Глава 11

В дверь постучали, и в прихожей гостиничного номера появился Владимир. Поклонился и зашел в гостиную.

– А, отлично, – обрадовался Аверин, – Иннокентий наконец-то сменил тебя.

– Да. Вы хотите выдать мне поручение?

– Хочу. Принеси мне из архива Министерства личное дело Меньшова. Мне нужно его почитать. У тебя ведь есть доступ?

– Да, – подтвердил Владимир, – но документы господина Меньшова относятся к разряду совершенно секретных. Поэтому мне нужно сначала подать запрос. И понадобится ваша подпись на документе о неразглашении.

– Так, понятно. Бумагу я напишу сейчас. Сколько займет бюрократия?

– Сутки.

– Ясно… вот что. Сделай запрос, а пока принеси мне свое личное дело. Материалы за тот период, когда ты работал с Меньшовым. На это ведь не нужен запрос, я надеюсь?

– Не нужен. Оно хранится в архиве Управления, я имею туда полный доступ.

– Отлично. Тогда принеси мне его.

– Поскольку я лечу в Санкт-Петербург, могу я внести предложение? – спросил Владимир.

Аверин кивнул.

– Я хочу направить сюда Феофана. Для охраны жертвы.

– Хм-м… Ты считаешь, он справится с охраной? Я имею в виду, сможет ли он охранять Матвея без контроля своего хозяина? В то время, пока его колдун добирается в Москву.

– Справится, – сказал Владимир. – Согласно послужному списку, этот див вполне способен выполнять самостоятельные задания и довольно сложные поручения.

– Отлично. К тому же в охране нет ничего сложного. Но меня интересует, не выкинет ли он новый фортель.

– Нет. Для дивов иерархия внутри Управления и повиновение колдуну – две совершенно разные сферы. Нареканий по службе у Феофана не было на протяжении последних сорока пяти лет. Он вполне послушен.

– Ага, – влез в разговор Кузя, – это же здорово! И Владимир освободится для дела, и смутьян из общежития уберется.

– Да, согласен, – Аверин посмотрел на Владимира, – тогда выполняй.

Владимир снова коротко поклонился и скрылся в спальне, которую Аверин выделил своим дивам. Хлопнула оконная рама.

И тут же в дверь снова раздался стук.

– Это Диана, – негромко проговорил Кузя.

– Входи, – разрешил Аверин.

Дива зашла, но дальше прихожей проходить не стала, остановившись на пороге гостиной.

– Я пришла сообщить, – сказала она, – что сегодня в двенадцать часов на центральной площади состоится траурная церемония. Со второй половины дня будут отменены все занятия, студенты и преподаватели соберутся, чтобы почтить память Ивана Григорьевича Светлова. После церемонии состоится поминальный обед. Алексей Витальевич просил вас присутствовать.

– Конечно. Передай Алексею Витальевичу, что я обязательно приду.

Дива поклонилась и скрылась за дверью.

– Обед? – заинтересованно переспросил Кузя, но тут же сник:

– Дивов туда точно не позовут…

– Боюсь, что да. Но тебе надо быть поблизости. А я постараюсь переговорить с преподавателями в неофициальной обстановке. На поминках наверняка будет выпивка.

* * *

Аверин занял место в первом ряду перед трибуной, затянутой бархатом черно-синих цветов Академии, и внимательно выслушал произнесенную Меньшовым речь. Утром трибуны еще не было, значит дивы построили ее специально для мероприятия. Под негромко звучащий гимн знамя Академии приспустили примерно на треть. Меньшов сошел с трибуны, уступив место ректору отделения чародеев. Звонкий голос женщины разнесся над безмолвной толпой.

Аверин и так был наслышан о многих достижениях Светлова. Но слушая прощальные слова, не мог не восхититься тем, какую яркую и насыщенную жизнь прожил этот человек. И сколько всего полезного успел сделать. Кто знает, сколько бы важных дел он совершил еще, несмотря на весьма почтенный возраст, если бы его жизнь не оборвалась таким поистине трагическим образом. Нет, убийцу нужно найти во что бы то ни стало.

– Впечатляет? – раздался за спиной Аверина тихий вкрадчивый голос.

Аверин обернулся. Проректор Меньшов, незаметно протиснувшись сквозь толпу, стоял сзади. Лицо его было непроницаемо.

– Да, хорошая речь, – согласился Аверин также полушепотом.

– Железная леди… – Меньшов головой указал на чародейку. – Вы придете на поминки?

– Разумеется. А что с официальными похоронами? Вы будете их проводить?

– Конечно. Тела у нас нет, но, как вы знаете, на этот счет существуют определенные традиции.

Традиции Аверину были известны. Если человек трагически погибал, сожранный дивом, было принято хоронить пустой гроб или урну. И над этим гробом проводилась всенощная заупокойная служба, чтобы душа погибшего таким ужасным образом упокоилась с миром.

Аверин задумался. А ведь никто не отмаливал душу его отца. До последнего времени никто и не знал, что в склепе вообще нет его тела.

– Но Коллегия профессоров приняла решение, что мы дождемся возвращения Инессы. Она должна присутствовать на похоронах. И огласить последнюю волю Ивана Григорьевича, если таковая имелась.

