Глава 19

Тайсон

Сижу на скамейке у ее подъезда, играюсь с зажигалкой. В куртке нашел. Понятия не имею, откуда она у меня, но сейчас очень кстати. Гадаю, выйдет или нет. Догадается, от кого подарок? По мне, все должно быть очевидно. Записка, коробка с бабочками. Но это моя логика, мужская, а у девчонок все обходными путями и обычно не туда.

Я даже повел себя хорошо. Заглянул в душевую исключительно, чтобы убедиться в том, что там Юлька, а то оставил бы интимное послание и бегало бы потом за мной непонятно что. А я не хочу больше такого. Дайте мне Юльку, и я буду счастлив.

Задница у меня уже отмерзла тут сидеть. Встаю, топчусь у подъезда. Не выйдет, наверное. Наверняка подумала, что смазливый чудит.

В подъезде хлопает дверь. Замираю, слушая шаги.

— Зайди, я после душа, — шепчет выглянувшая на улицу Юлька.

Какая чистоплотная у меня девочка. После тренировки в душ, дома снова в душ. Муррр…

Самсонова нырнула в квартиру. Машет мне из прихожей. Торопливо захожу в ее очень маленькое жилье. Офигеть. У меня комната больше, чем тут вся площадь вместе с сортиром.

— Иди сюда, упрямый, — зовет из кухни.

Разуваюсь, прохожу и привычно растекаюсь желейкой. Колени перестают слушаться, мозг невнятной субстанцией барахтается в черепной коробке, а сердце шарашит все сто сорок ударов в минуту. И плевать мне сейчас на ее длинные, подкаченные ноги, на короткий халат, едва запахнутый на груди, и на мокрые пряди светлых волос, которые в таком небрежном виде кажутся мне еще сексуальнее. На ее пальцах сидит моя бабочка. Вторая вспорхнула и приземлилась на плечо. Играет своими разноцветными крыльями с необычным узором из темных линий.

Юлька очень нежная сейчас и так искренне улыбается. Я попал туда, куда нужно. Ура! Чертова броня Самсоновой дрогнула.

— Все рассмотрел? — улыбается, пряча от меня румянец на щеках.

Такая девочка. Вот совсем девочка — девочка как раз на свои восемнадцать. Вау!

— Только бабочку.

Скептически на меня смотрит.

— Клянусь. Я заходил не с целью посмотреть на тебя голую. Мне же не четырнадцать.

— Оу! А что, в четырнадцать ты подсматривал за девочками в душе? — подначивает она.

— Не-е-е, — морщусь. — Я тогда у отца журналы тырил. Там были девочки поинтереснее. А потом в сети их нашел, когда огреб от него за это дело.

— Капец, — смеется Самсонова.

— А чем ты увлекалась в четырнадцать? — решаю воспользоваться моментом и узнать о ней немного больше.

— Спортом, — пожимает плечами.

— Это не считается, — качаю головой. — Спорт для нас профессия. Ну, давай же, Юлька. Смелее. Все равно никому не скажу. Я жадный до чертиков.

Она отворачивается к окну, все также удерживая бабочку на своих тонких пальцах. Делаю несколько шагов к ней, оказываясь за спиной. Как голодный зверь, затягиваюсь ее запахом. Я его чувствую даже через цитрусовый гель для душа. Именно ее. Настоящий. Очень вкусная девочка. У меня включаются все инстинкты и хотелки разом. Тело тянет и сводит. Еще шаг и я упрусь в нее своим стояком, а портить момент не хочется. Заставляю себя стоять на месте и дышать ею, пока можно.

— У нас в интернате был старый сторож…

Стоп! Что? Интернат? Серьёзно?!

Мать твою. Вот я дебил! Куда лез со своими вопросами про родителей? Бестактный идиот! Зато все стало отлично складываться в целую картинку.

