Глава 21

Егор Сколько прошло дней с тех пор, как мы похоронили Искорку? Я не знаю. Может, неделю, может, месяц. Время потеряло значение. Оно стало чуждым, ненужным понятием, которое больше ничего не значит для меня. Я сижу в нашей спальне – в нашей общей крепости – и не могу сделать даже шаг за её пределы. Когда наших малышей привезли из больницы, я к ним не приходил. Вместо того чтобы подойти, взять их на руки, я сжался в комок на нашей постели. Они мои дети, моя кровь, но… я не могу. Не могу посмотреть в их глаза. Мне страшно. Да, я трус. Но этот страх… он больше меня. Это страх не перед детьми, не перед их маленькими, беззащитными лицами. Это страх перед тем, что в них я увижу её. Её мягкую улыбку, её взгляд, полный жизни, её тепло, которого теперь нет. Потому что её больше нет. И эта мысль – как нож, который не просто ранит, а режет так глубоко, что внутри остаётся только холод. Боль. Она не стихает ни на мгновение. Каждая секунда приносит новый виток мучений. Искорка была моим маяком. Её свет освещал самые тёмные углы моей души, делал жизнь осмысленной, полной. Теперь этого света нет. Мир стал мрачным и бессмысленным. Я тону. Тону в темноте, которая обволакивает меня со всех сторон. Это не просто тьма – это что-то холодное, вязкое, как вода, которая заполняет лёгкие и не даёт дышать. Это одиночество, которое кричит в тишине, но никто не отвечает. Теперь я лишь часть этой тишины. Один из тех, кто тонет. Я встал на свои ватные ноги, и весь мир словно перевернулся. Я чувствую, как внутри меня всё горит – это не боль, это что-то намного большее. Я начинаю раскидывать всё вокруг, не в силах остановиться. Крики вырываются из груди, и каждый из них звучит как отчаянный зов. Мне очень плохо. Словно всё тело наполнено ледяной тяжестью, а в душе – пустота, которая пожирает меня. Боже, забери меня к ней. Я не могу жить в этом кошмаре, в этом аду, где нет её. Почему я остался один? Почему она ушла? Что я сделал? Я не заслуживал этого, мы не заслуживали этого. Почему ты забрал мою Искорку? Она была моим светом, моей жизнью. И теперь её нет, и я, как потерянная душа, блуждаю в этом мире, где всё стало чужим и холодным. Почему, Вселенная? Почему ты так жестока со мной? Почему ты отняла всё, что имело значение? Я падаю на пол, без сил, и остаюсь там, не двигаясь. Всё вокруг становится тусклым, как если бы мир закрылся для меня. Слёзы катятся по щекам, но мне всё равно. Вы скажите: «Соберись, мужик! Ты же мужик, а мужики не плачут», – звучит, как злая шутка. Да пошли вы все нахрен! У меня умерла часть души, ясно вам?! Всё, что я знал и что любил, ушло, и больше нет ничего. И это не что-то, что я могу просто пережить и забыть. Я тянусь к бутылке, схватываю её как утопающий, отчаиваясь. Заливаю в себя этот яд, жгучий и обжигающий, но он не спасает. Он только усиливает боль, проникает в меня и разрывает на части, но пусть будет так, чем просто страдать в тишине, не зная, как с этим жить. Я жгу горло, но горе ещё сильнее, и я свертываюсь в позу эмбриона, будто пытаюсь вернуть себя к тому времени, когда было проще. Я медленно моргаю, взгляд падает на игрушку Искорки. Моя рука тянется, чтобы её взять, но что-то меня сдерживает. Она была живой… а теперь только пустота. Вижу на полу разбитую фотографию, на которой мы с Искоркой. Мы оба улыбаемся, а сейчас её улыбка – как нож в сердце. Я поднимаю её, но стекло режет мою ладонь, кровь капает на картинку, но я не могу остановиться. Я прижимаю её к себе, целую, словно пытаясь вернуть её обратно, но всё, что я получаю – это ещё больше боли. Я плачу, словно ребёнок, теряю всякую гордость. Всё, что