«Разве что они ей приказали», – вспомнил Аверин слова Петровича и добавил:

– И вот еще. У меня возникло несколько вопросов к профессору Вознесенскому.

– Вы же с ним уже говорили?

– Да, как со свидетелем убийства. Однако в процессе следствия всплывают различные обстоятельства, и я хотел бы кое-что уточнить.

– Ах да, вы же были в библиотеке. Узнали от Петровича что-то новое? – тут же навострил уши Меньшов.

– Не совсем, – уклончиво ответил Аверин. – Но профессор оказался на месте взлома одним из первых.

– Конечно, давайте я вас провожу, – любезно предложил Меньшов и, мельком взглянув на собеседника, едва заметно улыбнулся:

– Не волнуйтесь, я не буду вам докучать. Не забудьте, пожалуйста, про поминальный обед.

Аверину стало немного совестно от того, насколько явно желание отделаться от проректора отразилось на его лице, поэтому он спросил:

– Профессор Вознесенский весьма сильный колдун, верно?

– Да. Почти как я в молодости.

– В молодости? Мне казалось, ему уже за пятьдесят.

– Пятьдесят шесть. Эх, Гермес Аркадьевич, когда вам стукнет столько же, сколько мне, нынешний ваш возраст будет казаться юностью. Что же касается профессора Вознесенского, он весьма талантлив и сейчас является главным кандидатом на место проректора, если я займу ректорский пост. А если не займу… что же… он вполне может стать ректором.

Слова Меньшова со всей определенностью ставили Вознесенского в разряд главных подозреваемых. Однако Владимир в числе прочих проверял его алиби на момент попытки взлома Хранилища, и оно оказалось безупречным: профессор был в своем коттедже вместе с женой, а во время убийства находился на виду в общей ложе. Впрочем, как и Меньшов. И это не исключало возможность управлять слабым дивом-помощником.

За разговором Аверин в сопровождении Меньшова подошел к одетому в строгое черное пальто мужчине. Меньшов откланялся, а Аверин обратился к профессору.

– Вы не могли бы уделить мне пару минут, – поздоровавшись, попросил он.

– Я полностью в распоряжении следствия, – с готовностью ответил Вознесенский. Закончив фразу, он плотно сжал губы, на скулах заиграли желваки. Зол на преступника? Или у его эмоций есть другие причины?

– Я хотел узнать о вашем диве, Петровиче. Вы предприняли… какие-то меры в отношении него после происшествия в Хранилище?

– Безусловно, – подтвердил Вознесенский. – С помощью ошейника я примерно наказал его за вопиющее головотяпство, если вы об этом. Управлению нет нужды проверять или запрашивать дополнительные меры взыскания, Академия всё еще способна самостоятельно покарать своих слуг. Я знаю, что вы допрашивали Петровича, он доложил вам?

– Разумеется, нет. Мой див ощутил сильный след боли. Не слишком ли суровое наказание вы применили?

Колдуны нередко использовали ошейник в качестве способа наказания или для принуждения дивов к повиновению. Путы, из которых он состоит, напитывались энергией колдуна и сжимались. Дивов нельзя убить непосредственно удушением, но их тела нуждаются в воздухе и, потеряв возможность дышать, начинают распадаться. Это крайне болезненный процесс. Кроме того, ошейник глубоко врезается в плоть, причиняя дополнительные страдания. Сильный колдун способен оторвать таким образом диву второго класса голову и тем самым убить его.

Вознесенский посмотрел на собеседника с нескрываемым удивлением.

– Так он и не редкую книгу, порванную нерадивым студентом, ушами прохлопал. Взлом Хранилища. Да такого не случалось уже лет двести.

– Но вы же знаете, кто был исполнителем этого взлома? – на всякий случай уточнил Аверин. Вознесенский коротко ответил:

– Да.

– И вы считаете, что в произошедшем есть большая вина Петровича?

– Во-первых, сначала я этого не знал, – нахмурился профессор. – А во-вторых, Петрович охраняет самое опасное место не только в Академии, а во всей России. На его посту никакая халатность в принципе недопустима, ни в отношении ректора, ни в отношении меня, если уж на то пошло.

Он внимательно посмотрел на Аверина и коротко усмехнулся:

– Или вы думаете, я мог пытать Петровича, чтобы заставить его молчать о каких-то своих проделках? Нет уж, увольте. Этот див прикончил бы меня на месте. Я наказал Петровича сообразно его серьезному проступку, более ничего.

В чем-то Вознесенский прав. Его действия хоть и были, на взгляд Аверина, излишне жестокими, но вполне укладывались в рамки обычной колдовской практики. Но именно потому что такая практика была «обычной», никто и не обратил когда-то внимания на специфические наклонности Рождественского. Да и разве сам Аверин совсем недавно, не потрудившись разобраться, не наказал Анонимуса, пусть менее жестоко, но все же… ни на миг не усомнившись в своей правоте и праве.

– Вы, случайно, не извинились перед Петровичем, когда узнали, что он всего лишь выполнял распоряжения, данные ректором? – без всякой надежды уточнил Аверин.

