Глава 22

Трасса перемалывает время и километры, наматывая на шины бесконечную серую ленту асфальта. Кажется, я за рулём уже целую вечность. За окном смазанным фоном проносятся тёмные силуэты деревьев, безликие поля и редкие кислотные вывески заправок. Я останавливалась трижды: заправить бензин, купить воды и корм для Васьки, попытаться впихнуть в себя хоть какой-то сэндвич. Но еда застревает в горле комом. Внутри – только литры паршивого кофе, от которого сердце бьётся о рёбра так часто, что начинает противно сосать под ложечкой.

Васька освоился на пассажирском сидении. Свернулся рыжим калачом на моей запасной толстовке и мирно урчит, вибрируя, как маленький трактор. Лишь изредка он приоткрывает янтарные глаза, одаривая меня сонным кошачьим недоумением:«Куда мы несёмся посреди ночи, хозяйка?»– и снова уплывает в сон.

А я не могу отключиться. Думаю без остановки, под мерный, гипнотический шелест шин.

О нём.

Арсений.

Его лицо в ту секунду, когда он уходил. Его взгляд. Он хотел меня поцеловать, я же видела. Чувствовала это кожей – то натяжение между нами, которое искрило, как оголённый провод. Хотел, но остановился. Побоялся переступить черту? Или вспомнил о профессионализме, когда в дверь заглянул тот оперативник?

Какая теперь разница?

Я всё равно его больше не увижу.

От этой мысли в груди разверзается такая холодная, звенящая пустота, что хочется ударить по тормозам, выкрутить руль к обочине, уткнуться лбом в оплётку и просто завыть. Но я вдавливаю педаль газа в пол. Я еду дальше.

Потому что трезвый рассудок безжалостен. Рассудок шепчет:«Соня, очнись. Кому ты сдалась? Ты – дочь криминального ублюдка, которого он обязан упрятать за решётку. Ты – поломанная кукла с ПТСР, флешбэками и паническими атаками. Ты та, кто прячет под волосами уродливый шрам как клеймо. В тебе столько страха и боли, что хватит утопить десятерых».

Зачем ему такая ноша? Ему нужна нормальная, которая будет поддержкой, будет женственной и слабой.

Я закрываю глаза на долю секунды, и мозг услужливо подкидывает картинку из утра. Как его пальцы замерли. Как он увидел моё ухо. Его хриплое, полное ярости:«Кто это сделал?» Да, там была ярость, но что, если не только она? Что, если за ней прятались отвращение? Брезгливость?

Или хуже того – жалость.

Жалость я ненавижу больше всего.

Ледяная дрожь катится вдоль позвоночника, и я снова оказываюсь там. Тот подвал. Холод бетона, запах застоявшейся сырости, плесени и ржавчины. Чужой голос с издевательской хрипотцой прямо над ухом:«Не дёргайся, девочка, а то отрежу лишнее».Омерзительный холод стали на коже. И вспышка боли – такой острой, белой, выжигающей все мысли, от которой мгновенно темнеет в глазах. «Скажи спасибо, что только кусочек, а не всё ухо».

Я тогда даже не закричала. Голос просто застрял в горле. Я смотрела в грязный потолок, вглядываясь в трещины, и считала про себя, чтобы не сорваться в безумие.Один, два, три, четыре…

Пять лет прошло. Пять долгих лет я носила капюшоны, распускала волосы, улыбалась невпопад, рисовала свои картины и притворялась, что всё нормально. Но стоило кому-то подойти слишком близко, стоило коснуться моей тайны – броня осыпалась прахом.

Что Арсений подумал, когда понял? Должно быть, ужаснулся тому, какая я на самом деле. Дефектная. Испорченная.

Я до хруста сжимаю руль, костяшки пальцев белеют в полумраке салона.

Какая из меня жена или мать?

Женщина, которая просыпается в холодном поту от скрипа половицы. Женщина, которая не может защитить даже себя. Я передам этот страх своим детям, отравлю их им.

Нет. «Долго и счастливо» пишут не для таких, как я.

Мой единственный верный спутник – одиночество. Оно никогда не предаст, не посмотрит с отвращением на моё уродство. Оно сидело со мной на полу в том подвале, оно охраняло периметр моей «золотой клетки», оно сейчас ведёт эту машину в никуда.

Васька во сне дёргает задней лапой – охотится на кого-то в своих кошачьих снах. Забавно. Хорошо, что он со мной. Хоть одна живая душа.

Я зло вытираю влагу с щеки. Хватит ныть. В свете фар выхватывается зелёный щит:«Новороссийск – 150 км». Я почти у цели.

И в этот момент машина дёргается. Сначала робко, потом жёстче, словно споткнувшись. На приборной панели зловеще вспыхивает красная лампочка "Check Engine".

– Нет, нет, нет, только не сейчас, – шепчу я, умоляюще гладя пластик торпеды. – Пожалуйста.

Двигатель чихает, глухо кашляет и умирает. Обороты падают до нуля. Я успеваю вывернуть на спасительную гравийную обочину, прежде чем машина окончательно замирает. В наступившей идеальной тишине слышно только, как остывает металл под капотом.

Поворот ключа. Хрип стартера. Ещё раз. Ни какой реакции. Встала намертво.

Васька открывает глаза, садится и смотрит на меня с откровенным осуждением на рыжей морде.«Я же говорил, надо было брать внедорожник». – Молчи, – выдыхаю я. – Без тебя тошно.

Выхожу в холодную южную ночь. Вокруг кромешная тьма и ни души. Экран телефона светит издевательским «Нет сети». Чёртов Грачёв и чёртова его машина.

Я стою у открытого капота, зябко кутаясь в ветровку, когда минут через сорок вдали показываются фары. Старенький, повидавший жизнь универсал тормозит рядом, скрипя колодками. За рулём женщина лет пятидесяти с добрым лицом, на пассажирском – уставший мужчина.

– Девушка, что-то случилось? – женщина опускает стекло, впуская в салон ночную прохладу. – Заглохла, – я изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. – Вам случайно не в Новороссийск? – Мы вообще в Геленджик, но через город. Подбросим, Саш? – она толкает мужа в плечо. Тот безразлично пожимает плечами: – Подбросим, раз надо.

Я хватаю рюкзак, запихиваю сопротивляющегося Ваську под куртку и забираюсь на заднее сиденье. В машине пахнет домашними пирожками с яблоками, пыльным велюром и спокойствием. Женщина оборачивается, замечает торчащие из-под моей куртки рыжие уши и улыбается: – Ой, какой зверь. Рыжий – к счастью. – Очень на это надеюсь, – шепчу я.

Она продолжает что-то рассказывать про цены на жильё в сезон, но её слова сливаются в успокаивающий фоновый шум. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Скоро море.