Глава 16

Спустя пару недель после нашего свидания на крыше случилось то, чего я больше всего боялась, — момент, когда старая рана снова напомнила о себе с пугающей остротой.

Марина прислала мне ссылку на статью с фотографией: Тимур, выходящий поздно вечером из ресторана вместе с эффектной темноволосой женщиной, оба смеются, его рука лежит у неё на пояснице.

«Ты в курсе?» — было единственное, что написала Марина под ссылкой.

Я почувствовала, как земля на мгновение уходит из-под ног, будто вернувшись на два года назад, в тот самый момент, когда я впервые получила похожую фотографию на телефон. Руки задрожали, когда я набирала номер Тимура.

— Кто эта женщина? — спросила я без приветствия, едва он ответил.

— Какая женщина? — искренне удивился он.

Я скинула ему ссылку и прождала, казалось, целую вечность, пока на другом конце не раздался смех — не издевательский, а какой-то по-настоящему облегчённый.

— Вероника, это Светлана Реброва, — сказал он. — Глава инвестиционного фонда, с которым мы обсуждаем финансирование нового проекта. Мы поужинали с её мужем и ещё двумя партнёрами, если тебе интересно, — просто фотограф удачно поймал момент, когда я помогал ей надеть пальто. Хочешь, пришлю тебе полный список гостей того ужина и номер её мужа, чтобы он подтвердил?

— Не нужно, — сказала я быстро, но он, кажется, уже понял, что мне нужно нечто большее, чем просто словесные заверения.

— Я всё равно приеду, — сказал он. — Хочу, чтобы ты видела это своими глазами, а не просто верила мне на слово по телефону.

Я почувствовала, как краснею от стыда за собственную вспышку паники.

— Прости, — сказала я тихо. — Просто увидела фотографию и... сразу вспомнила ту, другую. С Алиной. И всё внутри как будто провалилось на два года назад.

— Не извиняйся, — перебил он мягко. — У тебя есть полное право реагировать так после всего, через что тебе пришлось пройти по моей вине. Я приеду через полчаса, если хочешь — покажу тебе переписку с организаторами ужина, все детали. Хочу, чтобы ты видела: мне нечего скрывать. Больше никогда.

* * *

Он действительно приехал — с распечаткой переписки, с номером мужа Светланы, с тем терпеливым спокойствием человека, готового доказывать свою честность снова и снова, сколько бы раз это ни понадобилось. Он разложил бумаги на кухонном столе методично, будто готовился к деловой презентации, а не к разговору с бывшей женой.

— Вот переписка с рестораном о бронировании столика на шестерых, — сказал он, указывая на первый лист. — Вот список гостей, который я отправлял своему помощнику заранее. А вот, — он протянул мне телефон, — номер Дмитрия, мужа Светланы. Можешь позвонить прямо сейчас, если хочешь.

— Тимур, — сказала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, — этого не нужно. Правда.

— Мне нужно, — сказал он твёрдо. — Не для тебя даже — для себя. Чтобы каждый раз, когда у тебя будет повод усомниться, ты знала: я готов на всё, лишь бы доказать, что заслуживаю твоего доверия заново.

— Знаешь, — сказала я, глядя на эту нелепую стопку бумаг на кухонном столе, — раньше меня бы это разозлило — ощущение, что мне нужно всё проверять. А сейчас я просто благодарна, что ты не разозлился в ответ на мою реакцию.

— Как я могу злиться на тебя за то, что ты боишься повторения того, что я сам с тобой сделал? — сказал он тихо. — Это я должен доказывать тебе снова и снова, что изменился. Столько, сколько потребуется. Хоть каждый день, хоть годами.

— Надеюсь, до годами не дойдёт, — сказала я, наконец позволив себе улыбнуться.

— Я тоже надеюсь, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение пополам с надеждой.

* * *

Родители позвонили мне спустя пару недель после того, как весть о моём возвращении в Москву разлетелась по общим знакомым — вряд ли это было совпадением, что звонок последовал сразу после того, как кто-то, видимо, упомянул при них имя Тимура.