– Извиняться? Перед дивом? – Вознесенский с усмешкой сузил глаза. – Да вы большой шутник, Гермес Аркадьевич. Я говорил уже, даже мой прямой приказ покинуть пост не стал бы для Петровича достаточным оправданием. Потому что он служит не мне и даже не ректору. Он служит Академии. Его единственный закон – Высший приоритет. И никому из дивов не следует об этом забывать.

* * *

Поминки начались с минуты молчания. В задрапированном черными занавесями и фестонами зале буфета собралось около двухсот человек – основной преподавательский состав, профессора, администрация. Интересно, дочь Меньшова тоже здесь? Или она в столовой, вместе с обслуживающим персоналом? Классные дамы обычно не допускались сюда.

Принесли горячее. Аверин поблагодарил официанта и принялся за еду, не переставая наблюдать за присутствующими. Атмосфера потихоньку становилась всё более непринужденной. Люди начали вставать, подходить к другим столам, что-то обсуждать. Зал наполнился шумом.

Аверин закончил с едой, огляделся по сторонам и нашел взглядом Меньшова. Тот сидел на диванчике возле стены и о чем-то оживленно беседовал с мужчиной средних лет в профессорской мантии. Его дочь находилась рядом. Интересно. Возможно, удастся поговорить с ней наедине, хотя сейчас это представлялось затруднительным. Ничего, поминки – дело долгое. Да и не она главная цель. Аверин продолжил оглядывать зал и наконец обнаружил, кого искал. Наталья Андреевна сидела за двухместным столиком у окна. Одна. В руках у нее был бокал с чем-то темным – коньяк или бренди. Отлично. Аверин взял свой бокал с компотом, поднялся и направился к ней.

Появление Аверина, судя по всему, вывело проректора из глубокой задумчивости. Она отставила бокал и воззрилась на подошедшего.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов и попросить совета. Будет ли уместно сделать это сейчас?

– Конечно, что вы хотите узнать?

Тон Натальи Андреевны был холодным и отстраненным. Ей настолько безразлично, будет ли раскрыта тайна смерти ректора? Или она привыкла решать любые проблемы без лишних эмоций? Меньшов назвал ее «железной леди», так что, вероятно, второе. Тем более что ее речь на площади была весьма проникновенной и производила впечатление искренней.

– Мне, скорее, нужна от вас профессиональная консультация. – Аверин сел напротив и поставил на стол свой бокал. – Вы ведь занимаетесь не только административной работой, но и практикуете как чародейка?

– Нет, не совсем. Чародейством я почти не занимаюсь уже много лет. Но преподаю до сих пор. Что вас интересует?

– Хм… почти не занимаетесь… но ведь вы лечили Ивана Григорьевича, так? И насколько я знаю, довольно успешно.

– Увы, но нет. Лечение сложно назвать успешным. Вам, должно быть, известно, что последние несколько месяцев он уже почти не ходил самостоятельно.

– Да, я слышал об этом. Чем он хворал?

– Артрит. От него нет лекарств. Ни чародейская, ни современная наука пока не достигли в его лечении никаких серьезных успехов. Можно замедлить болезнь, можно унять боль и ненадолго снять воспаление. Но не более того. Артрит прогрессирует. И в конце концов берет верх.

– Значит, Иван Григорьевич не мог ходить из-за сильной боли?

– Именно. Я много лет занималась его недугом. Изучала, искала способы лечения, даже разработала несколько весьма действенных заклятий, но это помогало только на начальной стадии и на время. Ректор был сильным, тренированным человеком, и, не без моей помощи, конечно, он продержался довольно долго. Но боли становились всё сильнее, его суставы деформировались. Заклятия почти перестали помогать, а от морфия и опиатов он отказывался, думаю, не нужно объяснять почему.

Наталья Андреевна, похоже, хорошо знала свое дело. Что же, возможно, удастся узнать у нее и то, что нужно.

Аверин перешел к главному вопросу:

– Тогда скажите, ведь это вы восстановили печать после попытки взлома Хранилища?

– Да, – подтвердила она, – кто-то хорошо постарался, снимая печать, мне пришлось полностью восстанавливать плетение.

Интересно, говорил ли ей Меньшов, что вскрыть Хранилище пытался сам ректор? Аверин этого не знал и решил, что тему поднимать не будет.

– Во взломе участвовал сильный чародей? Он должен был присутствовать на месте?

– Нет. Вернее, участвовал, несомненно. Но личное присутствие при вскрытии печати необязательно. Я могу ошибаться, но мне кажется, что преступник воспользовался отмычкой на основе разрыв-травы. Мою печать буквально… разворотило. Для создания такой отмычки нужен очень опытный чародей, но использовать готовую может любой, обладающий силой. Вы думаете, что попытка взлома связана с убийством… Ивана Григорьевича?

Перед именем ректора она сделала небольшую паузу, и Аверин это отметил.

– Да, я почти уверен в этом. Согласитесь, было бы странно, если бы эти события оказались простым совпадением. Тем более что ключ от Хранилища похищен. Думаю, вам это известно.

Она посмотрела на сыщика с недоумением. Но, помолчав, сказала:

– Вы правы. Вы хотели узнать что-то еще?

