямо в мой рот. Вкус штормового моря, соли и её губ – лучшее, что я чувствовал в своей чёртовой жизни. Я целую её лицо, зарываюсь носом в волосы, не обращая внимания на её пряди, которые скрывают тот самый шрам. Мне плевать на её шрамы. Мне нужно, только чтобы она дышала рядом.

Пять минут мы просто существуем в этом безумном слиянии, пока кислород окончательно не заканчивается. Поцелуй нехотя прерывается.

Я тяну Соню на себя, без усилий усаживая к себе на колени. Она лёгкая, как птица. Плотно обхватываю её руками, укрывая полами своей куртки от влажного ветра, прижимаю к груди.

– Я нашёл тебя, – шепчу я хрипло в висок. – Всё закончилось. Больше я тебя никуда не отпущу. Слышишь? Даже не надейся от меня сбежать.

Соня судорожно всхлипывает, ещё крепче обнимая меня за шею. Прижимается так плотно, словно боится, что меня в любую секунду отнимет шторм. – Я люблю тебя... – звучит её горячий шёпот мне на ухо, обжигая кожу. – Боже, Арсений, как же я тебя люблю. Ещё никогда в жизни мне не было так больно при расставании...

Я закрываю глаза, баюкая её в своих руках, чувствуя, как ледяная пружина, державшая меня эту неделю, наконец-то лопается.

Открыв глаза, мой взгляд случайно падает на брошенный на песок блокнот. Ветер шевелит плотные листы бумаги. Я ожидал увидеть там волны, линию горизонта, чаек. Но с белого листа на меня смотрел я сам.

Это был быстрый графитный набросок, сделанный удивительно точными штрихами, но в нём чётко улавливалось моё лицо. Я спал, уткнувшись щекой в подушку в том самом дешёвом номере мотеля.

Осторожно, чтобы не разжать объятий, я тянусь свободной рукой и поднимаю блокнот с мокрой гальки. Стряхиваю налипший песок.

Соня замирает, почувствовав моё движение. Она отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть, на что я смотрю, и краска мгновенно заливает её бледные щёки.

– Это... это просто набросок. По памяти.

Я отвожу блокнот в сторону, не давая ей его забрать, а второй рукой крепче прижимаю её к себе.

– Я думал, ты приехала сюда рисовать море, – говорю я тихо, не отрывая взгляда от портрета.

В её штрихах столько нежности, столько внимания к деталям, которых я сам в себе не замечал. Морщинка между бровей. Тень от ресниц.

– Я пыталась, – смущённо бормочет она, пряча лицо у меня на груди. – Честно пыталась. Но без тебя не получается...

Эти слова бьют под дых сильнее любого удара. Я откладываю блокнот на куртку, обхватываю её лицо обеими ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза. Большие, испуганные, полные надежды.

– Послушай меня, – говорю я, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда впечаталось в её память. – Я искал тебя. Поднял на уши всех. Я чуть не свернул шею Грачёву.

Соня смущённо улыбается: – Не трогай Грачёва, он хороший. Просто...просто я тебе не подхожу. Тебе ведь нормальная нужна...

Неожиданно из-под Сониной куртки высовывается рыжая морда. Васька щурится и издаёт требовательное, хриплое «мяу».

Я усмехаюсь и чешу его за ухом, снова перевожу взгляд на Соню и становлюсь серьёзным.

– Больше никаких побегов, Соня. Никаких «я тебе не пара» и «тебе нужна нормальная». Поняла?

Она опускает глаза, и я чувствую, как она напрягается. Мои пальцы бережно заправляют выбившуюся прядь ей за ухо, случайно касаясь того самого шрама. Соня вздрагивает, привычно пытаясь отстраниться, спрятать, закрыть уродство.

Но я не даю. Я наклоняюсь и невесомо целую этот исполосованный кусочек кожи.

Соня судорожно вдыхает.

– Арсений... не надо... он же... – Он доказывает, что ты выжила, – твёрдо перебиваю я. – И он тебя нисколько не уродует. Для меня ты самая красивая. А нормальные мне даром не нужны. Мне нужна ты. С твоими кошмарами, с твоими паническими атаками и с твоей силой. Мы со всем справимся. Понимаешь? Со всем.

Она смотрит на меня неверяще. А потом всё-таки кивает.

– А как же... мой отец? – её голос срывается до шёпота. – Уманов? Твоя работа? Ты же... ты же полицейский, Арсюша.

За это "Арсюша" я готов задушить её в объятиях от нежности. Но лишь тяжело вздыхаю, прижимая её к себе чуть крепче.

– Уманова Грачёв взял сутки назад в Ростове, – отвечаю я и чувствую, как волна облегчения прокатывается по телу Сони. – Он даст показания на твоего отца. У нас достаточно материалов, Соня. Сомов сядет надолго. Очень надолго.

Она зажмуривается. Я знаю, что ей больно. Каким бы чудовищем ни был Сомов, он её отец. Но это необходимая хирургия, чтобы она могла дышать свободно.

– А насчёт моей работы... – я усмехаюсь. – Рапорт об увольнении уже лежит на столе у генерала.

Соня резко распахивает глаза отстраняясь: – Что?! Но почему?! Это же твоя жизнь!

– Моя жизнь сейчас сидит у меня на коленях и дрожит от холода, – я стягиваю с себя куртку и полностью укутываю в неё Соню. – Я нарушил слишком много инструкций, пока искал тебя. И я нарушу ещё больше, если потребуется. Так что я теперь свободен.

Она молчит. Только смотрит на меня огромными глазами.

– Поехали отсюда, – говорю я, поднимаясь на ноги и без усилий поднимая её на руки. Она ойкает и инстинктивно цепляется за мою шею. – У меня машина в двух кварталах отсюда. Там тепло.

– Куда мы поедем? – шепчет она, утыкаясь носом мне в шею.

– Не знаю, – честно отвечаю я, шагая по хрустящей гальке прочь от линии прибоя. – Куда захочешь туда поедем.