осталось, это её фото, которое теперь я прижимаю к своему сердцу. Я не замечаю, как меня накрывает сон. Все вокруг темнеет, и я погружаюсь в бездну, но вместо темноты появляется свет. Я вижу Искорку. Она сидит на берегу озера, на причале, болтает ногами, наслаждается тишиной. Я подхожу ближе и сажусь сзади неё. Обнимаю её, утыкаюсь в её затылок носом, вдыхаю её карамельный запах, который всегда был для меня уютом, домом. Она хихикает, тихо хлопает по пирсу, приглашая меня сесть рядом. – Блонди, садись и расскажи, как прошёл твой день. Я сажусь рядом, но не могу оторвать взгляда от её янтарных глаз, которые всегда были для меня источником света. Я забываю о словах, я просто впитываю её образ, её тепло, её нежность. Всё, что осталось от неё, – это этот момент. – Искорка, мне плохо… Очень плохо. – я роняю голову, чтобы она не увидела, как на щеках собираются слёзы. Но она, как всегда, чувствует меня. Она обхватывает мои щеки своими мягкими руками, так тепло, как всегда. – Блонди, любимый, ты должен жить. Наши дети нуждаются в тебе. Тебе нужно взять себя в руки, ты сильнее, чем ты думаешь. Всё будет хорошо. Ты сможешь. Я верю в тебя. – Она наклоняется и оставляет свой нежный поцелуй на моих губах, так тепло и спокойно. – А я буду сидеть тут и смотреть за вами, чтобы вы не тонули. Я пытаюсь ответить, но слова не выходят. Всё, что я могу, – это просто сидеть рядом с ней, ощущая её присутствие, её поддержку. – А сейчас пошли поплаваем. – Она встаёт, раздевается, и я, как заворожённый, не могу оторвать от неё глаз. Она прыгает в воду, легко и грациозно, как всегда. Я вижу её, как она выныривает, и протягивает мне руку. Она не отпускает меня, не даёт мне уйти, она ждёт. Я, в полном ступоре, слежу за её движениями, но потом инстинктивно встаю и, не раздумывая, спускаюсь к ней. Беру её за руку, ощущаю её ладонь – такая родная и теплая. Я целую её в последний раз, будто это мой прощальный поцелуй. Но тут она исчезает, растворяется в воде, как если бы её и не было. Я резко просыпаюсь. Мое тело обвивает холодный пот. Горло пересохло, глаза опухли от слёз, но внутри я чувствую что-то странное – как будто я только что пережил нечто реальное. Всё вокруг мне кажется чужим, но фотография, которую я держу в руках, становится тяжёлой, как камень. Я ощущаю её так, как когда-то ощущал её руку в своей, как родную, как живую. Вдыхаю воздух, он кажется слишком тяжёлым, как будто мне не хватает силы, чтобы дышать. Я сжимаю фотографию, и, наконец, хриплым голосом говорю: – Я сделаю это. Ради тебя. Ради наших детей. Я встаю с пола, кидаю фотографию на кровать, не замечая, как её угол рвёт сердце. Я иду в душ, мне нужно хоть немного прийти в себя, хоть на секунду почувствовать себя живым. Вода стекает по мне, горячая, но она не греет, не смягчает. Я стою, сжимаю кулаки, пытаюсь думать о чём-то другом, но мысли всё равно возвращаются к ней. К Искорке. И к тому, что я теперь один. После душа накидываю на себя серые спортивки, чёрную футболку. Не хочу одеваться. Не хочу ничего. Иду босыми ногами на кухню, стараясь хоть как-то сжать себя, сдержаться. Но в этот момент я слышу голоса. Что за чёрт? Останавливаюсь за углом, прислушиваюсь. Чёрт. Я выхожу, и передо мной стоят Мел, Артём и Олег. – Какого хрена вы ошиваетесь в моём доме? – я выплёвываю эти слова, даже не пытаясь скрыть гнев. Открываю холодильник, чтобы хоть что-то съесть. Сколько дней я не ел? Может, неделю или больше? – Серьёзно, мужик? Ты наконец-то вспомнил, что нужно не только горючее в себя вливать, но и пищу, да? – Артём говорит это серьёзно, но Мел тут же шикает на него, молча поглаживая