— У этого сторожа погиб сын. — продолжает она. — Совсем мальчишкой разбился на мотоцикле. Он очень переживал. Болеть стал часто. Никого у него в жизни на тот момент не осталось. Только мы, интернатовские подростки. Малышня называла его дедушкой, а я иногда ходила в его каморку прямо на территории интерната, чтобы послушать о его жизни. Так вот после гибели сына, остался искореженный мотоцикл. В свободное от основной работы время сторож его чинил. Буквально по запчастям собирал несколько месяцев. Я смотрела и не понимала, зачем? Ведь на нем погиб его ребенок. Но вместе с тем эта техника меня завораживала. Он тогда сказал, что у него рука не поднялась выбросить мотоцикл. Техника не виновата, у нее нет ни мышления, ни способности управлять собой без водителя. Чтобы техника служила долго, с ней надо уметь обращаться. И мне так захотелось. Воспитатели ругались, наказывали, а я бегала к нему и училась обращаться с этой техникой. Он научил меня водить байк, немного его ремонтировать. А потом сторож исчез. Уже позже я узнала, что он умер прямо там же, в своей каморке. Мне достался его мотоцикл. Воспитатели хотели забрать и продать, но крупицы совести в них все же были. «Дед» оставил записку, в которой без всяких нотариусов, очень по-человечески просил оставить байк мне. Вот такое у меня было увлечение в четырнадцать.

— А сейчас где этот байк?

— Стоит, наверное, в той коморке, — ее голос вздрагивает, словно сейчас моя красота заплачет. — Или продали. После выпуска мне некуда было его забрать. К этой квартире гараж не прилагается.

— Какая ты у меня все же необычная девочка…

Делаю последний шаг к ней, окутывая теперь своим запахом и своим теплом.

— У тебя? — смеется, вздрагивая, почувствовав мои пальцы на своем предплечье.

Веду ими вверх до края тонкого рукава халата, спускаюсь обратно до запястья.

— У меня. Я тебе сразу сказал, — целую в плечо через шелковистую ткань.

Юлька снова вздрагивает, будто боится моих прикосновений. Я стараюсь быть очень аккуратным, чтобы не спугнуть ее и не разрушить столь хрупкий момент близости.

— У меня есть друг, — касаюсь губами кромки ее ушка, выглядывающего сквозь пряди волос, — лучший друг. Кирилл. Он профессиональный мотогонщик. Я знаком с владельцем мотоклуба, в котором состоит Толмачев. Когда начнется сезон, могу отвезти тебя туда и познакомить с ними. Думаю, получится еще и покататься.

— Ты тоже водишь байк? — удивляется.

Ее голос бархатом окутывает мое сознание. Легкая, только что появившаяся хрипотца, попадает в самое сердце.

— Да. У меня нет машины, но есть мотоцикл, — признаюсь ей. — Я не гонщик, как Кит, не умею, но покататься с ним по ночному городу или на пустой трассе всегда в кайф.

— И папа разрешает? — хихикает язва.

— Если я не косячу, можно договориться.

Теперь зубами прикусываю ее ушко. Юлька шипит и рвано выдыхает. У нас такой экзотический секс сейчас происходит. На уровне энергетики. Наши ауры уже трахаются, а мы все еще дышим, но уже довольно тяжело. А я ее даже не трогаю толком. Просто стою, глажу руку и играюсь с ушком.

— Не косяч, — смеется она, дергая головой. Волосы падают с плеча за спину, открывая для меня тонкую шею.

Приглашение? Давай попробуем вот так… Мои пальцы с руки перемещаются на шею. Медленно поглаживаю, наблюдая за мурашками, разбегающимися из-под пальцев.

— Ты совсем не знаешь, что такое личные границы? — урчит она.

— Я их обычно взламываю. Но очень аккуратно и только когда чувствую, что мне позволяют.

Убираю руку и касаюсь светлой кожи губами. Прокладываю дорожку до уха, касаюсь мочки языком.

— Тормози, — она резко приходит в себя.

— Как? — разворачиваю ее к себе и впиваюсь в губы.