– Конечно. Вы просто кладезь бесценной информации.

– Я вас слушаю, – сказала она, проигнорировав комплимент.

– Отлично. Тогда расскажите мне, если вас не затруднит, что за заклятие для лечения Ивана Григорьевича вы использовали вечером перед взломом? Новое? Какое-то особенно сильное?

– С чего вы взяли?

Судя по всему, в подробности расследования Наталью Андреевну никто не посвящал. Поэтому вместо ответа Аверин спросил:

– Как вы думаете, после вашего лечения он мог какое-то время ходить самостоятельно?

– Ах вот оно что… – вздохнула она, – не знаю. Может быть. Дело в том, что в тот вечер его мучили очень сильные боли. Поэтому я усилила заклятие отваром и пластырями. А еще… я все-таки уговорила Ивана Григорьевича на укол морфия. Я тщательно рассчитала дозу, к утру действие препарата должно было полностью прекратиться. Но ему нужно было выспаться. Ректор из-за болей несколько суток не мог нормально заснуть.

Первый раз за весь разговор в ее голосе появился намек на эмоции. Аверин отметил и это.

Морфий. Что же. То, что ректор ходил на своих ногах и странно себя вел, вполне можно было объяснить действием морфия. Но, к сожалению, попытку взлома Хранилища это не объясняло. Убийство – тоже.

– Подскажите, вам известно что-нибудь о чародейских техниках, способных заставить человека выполнять задания чародея, а потом совершенно забыть об этом? Но при этом, чтобы жертва заклятия выглядела вполне обычно и не вызывала подозрений? По крайней мере, серьезных.

– Хм… дайте подумать… – Она взяла бокал и пригубила его. Потом наколола на вилку кусочек сыра и отправила его в рот, показав на мгновение идеально ровные белые зубы. Интересно… чародейская иллюзия? Или хорошее здоровье и гигиена? А может, вообще протезы? Как эта женщина выглядит на самом деле?

– Из доступных могу с ходу вспомнить Черный веер и Свадебную цепь. Но второе – это, скорее, приворот. Человеку внушается одержимость другим человеком, и он выполняет все его желания. И по завершении действия память обычно не теряет.

– А веер?

– Тут жертва и правда всё забывает. Но принять человека, находящегося под действием Черного веера за нормального, трудно. Он как в дурмане идет и выполняет приказ, достаточно простой. При этом выглядит как человек, находящийся под действием сильного заклинания или наркотика.

– Понятно… а вы сказали «из доступных»? Есть еще что-то?

Наталья Андреевна согласно опустила голову:

– Да. Например, Кукловод. Это запретное заклятие второго порядка. Оно находится в Хранилище, доступа к нему нет. Хотя как раз Кукловод подходит под ваше описание.

– А как он действует? Опишите подробно.

– Заклятие похоже на Черный веер. Возможно, создано на его основе. Но в Черном веере жертве дается в руки предмет, например веер, и человек, пользуясь им, попадает под власть чародея. В Кукловоде же используется игла. Пока она в теле и соприкасается с кровью – жертва находится полностью во власти чародея. И «хозяин» дает четкие инструкции и указания, достаточно подробные, что именно жертва должна сделать. Своей воли у жертвы нет, но если инструкции очень точные, то со стороны сложно заподозрить, что с ней что-то не так.

– Хм. Насколько подробные? Вы имеете в виду, что можно составить алгоритм, по которому будет действовать жертва? То есть «ты должен встать в восемь утра, выйти на пробежку, здороваться с каждым встречным, пробежать пять кругов, зайти в кофейню и выпить кофе, потом подойти к полицейскому и ударить его ножом в живот три раза»? Я правильно понял?

– Да. Поэтому заклятие и называется «Кукловод». Опытный чародей может составить жертве такую инструкцию чуть ли не поминутно.

– Опасная штука.

– Верно, – согласилась проректор. – Именно поэтому у заклинания высокий порядок и оно находится в Хранилище.

– И заклинания, и сама заклятая игла в Хранилище? В основной его части, так?

– Верно.

– Хочу еще кое-что уточнить. Как будет реагировать жертва, если во время выполнения заданий ей встретится что-то, не входящее в инструкцию? Например, подняться по лестнице, про которую чародей не знал? Или жертве велели сесть в автобус номер три, а он не пришел?

Женщина задумалась.

– Вы имеете в виду, насколько сохраняется свобода воли? Сложно сказать. Как вы понимаете, о действии Кукловода у меня только общие представления. В действии я его не видела. Но думаю, лестница или лужа не составят проблем. А вот автобус… не знаю. Возможно, жертва вернется к чародею, не сумев выполнить задание.

– А если зачарованный встретит знакомого?

– Пройдет мимо. Если в инструкции не сказано «приветствовать всех знакомых».

Аверин взял свой бокал и задумчиво повертел в руках. Если ректора Светлова заставили пойти в хранилище при помощи Кукловода, то это хорошо объясняет его поведение. В инструкцию могли входить и приказы библиотекарю, и вскрытие Хранилища, но не было указаний по поводу питья чая с конфетами. И оставался открытым вопрос, как именно злоумышленник мог заполучить заклинание из Хранилища. Ведь для этого туда надо попасть.