его по руке. – Егорушка, садись, я тебе картошку со свининой приготовила, разогрею сейчас, – говорит она, стараясь быть тёплой, но я не могу воспринимать её слова как что-то важное. Я стою, молчу. Только смотрю на них. Но не могу держать это в себе, не могу. – Так вы не ответили. Какого хрена вы тут забыли все? – я всё же сажусь за стол, не смотря в их глаза. Моё тело дрожит, но я не показываю этого. Мел пытается что-то сказать, но я не слушаю. Мне не нужно их сочувствие, их пустые попытки меня успокоить. – Егорушка, – говорит Мел, её голос мягкий, почти нежный, но я не хочу слышать этого. – Покушай, а потом поговорим. Я не могу больше терпеть. Вижу её глаза, её заботу, но всё это кажется таким пустым, таким далёким. – Я задал вам вопрос! – кричу я, с силой бью кулаком по столу. Тарелка с картошкой подпрыгивает и едва не падает. Но мне не важно, что с тарелкой. Мне не важно, что будет с этим домом, с этим столом, с этим миром. – Мужик, ты хоть помнишь, сколько дней прошло с тех пор, как мы похоронили её? – он смотрит на меня, как на идиота. Я пытаюсь ответить, пытаюсь хоть что-то вспомнить, но в голове темно, как в той пустоте, в которой я утопаю каждый день. Но не выходит. – Нет? – ухмыляется он, растягивая слова. Он разваливается на стуле напротив меня, не обращая внимания на то, что я почти теряю контроль. – Две недели, мужик. Две недели. И тебе не страшно, что с твоими детьми? Ты хоть думал, кто с ними? Ты вообще о них думаешь? Каждое слово его как нож в сердце. Я слышу, как он кричит, но внутри меня пустота. Я смотрю в глаза Мел, в глаза Артёма, но мне не важно. Я не могу думать о том, что важно. Я не могу сосредоточиться. Всё, что я хочу – это снова почувствовать её рядом, чтобы она говорила мне, что всё будет хорошо. Но её нет. И нет ничего, что могло бы вернуть меня в этот мир. – Хватит орать, мужики! – резко говорит Олег, прерывая этот поток слов, который мне невыносимо трудно слышать. – Мальчики, вы что кричите? Я только детей уложила, – доходит до меня голос Ларисы Аркадьевны, и я поворачиваю голову. Она стоит на пороге, как всегда, сдержанная и уверенная в себе. Но для меня её слова – не больше, чем эхо в пустом пространстве. Я смотрю на неё и чувствую, как меня охватывает эта странная, холодная зависть. В ней – сила. Стальные нервы. Она держится лучше меня, словно всё, что произошло, не коснулось её. На ней – идеальная одежда, макияж без малейших следов усталости. А я – совершенно другой. Помятый, с перегаром и с пустотой в глазах, которая, наверное, выдает моё внутреннее состояние больше, чем любое внешнее отражение. Лариса Аркадьевна не обращает внимания на моё состояние, она остаётся собранной. – Егорушка, наконец-то ты спустился, – её голос теперь звучит мягко, как бы пытаясь вернуть меня в реальность, в этот мир, где я больше не могу находить место себе. – Давай кушай, приходи в себя, а через пару часов, когда детки проснутся, пойдём познакомимся с ними. Тот самый момент. Я должен встретиться с ними, с моими детьми, но я не готов. Я не готов быть тем, кем они думают, что я должен быть. Я должен быть отцом, а я… я даже не знаю, кто я сейчас. ***Пока я прихожу в себя и вливаю в себя уже, наверное, пятую чашку кофе, мы с Артёмом разговариваем. Он что-то рассказывает, делится своими мыслями, а я киваю, хотя толком не улавливаю смысла. Олег уже уехал – отправился помогать Маше в галерею. Что странно, так это то, что я могу спокойно сидеть рядом с Артёмом. Его голос больше не раздражает, как будто он стал другим, или, может, это я что-то внутри себя отпустил. И вдруг слышу шаги. Тихие, размеренные. Поворачиваю