Глава 2

Жизнь постепенно входила в колею — я привыкала к школе, к новым коллегам, ни один из которых не догадывался, что скромная учительница истории искусств по фамилии Соколова на самом деле бежит от одной из самых влиятельных семей Москвы. Но привычный быт не спасал от главного страха молодой матери — страха за здоровье ребёнка, который настиг меня в полную силу одним особенно тяжёлым вечером.

Тогда Матвею было около десяти месяцев, и в тот день у него неожиданно поднялась высокая температура.

Началось всё безобидно — Матвей капризничал больше обычного за ужином, отказывался от еды, а к ночи его лоб пылал так, что я в панике металась по квартире, набирая номер единственного человека, на которого могла положиться в этом городе.

— Тридцать девять и восемь, — сказала я в трубку дрожащим голосом, едва Артём ответил. — Он весь горит, а я даже не знаю, к какому врачу здесь обращаться…

— Уже еду, — сказал он, и через пятнадцать минут его машина уже стояла у подъезда.

Мы провели ту ночь в приёмном покое детской больницы — Артём держал меня за руку, пока врач осматривал раскрасневшегося, обессиленного Матвея.

— Обычная детская инфекция, — сказал врач под утро, вручая мне список лекарств. — Ничего страшного, через пару дней будет как новый.

Я разрыдалась прямо в коридоре больницы — от облегчения, от усталости.

— Эй, — Артём осторожно обнял меня за плечи, — всё позади. Он поправится.

— Спасибо, что ты рядом, — прошептала я. — Не знаю, что бы я делала здесь без тебя. Иногда мне так хочется, чтобы рядом был кто-то ещё — набрать его номер. Тимура. Услышать его голос. Знать, что где-то есть человек, который так же переживает за нашего сына, как и я.

— Но ты не звонишь, — тихо сказал Артём — не вопрос, утверждение.

— Не звоню, — согласилась я. — Потому что каждый раз, когда я об этом думаю, вспоминаю ту улицу в Питере. И тогда решимость возвращается.

Артём молчал какое-то время.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я не был знаком с твоим мужем лично, и не мне судить о том, что между вами произошло. Но за тот год, что я тебя знаю, я ни разу не видел, чтобы ты говорила о нём с настоящей ненавистью. С болью — да. Но не с ненавистью. А это, Вероника, обычно что-то да значит.

Я не ответила, слишком измученная, чтобы анализировать собственные чувства в четыре утра в больничном коридоре. Но эти слова засели во мне глубоко.

* * *

Первый день рождения Матвея мы отмечали втроём — я, Артём и его новая знакомая, приятная девушка по имени Оля, с которой он тогда только начинал встречаться.

Я испекла торт по маминому рецепту — единственное, что связывало меня с прежней жизнью, — и мы пели «happy birthday» немного нестройно, а Матвей, весь перепачканный кремом, довольно улыбался, не понимая ещё, что где-то в Москве человек, чьи глаза он унаследовал, возможно, в этот самый момент тоже думал о нём, даже не зная о его существовании.

— За следующий год, — сказал Артём, поднимая бокал с соком, — пусть он будет спокойнее, чем этот.

Я улыбнулась и чокнулась с ним, хотя где-то глубоко внутри уже чувствовала, что спокойствие — это не совсем то, что ждёт меня впереди.