– А повторить это заклятие возможно? Сделать вторую иглу и использовать ее? Недавно я столкнулся с применением заклятия Замкнутой цепи. Я слышал о нем на уроках истории, знаю в общих чертах, как оно действует, но не смог бы использовать. А князь Рождественский смог.

– Вам нужно поднять бумаги князя, – заметила Наталья Андреевна. – Наверняка он изучал Замкнутую цепь в рамках курсовой или дипломной работы. На старших курсах под руководством преподавателя студенты могут исследовать некоторые заклинания невысокого порядка.

– А более высокого? Студенты могут получить к ним доступ? Никто не писал, случайно, дипломной работы по Кукловоду?

Наталья Андреевна отвернулась к окну и замолчала. Пытается вспомнить? Или не хочет говорить?

Верным, похоже, оказалось и то и другое.

– Студентам не разрешают изучать заклинания начиная с четвертого порядка. Но бывают исключения. Естественно, под жестким контролем куратора.

– Это означает, что Кукловода кто-то изучал?

Она сплела пальцы между собой. Снова эмоции? Очень интересно…

– Катенька Френкель. Она писала дипломную работу по Кукловоду. Под моим руководством. Очень талантливая девочка. Лучшая моя ученица. Все были уверены, что она… далеко пойдет, – в голосе Натальи Андреевны гордость смешалась с горечью.

Опять Френкель? Однако в этот раз она не может быть причастна: после больницы чародейка вернулась в тюрьму, где ожидала исполнения приговора.

Недавно состоялся суд, и ее признали виновной в пособничестве в убийствах, участии в преступном сообществе, изготовлении особо опасного оружия, похищениях и многих других более мелких преступлениях. А вот выдвинутое прокурором обвинение в государственной измене доказано не было. Адвокату удалось убедить присяжных, что Екатерина понятия не имела, что способствует свержению власти.

– Я знаю, что ее признали виновной, – негромко добавила Наталья Андреевна. – Что ее ждет? Каторга? Она написала мне, что ее приговорили к каторжным работам…

– Вы ведете переписку?

Это был неожиданный поворот. Но ответ на свой вопрос Аверин получить не успел – вездесущий Меньшов незаметно, словно див, оказался возле их стола. В руке у него имелся бокал с чем-то оранжевым. Проректор тоже предпочитает сок?

– Не помешаю? – поинтересовался он.

Аверин только открыл рот, чтобы вежливо объяснить, что предпочел бы продолжить беседу с Натальей Андреевной наедине, но сказать ничего не успел.

– Нет, что вы, – одними губами улыбнулась его собеседница, – берите стул и присаживайтесь. Мы не обсуждаем никаких секретов.

Меньшов поставил бокал на стол, отошел к одному из соседних столиков и взял свободный стул. И спросил, усаживаясь:

– И о чем же вы говорили, если это не секрет?

– О Екатерине Френкель и запретных заклятиях, – максимально вежливо улыбнулся Аверин.

– О, какая интересная тема. Ну, вы, Гермес Аркадьевич, однозначно обратились по адресу. Наталья Андреевна у нас большой специалист по запретным техникам. В нашем Хранилище даже имеются ее творения.

– Одно, – отрезала чародейка, и в ее голосе послышался лед.

– Да? – заинтересовался Аверин. – Вы создали заклятие, которое пришлось поместить в Хранилище? Оно настолько опасно?

– Нет. – Наталья Андреевна потянулась к бокалу, допила остаток коньяка и начала оглядываться по сторонам в поисках официанта.

– Не столько опасное, сколько… спорное с моральной точки зрения, я бы так сказал, – ответил за нее Меньшов.

– Ничего спорного, – отрезала чародейка, – оно абсолютно аморально. И там, где оно находится, ему самое и место.

– Неужели? – Меньшов удивленно поднял брови. – А до меня доходили слухи, что вы совсем недавно подавали Ивану Григорьевичу прошение о разрешении на дальнейшее его исследование. Или я ошибаюсь?

– Нет, вы не ошибаетесь. – Она подала знак официанту, постучав ногтем по бокалу, и тот, поклонившись, исчез. – Я действительно хотела возобновить свою старую работу. Но только потому, что я хотела попробовать найти способ сделать заклинание лучше, без… таких ужасных последствий. Но, думаю, вам известно, что Иван Григорьевич ответил отказом.

– Да.

– Так, одну минуточку, – вмешался Аверин, – я должен узнать, что это за заклятие.

Взгляд Натальи Андреевны снова стал непроницаемым:

– Ему даже название не успели дать, потому что запретили еще до его завершения и проверки. Суть его заключалась в том, чтобы вернуть стареющему человеку молодость, обновив его тело.

– Обновить? Каким образом? Вы хотите сказать, что изобрели средство, способное остановить старение?

Она кивнула:

– Так и есть. Возрастные болезни, изношенность, травмы – всё это должно было исчезнуть. Полное обновление. Организм возвращается в состояние, свойственное ему в шестнадцать-восемнадцать лет.

– Ничего себе… и… какова цена? Дело ведь в ней?