Чертовски вкусные, самые любимые, мягкие, податливые губы. Они так охрененно сладко ощущаются у меня во рту. По телу кипятком тянется возбуждение. Юлька отвечает. Кончик ее языка игриво проходится по моим губам.

Бля, как же хорошо. Как же я хочу ее!

Ладонь сжимается на талии, пальцы впиваются в кожу под халатом, уже почти съехавшем с таких желанных полушарий груди. Ее пальцы проходятся по моим волосам, роняют на лоб длинную челку и уходят на затылок, поглаживая коротко стриженный «ёжик».

— Какая же ты сволочь, Салахов, — хнычет Самсонова, делая вдох и глядя мне в глаза. — Наглая, похотливая сволочь! — обнимает меня за шею, прижимается плотнее, и сама целует меня. Очень глубоко, очень жадно.

Отдаюсь ей. Впускаю в рот ее острый язычок. Он трогает мой, толкает его, ласкает, облизывает губы, проходится по зубам. Ее острые зубы смыкаются на моей недавно зажившей губе.

— Аррр… — сжимаю в кулак волосы на ее затылке и начинаю откровенно трахать ее рот языком.

Никогда я еще ни с кем так не целовался. У меня все горит внутри. Каждая мышца, каждая клетка. В паху ломит и кажется, яйца сейчас взорвутся.

Мы дикие и голодные. Облизываем друг друга, кусаем, сжимаем. Сминаю ладонями ее ягодицы, вдавливаю в свой пах и делаю несколько толчков.

— Ссука… — хриплю, закатывая глаза от удовольствия.

— Озабоченный, — так же хрипло смеется Самсонова.

— Голодный, пиздец! Говорю же, никого нет кроме тебя. А дрочить по утрам на твои фотки — не айс, детка. Я хочу тебя. Только тебя! Будет вкусно и сладко, я обещаю.

— Торопишься, упрямый мальчик, — а сама дышит тяжело и глаза закатывает, пока я ласкаю ее шею, оставляя на ней влажные поцелуи. — Остановись. Тай, стой! — упирается в меня руками.

Так сложно. Мало. Мне мало, черт побери! Меня реально сейчас разорвет!

— Почему? — жалобно смотрю в ее голубые глаза.

— Я пока не готова к таким, — выделяет последнее слово, — отношениям.

— Со мной или вообще? — вожу костяшками пальцев по ее щеке. Очень сложно сразу остановиться. Просто взять и перестать касаться.

— С тобой, в частности. Если ты сейчас остановишься, я пойду с тобой на квест. Давай попробуем так. Маленькими шагами. Ты на такое способен?

— Сложно. Я привык иначе… Давай попробуем. Но я хочу еще тебя целовать. Это мне можно?

— На сегодня хватит. Тебе лучше уйти. Мы оба знаем, что случится уже через пару минут, но дальше, Тай, тогда уже ничего не будет. Мне нужен парень, который умеет уважать мое «нет». Ты умеешь?

— Да, — поднимаю ее руку за запястье, целую пальцы.

Прямо на светлую макушку Юльки садится бабочка. Выглядит очень мило.

— Не двигайся. Совсем!

Бегу в прихожую, вытаскиваю из кармана куртки мобильник, быстро открываю камеру и делаю несколько снимков.

— Это в мой личный архив, — разворачиваю к ней и показываю, какая она сейчас открытая и красивая.

— Ты будешь на это… кхм… — смешно краснеет, решая не называть вещи своими именами.

— А что делать? — улыбаюсь шире. — Ты мне выбора не оставляешь, Самсонова. Но твое «нет» я слышу. Чаем угостишь?

Отрицательно качает головой, кусая губы.

— Жадина? — смеюсь я.

— Уезжай, Тайсон. На сегодня с нас точно хватит.

— Ты моя теперь? — целую ее в нос.

— Я еще не решила. Посмотрим на твое поведение.

— Хнык, — делаю скорбную морду. — Поехал тогда, — низко опустив голову и плечи, грустно и медленно шаркаю в прихожую.

Слышу ее смех у себя за спиной и тихое:

— Все-таки сволочь!