Глава 17

Прошло почти четыре месяца с момента нашей случайной встречи на приёме, прежде чем я почувствовала, что готова сделать следующий шаг. Тимур ни разу не поторопил меня, ни разу не позволил себе намёка на нетерпение.

Наш первый поцелуй за два с половиной года случился совершенно не так, как я себе это представляла — не в романтической обстановке, а на кухне, посреди буднего вечера, когда Тимур помогал мне мыть посуду после ужина. Он замер, спрашивая взглядом разрешения, и я, вместо ответа, сама сократила последние сантиметры между нами.

— Прости, — сказал он, отстранившись через несколько мгновений. — Я не должен был…

— Тимур, — сказала я, всё ещё держа его за отвороты рубашки, — заткнись уже, пожалуйста.

Он рассмеялся — впервые за долгое время искренне, всем телом, — и притянул меня обратно.

С того вечера мы стали чем-то большим, чем просто родители, вежливо сосуществующие ради ребёнка. Не сразу — постепенно, осторожно, будто заново учась доверять друг другу, — но неотвратимо. Мы начали проводить больше времени втроём: воскресные прогулки в парке, где Матвей гонял голубей с восторженным визгом, вечера с кубиками на полу гостиной, которые неизменно заканчивались тем, что Матвей с довольным кряхтением сносил ногой построенную Тимуром башню и требовал строить заново.

* * *

Тимур

За два дня до того вечера на веранде Тимур заехал к Максиму — за советом, в котором никогда прежде не признался бы, что нуждается.

— Хочу сделать ей предложение, — сказал он, без предисловий садясь в кресло в кабинете друга. — И боюсь облажаться.

Максим отложил документы, которые просматривал, и посмотрел на него с искренним удивлением, быстро сменившимся широкой улыбкой.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уж думал, ты собираешься ходить вокруг да около ещё лет пять. Что не так с планом?

— В прошлый раз я сделал предложение на крыше — просто, честно, от всего сердца, — сказал Тимур. — И это ничего не значило в итоге, потому что через три года я предал всё, что тогда пообещал. Боюсь, что бы я ни придумал теперь, это будет выглядеть фальшиво на фоне того, что случилось.

— Так не пытайся переплюнуть прошлый раз, — пожал плечами Максим. — Ты вообще спрашивал её, что ей сейчас нужно, а не как эффектнее обставить момент?

Тимур задумался.

— Она говорила, что ей не хватало простоты. Возможности быть собой, а не декорацией, — сказал он медленно.

— Ну вот тебе и ответ, — Максим развёл руками. — Не нужно ничего переплёвывать и ничего изобретать заново. Найди что-то настоящее. Простое кольцо, тихое место, честные слова. Поверь мне, женщины, прошедшие через то, через что прошла она, ценят искренность выше любой постановки.

— А если она откажет? — спросил Тимур тихо, впервые за весь разговор позволив себе прозвучать по-настоящему уязвимо. — Что, если для неё всё это — слишком рано, слишком опрометчиво?

— Тогда ты подождёшь ещё, — сказал Максим просто. — Столько, сколько понадобится. Ты уже ждал два года, Тимур. Ещё немного точно не убьёт.

— Когда ты успел стать экспертом по отношениям? — усмехнулся Тимур.

— Я не эксперт, — Максим покачал головой. — Просто наблюдатель со стороны, который два года смотрел, как мой самый упрямый друг медленно сходит с ума от тоски по одной-единственной женщине. Такое трудно не заметить.

Тимур ушёл от Максима в тот вечер с простым планом — никакой пышности, никакой публичности, только он, она и обещание больше никогда ничего не скрывать. Спустя два дня, сидя напротив Вероники на веранде их нового дома с простым кольцом в кармане, он был благодарен другу больше, чем когда-либо признавался вслух.

* * *

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказал Тимур однажды вечером, когда мы сидели на веранде нашего дома, глядя на вечерний сад. — Но обещаю, что приму любой ответ.

— Спрашивай, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я знаю, что технически мы уже давно не муж и жена, — сказал он, доставая из кармана небольшую бархатную коробочку — не ту роскошную, ослепительную, что он подарил мне три с половиной года назад, а простое, изящное кольцо. — Но я хочу спросить тебя снова. Без спешки, без подтекста, без тайных планов, спрятанных за поцелуями. Вероника, ты выйдешь за меня замуж во второй раз?

Я долго молчала, глядя на кольцо, на его лицо, полное надежды и одновременно страха перед отказом.

— При одном условии, — сказала я наконец.

— Любом, — сказал он немедленно.

— Никаких документов, подписанных под поцелуями, — сказала я с лёгкой, впервые за долгое время искренней улыбкой. — Отныне я читаю всё, что подписываю, от первой до последней буквы. И ты рассказываешь мне правду, какой бы неудобной она ни была.

— Обещаю, — сказал он, и в его глазах блеснули слёзы облегчения. — Всегда, до последней буквы.

— Тогда да, — сказала я тихо. — Я выйду за тебя замуж.

Он надел кольцо мне на палец руками, которые слегка дрожали, а затем притянул меня к себе и поцеловал — на этот раз долго, не торопясь, будто у нас было впереди всё время мира, а не украденные урывками вечера последних месяцев.

Из открытого окна детской донёсся сонный голос Матвея, разбуженного, видимо, звуком наших голосов:

— Мама? Папа?

Мы переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись — тем особенным, лёгким смехом двух людей, для которых после стольких лет боли жизнь наконец снова стала простой.

— Идём, посмотрим на него, — сказал Тимур, беря меня за руку.

Матвей, полусонный, сидел в кроватке, протягивая руки то к одному, то к другому из нас. Тимур взял его на руки, и малыш тут же уткнулся носом ему в шею, разглядывая заодно новое кольцо у меня на пальце с детским любопытством.

— Красиво, — важно заключил он, потрогав камень пальчиком, и, не найдя в нём ничего съедобного, немедленно потерял интерес и снова задремал у Тимура на плече.

Мы с Тимуром ещё долго стояли в дверях детской, наблюдая за спящим сыном, и я подумала, что вот оно — то самое чувство дома, которого мне так не хватало все эти два года. Не адрес, не стены, а именно это: двое людей и ребёнок между ними, и уверенность, что больше никто и ничто не сможет их разлучить.