– И в ней тоже. Эта техника работала только с женщинами. И заключалась в том, что женщина, под руководством чародейки, беременела и по мере роста плода забирала у него жизненную силу. К концу срока беременности она обновляла свой организм, а плод, соответственно, погибал.

– Хм… звучит довольно жутко, – Аверин поежился.

– Я искала другие пути, не думаете же вы, что я всерьез собиралась оставить всё в таком виде? Но, к сожалению, донором в этом случае мог выступать только нерожденный ребенок. И поэтому исследования пришлось прекратить, а на технику наложить запрет.

– Вот видите, как важно Хранилище? – Меньшов посмотрел на Аверина с легкой улыбкой. – Понимаете, что будет, если хотя бы это заклятие попадет в руки хм… не самых порядочных людей? А ведь оно довольно безобидное, заметьте. Там хранятся вещи похуже, и намного.

Появился официант с полным бокалом и поставил его перед Натальей Андреевной. Чародейка повертела его в руке:

– Простите, Гермес Аркадьевич, – каким-то сдавленным голосом произнесла она. – Я пока не смогу быть вам полезна. Не будете ли вы столь любезны на минуту оставить меня с коллегой наедине?

Молодое лицо чародейки оставалось холодным и спокойным. Но ее тон выдавал сильное напряжение. Что происходит? Разговор с Меньшовым срочный и настолько важный? Она сболтнула лишнего? Аверин решил, что лучше уйти и понаблюдать за проректорами со стороны.

– Конечно, – он поднялся. Вернулся за свой стол, подозвал официанта и попросил десерт и чай. И принялся наблюдать за парочкой. Сначала они разговаривали спокойно, но не прошло и пяти минут, как Наталья Андреевна отставила в сторону бокал и, с сердитым лицом бросив что-то собеседнику, вышла из-за стола и направилась к выходу из зала. Меньшов остался на месте, только повернулся и посмотрел ей вслед.

Интересно. Куда направилась чародейка так внезапно? В уборную? Или решила совсем покинуть поминальный обед?

Аверин расстегнул пиджак и встал. Подошел к окну и приоткрыл форточку. Это не должно вызвать подозрений, в зале стало жарковато. Зато, увидев условный знак, на карниз спикировал Кузя.

– Проректор Демидова только что вышла из зала. Проследи за ней, – беззвучно прошептал Аверин.

Кузя очень хорошо научился читать по губам и старательно тренировал этот навык. Сделать так подсказал Владимир: чтение по губам – очень неплохое умение для дива, обладающего острым зрением.

Кузя исчез. Аверин постоял еще немного, вдыхая холодный воздух. А потом вернулся за столик, на который официант как раз поставил имбирный чай в прозрачном чайнике и кусочек морковного торта.

Однако насладиться сладостями Аверин не успел. На окно, которое он не терял из виду, села галка и дважды стукнула клювом по стеклу.

Это был условный знак, означающий, что случилось нечто непредвиденное. Аверин, оглядевшись и убедившись, что на него никто не смотрит, поднялся и вышел из зала.

* * *

За дверьми галка тут же села ему на плечо.

– Ей пар-р-ршиво, – прокаркала она в ухо.

Обратившись котом, Кузя приземлился на пол и потрусил в глубь коридора. Аверин побежал за ним.

Паршиво? Только этого не хватало.

Они проследовали по длинному коридору и возле лестницы свернули к пожарному выходу. И Аверин увидел Наталью Андреевну.

Чародейка, присев на корточки прямо под щитом с пожарным рукавом и баграми и скорчившись, прижалась к стене и тихо, но хрипло стонала. Одной рукой она закрывала лицо, другой вцепилась в грудь, смяв в ком свою шелковую блузу.

Проклятье. Ее фальшивый цветущий вид создавал иллюзию, что она молодая здоровая женщина. Заставляя забыть, что она уже в солидном возрасте. Что с ней? Сердечный приступ?

– Кузя, врача, – скомандовав, Аверин шагнул к женщине и наклонился.

– Не надо… врача, – просипела она и, отняв руку от лица, выставила ее вперед в запрещающем жесте.

Кузя, уже рванувший исполнять приказ, остановился.

А Аверин наконец увидел настоящий облик чародейки. Выглядела она ровесницей Меньшова, может быть, чуть младше. Крупные слезы стекали по ее морщинистому лицу. Опухшие, красные глаза смотрели на Аверина растерянно и с такой болью, что он, присев на корточки, спросил сочувственно:

– Я могу… чем-то помочь?

То, что он принял за стоны, оказалось старательно сдерживаемыми рыданиями. Ей и правда было плохо, очень плохо, в этом Кузя не ошибся. Но врач был бессилен. Горе разрывало ее изнутри.

– Никто… не поможет… – слезы полились сплошным потоком, она судорожно всхлипнула, – его больше нет… нет… зачем? Зачем теперь… всё?

Внезапно она замолчала, посмотрела Аверину за спину и, отпустив блузку, на миг закрыла лицо обеими руками. А когда опустила ладони, на Аверина смотрело прежнее лицо тридцатилетней женщины, без малейшего следа слез. Проигнорировав протянутую сыщиком руку, она поднялась и, слегка отодвинув его, зацокала каблуками и быстро удалилась. Аверин поднялся и оглянулся. Позади в нескольких шагах стоял Меньшов.