— Ника, доченька, — голос мамы звучал непривычно ласково, — мы так соскучились. И потом, у нас же есть внук, а мы его даже не видели ни разу! Может, заедешь к нам с малышом?

Я долго колебалась, прежде чем согласиться — что-то внутри меня подсказывало, что дело тут не только во внуке, — но всё же решила дать им шанс.

Встреча началась вполне тепло: мама охала над Матвеем, отец даже неуклюже покачал его на коленях, восхищаясь, какой он «богатырь», и на мгновение я позволила себе поверить, что, может быть, эта часть моей жизни тоже способна измениться к лучшему.

— Ты совсем не звонила эти два года, — сказала мама с укором, разливая чай. — Мы же с ума сходили от беспокойства, Ника. Хоть бы весточку прислала.

— Я оставила вам записку перед отъездом, — сказала я осторожно, чувствуя, как старая обида уже начинает подниматься на поверхность. — И вы прекрасно знали, что я жива — Марина наверняка передавала вам, что со мной всё в порядке.

— Это разве то же самое, что слышать твой собственный голос? — мама покачала головой с видом оскорблённой добродетели.

Я промолчала, решив не портить разговор с самого начала, хотя внутренний голос уже настойчиво нашёптывал, что добром это не кончится.

Но уже через полчаса, за чаем, отец прочистил горло и произнёс ту самую фразу, которую я так боялась услышать:

— Ника, раз уж вы с Тимуром снова вместе, может, поговоришь с ним? У нас опять небольшие трудности с деньгами, а он ведь никогда не отказывал…

Что-то во мне похолодело.

— Мы не снова вместе, — сказала я тихо. — Мы просто пытаемся понять, возможно ли это. И даже если бы были — нет, папа. Больше нет.

— Почему нет? — отец нахмурился, будто мой ответ был капризом, а не принципиальной позицией. — Он же миллиардер, Вероника. Для него эта сумма — тьфу, пыль. А для нас с матерью — вопрос выживания.

— Вопрос выживания у вас возникает каждый раз, когда очередной «перспективный проект» отца прогорает, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать от с трудом сдерживаемого гнева. — Сколько раз я уже это слышала за свою жизнь? Десять? Двадцать?

— Ника, — начала мама, — не будь такой жестокой с родным отцом…

— Нет, — повторила я твёрже, чувствуя, как во мне поднимается вся застарелая обида. — Вы ни разу за эти два года не спросили, жива ли я, не нужна ли мне помощь, пока я одна, беременная, скрывалась в чужом городе.

Ни одного звонка, ни одного сообщения через Марину с вопросом, как у меня дела, всё ли хорошо с ребёнком. А теперь, когда узнали, что у меня, возможно, снова есть доступ к деньгам Важновых, вдруг соскучились по внуку?

Родители переглянулись, и в этом взгляде было красноречивее любых слов.

— Ты несправедлива, — попытался возразить отец, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Вы больше никогда ничего не получите ни от меня, ни от Тимура, — сказала я, вставая и забирая Матвея на руки. — Если захотите видеться с внуком — искренне, без всяких условий, без единого упоминания денег, — я подумаю. Но денег больше не будет. Никогда.

Я ушла, не дожидаясь ответа, и впервые за долгое время почувствовала не вину за собственную резкость, а облегчение — будто наконец захлопнула дверь, которую следовало закрыть уже очень давно.

* * *

Тимур, которому я рассказала об этом разговоре тем же вечером, выслушал молча, а потом взял меня за руку.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку, — сказал он. — В следующий раз, если решишь встретиться с ними, возьми меня с собой. Не потому что тебе нужна защита — ты прекрасно справилась сама, — а потому что я хочу быть рядом, когда тебе трудно. Во всём. Даже в том, что касается твоей семьи, а не только моей.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как что-то тёплое разливается внутри при этих словах. — Знаешь, забавно: я всю жизнь боялась разочаровать родителей, боялась их гнева, если откажу им. А оказалось, что самое освобождающее чувство в мире — это просто сказать «нет» и не оглядываться.

— Ты никому больше ничего не должна доказывать, — сказал Тимур. — Ни им, ни моей матери, ни всей Москве. Только себе и Матвею.