голову и вижу Ларису Аркадьевну и Мел. Они идут, аккуратно держа на руках… моих детей. Моё сердце замирает. Оно как будто остановилось на долю секунды, а потом ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Они проходят в гостиную и садятся на диван. А я, будто ведомый чем-то, что сильнее меня, встаю и плетусь за ними. Медленно, словно в тумане. Сажусь на кофейный стол, напротив. Ставлю локти на колени, а ладонями закрываю лицо, как будто пытаюсь спрятаться или собраться с мыслями. Смотрю на Арию, свою дочь. Мою маленькую девочку. И что-то меняется внутри меня, что-то необъяснимое. Её глаза. Невероятный цвет радужки – двойной, переливающийся. Это что, мне кажется? Или действительно? Мой взгляд перетекает к Матвею. У сына точно такие же глаза. Этот странный, уникальный узор, словно осколки света в глубине. Я хмурю брови, не понимая. Что это? Это нормально? С ними что-то не так? – Это секторная, частичная гетерохромия, – объясняет Мел, словно читая мои мысли. Её голос мягкий, успокаивающий. – С ними всё хорошо. Мы проверили. Никаких проблем, Егор. Просто это их особенность. – Я могу подержать их? – мой голос дрожит. Неуверенность в нём режет слух. – Егорушка, это твои дети, – усмехается Лариса Аркадьевна. Её улыбка немного расслабляет меня. Она встаёт и, аккуратно подойдя, передаёт мне Арию. Я принимаю её в свои руки, почти не дыша, боясь, что сделаю что-то не так. Она такая крохотная, такая теплая… Это ощущение пробивает до самого сердца. Мел плавным движением кладет Матвея на мою другую руку. Я смотрю вниз и понимаю, что разрываюсь. Внутри меня бушует шторм, одновременно острый и обволакивающий. Они оба смотрят на меня, маленькие, такие беспомощные, такие родные. Их крохотные губки причмокивают, словно они пытаются что-то сказать, какой-то свой младенческий язык, понятный только им. И вот они передо мной. Арию я держу в одной руке, Матвея – в другой. Я даже боюсь пошевелиться, боюсь нарушить это хрупкое равновесие. Но не могу отвести взгляд от их глаз. Эти глаза… Их радужка уникальна, как и всё в них. Смесь голубого и янтарного, словно рассвет, отражающийся в прозрачной воде. Я чувствую, как этот взгляд проникает внутрь меня. Он пробивает грудную клетку и берёт за сердце, будто мягкими детскими пальцами пытается его удержать, не дать ему разбиться снова. Это их особенность. Их невероятная, неповторимая особенность. И она разрывает меня. Разрывает болью, которую я не могу удержать, и одновременно зашивает невидимые раны где-то глубоко внутри. Эти глаза – Искорка в них, её частичка. Они уникальны, как она. Как они. Смотрю на них и понимаю, что, как бы мне ни было больно, я должен быть здесь. Ради них. Ради неё. Я поднимаю глаза, и взгляд цепляется за лица Мел и Ларисы Аркадьевны. Они стоят напротив, обе обхватили себя руками, словно пытаясь удержать накатывающие эмоции, но это бесполезно. Их глаза блестят, и по щекам бегут бесшумные слёзы. Они не говорят ни слова, но в их взгляде столько тепла, столько любви, что я вдруг ощущаю, как что-то внутри меня мягко ломается. На моём лице медленно расползается улыбка – настоящая, тёплая, такая давно забытая. И вместе с этой улыбкой начинают навертываться слёзы. Только теперь это не слёзы отчаяния или боли. Это что-то другое. Смотрю на них, на своих детей, ощущаю их тепло, их вес в своих руках, и понимаю: я нашёл её. Она здесь. Искорка не ушла. Она будет жить в их глазах, в их смехе, в каждом взмахе крошечных ручек. Я закрываю глаза, но перед собой всё равно вижу её. Её янтарный взгляд, её улыбку, её свет. – Ты будешь жить в них, Искорка, – шепчу я едва слышно. – Я обещаю.