– Надо же… а наша железная леди не такая уж и железная, – заметил старый колдун.

– Что вы тут делаете? – с неожиданной даже для себя злостью поинтересовался Аверин. Кузя снизу возмущенно мявкнул.

– То же, что и вы. Хотел убедиться, что Наталье Андреевне не нужна помощь. Вы же не думаете, что только ваш див умеет читать по губам? А зрение у меня, слава богу, всё еще в полном порядке. – На его лице появилась легкая улыбка.

– Так, – Аверин медленно втянул в легкие воздух. – Может быть, хватит водить меня за нос? Не соблаговолите ли объяснить, что тут происходит?

Меньшов слегка развел руки в стороны:

– Да, вы правы. Думаю, вам следует знать. Но давайте вернемся в зал. Наталья Андреевна справится без нас.

– Хорошо.

Вернувшись за свой столик, Аверин налил себе в чашку остывающий уже чай и выпил его залпом. И холодно посмотрел на Меньшова, устроившегося напротив него.

– Говорите.

– Даже и не знаю, с чего начать, – произнес тот. – Видите ли, эта история случилась еще до войны, меня в Академии и близко не было. Господин Светлов был тогда проректором, а может, и вовсе деканом, а Наталья Андреевна как раз недавно закончила Академию и начала преподавать. И между ними вспыхнул роман. Причем настолько бурный, что Иван Григорьевич, совсем потеряв голову от чувств, разошелся с женой и отправил ее из дома в кампусе Академии в город, в их семейный особняк. А сам открыто позвал к себе жить молодую преподавательницу. Сплетен и кривотолков было море, но он не обращал внимания. Закономерный итог этой связи, а именно беременность его любовницы, наступил примерно через год их сожительства, и Иван Григорьевич, вне себя от радости, немедленно начал собирать бумаги на развод. Детей у них с женой не было, и, я думаю, Иван Григорьевич уже и смирился с этим, а тут такой подарок.

Но счастье было недолгим. Помните, я упоминал сегодня об этом ее проекте? Той технике, которая потом перекочевала в Хранилище?

Аверин уже начал догадываться о том, какой конец будет у этой истории.

Меньшов его догадку только подтвердил:

– Во время работы над заклинанием произошел несчастный случай, и бедная женщина потеряла ребенка, причем на очень позднем сроке. А вернувшись из больницы, Наталья Андреевна обнаружила, что ее вещи выставлены из особняка, в котором они жили, а Иван Григорьевич, не навестивший ее в больнице ни разу, вообще отказывается с ней говорить.

Когда ей наконец удалось добиться объяснений, оказалось, что Иван Григорьевич абсолютно уверен, что она поставила эксперимент на собственном ребенке, чем и убила его. Сколько она ни пыталась убедить возлюбленного, что произошел трагический несчастный случай, Иван Григорьевич был непреклонен. Он подал прошение ректору о том, чтобы признать технику запретной и прекратить дальнейшие исследования. Была собрана коллегия, на которой единогласно было решено, что место этому заклятию в Хранилище. С Натальей Андреевной Иван Григорьевич окончательно порвал, вернулся к жене, а через два года у них все-таки родился сын, отец Матвея.

Но время шло, и Иван Григорьевич постепенно начал относиться к бывшей возлюбленной спокойно и непредвзято. Став ректором, он ценил ее как специалиста, другим ее исследованиям никогда не препятствовал, ну и, как видите, даже назначил проректором. Их отношения значительно потеплели. Может быть, он всё же поверил ей, а может, просто за давностью лет. А шесть лет назад, уже после смерти супруги Ивана Григорьевича, они, можно сказать, снова сошлись. Наталья Андреевна ведь так и не вышла замуж.

– Что значит «можно сказать»?

– Наталья Андреевна не стала переезжать в особняк ректора, осталась в своем доме. Как вы знаете, дома проректоров находятся совсем рядом с ректорским. И почти каждый вечер она проводила с ним. Они гуляли вместе, она лечила его. Но никогда не оставалась на ночь.

– Откуда вы всё это знаете? – спросил Аверин и тут же сам и ответил на вопрос: – А, ну конечно, Диана.

– Именно, – Меньшов кивнул. – Я, знаете ли, очень неплохо умею ладить с дивами. Но, как вы понимаете, меня несколько удивило, насколько холодно и отстраненно Наталья Андреевна отреагировала на смерть того, кто был любовью всей ее жизни и о ком она так трогательно заботилась последние годы. Однако теперь, думаю, ее смело можно вычеркивать из списка подозреваемых.

Аверин нахмурился и посмотрел Меньшову прямо в глаза:

– Так вы сделали это нарочно? Специально подняли тему про ее проект. Чтобы напомнить ей? И посмотреть на реакцию?

Меньшов немного наклонился вперед:

– Находите это жестоким?

– Мне такие методы не нравятся, – отрезал Аверин. – Что еще вы ей сказали, когда я ушел?

– Ничего особенного. Я получил довольно резкую отповедь и совет не лезть в сферы, в которых ничего не понимаю. Я же в ответ просто посочувствовал ее утрате. Думаю, это и стало последней каплей.

Что же, Аверин был согласен с чародейкой. Он бы и сам посоветовал Меньшову не лезть не в свое дело, но понимал, что ничего этим не добьется.

– Гермес Аркадьевич, – примирительно произнес Меньшов, – у нас с вами… гхм… разные методы расследования. Вы изучаете факты и события. Я же опираюсь на поведение и реакцию людей. И делаю выводы, исходя из этого.

Аверин, не сводя взгляда с собеседника, налил себе еще чая и поднес чашку к губам.

– Скажите, Алексей Витальевич, зачем вы позвонили мне? Ведь вы сами хотите вести это дело, так? Кто вам мешал дождаться князя Булгакова и просто договориться с ним? Он занятой человек, оставил бы тут какого-нибудь своего сотрудника. Тот бы вам совершенно не мешал, лишь старательно выполняя роль мальчика на побегушках. Дело во Владимире, ведь так? Это он вам нужен?

Меньшов моргнул. И Аверин улыбнулся:

– Видите, я тоже умею провоцировать и делать выводы.

– Не сомневаюсь, – уголки губ Меньшова слегка приподнялись, – вы правы. Мне был нужен Владимир. А давайте поговорим начистоту? Несмотря на то что вам наверняка рассказал обо мне Владимир, вы ведь продолжаете подозревать меня?

– Начистоту? Что же, извольте. Вы не правы. Я не подозреваю вас. Я пока просто собираю факты и информацию. Но одно вам могу сказать точно – мне не нравится, что вы постоянно вмешиваетесь в расследование. Следите за мной, буквально прохода не даете. И конечно же, я вам совершенно не доверяю. И был бы весьма признателен, если бы вы позволили мне спокойно выполнять свою работу. Не важно, по какой причине вы меня пригласили. Но я здесь. И расследование убийства ректора Светлова веду я. Надеюсь, это достаточно честно?

Меньшов смерил его долгим внимательным взглядом.

– Гермес Аркадьевич, – негромко проговорил он, – вы знаете, мы с Иваном Григорьевичем были друзьями. Не самыми близкими, он, скорее, стал моим наставником: не так-то просто оказалось перейти с оперативной работы к преподаванию. Но, поверьте, мы дружили. Он мне доверял. И виновный в его гибели должен быть найден любой ценой. Но еще важнее – остановить того, кто пытается пробраться в Хранилище. Вы не представляете, какой это ящик Пандоры. А теперь поставьте себя на мое место. Вы смогли бы остаться в стороне и спокойно наблюдать? Князь Булгаков отбудет уже вечером, убедившись, что безопасности страны ничего не угрожает, а вы… может быть, завтра, может, послезавтра, но вернетесь к своим делам, а сюда пришлете какого-нибудь старшего следователя. Возможно, как раз за ним и отправился в Петербург Владимир. А я останусь здесь. Понимаете?

– Надо же… ничего от вас не скроешь. – Аверин повертел чашку. – Вы и за Владимиром следили?

Конечно, в словах проректора имелось рациональное зерно. Бо́льшую часть жизни этот человек посвятил сыскной работе, и в сложившейся ситуации не мог спокойно сидеть на месте, доверяя расследование другим. Тем более что и насчет отъезда Аверина он был прав. Кроме руководства делами Управления, с чем временно справлялся Леднев, буквально через пару дней Аверина ждала миссия государственной важности. И ее невозможно было поручить никакому заместителю.

– Я попросил Диану докладывать о том, когда Владимир покидает Академию. И она мне сразу сообщила. А вы? Зачем вы прибыли лично?

– Найти Сергея. И Инессу, – решил без уверток ответить Аверин. – И вы правы, времени у меня не так много. Я понимаю вас. Что вы предлагаете?

Очевидно, что Меньшов не зря затеял этот разговор. Он продолжал сверлить Аверина взглядом, чего-то ожидая.

– Я предлагаю совместную работу. Полный и честный обмен информацией, вы используете свои способы и навыки, я – свои. У вас Владимир, опытный следователь, и Кузя, по которому уже сейчас отлично видно, насколько далеко он пойдет. У меня Диана и ее подручные. Они не полицейские дивы, конечно, мыслить в рамках расследования они не умеют, но в плане слежки весьма поднаторели. И у нас с вами один враг. И это может быть кто угодно, от профессора-карьериста до спецслужб Соединенного Королевства.

Аверин выпил остатки чая.

– Я обещаю подумать, – не давая однозначного ответа, произнес он.

– А давайте так, – улыбнулся его собеседник. – Вы, как и планировали, придете сегодня вечером ко мне в гости. Я вам сыграю на фортепиано, распишем пульку под хороший чай или под коньячок. Диана найдет лучший, сам я не употребляю. Поговорим по душам? Я расскажу вам всё, что вы захотите узнать и что я сам считаю важным. А там и подумаете над моим предложением? А? Как вам?

– Ну хорошо, – согласился Аверин, – давайте так и сделаем. Во сколько вы освободитесь?

– Подходите к семи. Как раз ужин закончится. А теперь прошу простить меня, но я вас оставлю. Вернулась Наталья Андреевна, я должен попросить у нее прощения.