Глава 20

Кира Прошло три месяца с нашей свадьбы, и за это время моя жизнь стала напоминать кружево из новых впечатлений, знакомств и возможностей. Одной из таких стала студия звукозаписи, которую мне предоставила Амалия Эдуардовна. Она не только выделила место, но и организовала мне занятия с профессиональным преподавателем вокала. Да, Блонди это явно не по душе. Я вижу, как он сдерживает свои эмоции, когда речь заходит о моей попытке наладить отношения с его мамой и дедом. Он предпочёл бы, чтобы я держалась от них подальше, но понимает, почему я это делаю. Мы теперь одна семья. Пусть названная, пусть порой сложная, но всё же семья. Я чувствую, что это важно не только для меня, но и для нашего будущего. Я хочу, чтобы у наших детей была возможность знать всех своих родственников – с обеих сторон. Чтобы у них были примеры разных характеров, разных жизненных взглядов. Мне хочется, чтобы они выросли с чувством, что их окружает любовь и поддержка, даже если она иногда кажется суровой. Иногда я ловлю себя на мысли, что строить мост с Амалией Эдуардовной и её отцом – это как разгадывать сложную головоломку. Они холодны, порой излишне формальны, но в них всё равно есть тепло, скрытое за этим фасадом. Особенно это видно в редких моментах, когда её лицо озаряется лёгкой улыбкой, или, когда в глазах деда мелькает гордость, пусть он и не скажет об этом вслух. Блонди, конечно, ворчит, шутит, называет это «моей миссией по перевоспитанию царской семьи». Но в глубине души я знаю, что он меня поддерживает, потому что понимает – я делаю это ради нас, ради нашего будущего, ради того, чтобы наши дети росли в гармонии, а не на руинах старых обид. ***Возвращаюсь домой, обессиленная и опустошённая. Внутри странное ощущение – не грусть, но какая-то тихая меланхолия, как будто часть меня осталась за дверью. Блонди сегодня на ночном дежурстве, и эта мысль только усиливает мою усталость. Дом будет пустым, тёплый свет его глаз не встретит меня у порога. Да, теперь мы живём в доме. Тот самый дом из моего детства, который Блонди каким-то невероятным образом сумел вернуть. А я так и не узнала, как. Его квартира осталась, мы решили её не продавать. Всё-таки, как говорил мой бывший начальник, Денис Викторович: «Недвижимость – это лучшие инвестиции в будущее». Понравилась моя пародия? Спасибо, спасибо, поклонов не принимаю. Скинув обувь, я прохожу на кухню, наливаю себе стакан тёплой воды и, сделав пару глотков, осматриваюсь. Этот дом – моя крепость. Мама часто подначивает меня: мол, пора бы сделать ремонт, освежить обстановку. Но я не хочу. Здесь всё пропитано воспоминаниями, каждым уголком. Я обожаю этот дом, именно таким, какой он есть. Возможно, через пару лет я подумаю о переменах, но точно не сейчас. Чувствую, как комок подступает к горлу, лёгкая тошнота. Ставлю стакан на стол и разворачиваюсь к раковине. Ещё секунда – и меня выворачивает. Только вода, ничего серьёзного, ведь за весь день я почти ничего не съела. Даже самой стыдно – с утра до вечера бегаю по делам, забывая о себе. Вот и результат. Отдышавшись, ополаскиваю лицо прохладной водой, чувствуя, как по коже пробегает лёгкий холодок. Нужно что-то перекусить, иначе организм просто взбунтуется. Но в глубине души я понимаю: это не просто усталость или голод. Что-то внутри меня изменилось. И это «что-то» уже невозможно игнорировать. Я отхожу от раковины, вытирая лицо полотенцем, и глубоко вдыхаю. Голова немного кружится, но это уже не ново за последние пару недель. Устала, нервы, недосып – всё накапливается, превращаясь в какой-то хаос внутри. Но сейчас, стоя в этом тёплом, наполненном воспоминаниями доме, я начинаю понимать, что дело не только в этом. Сажусь за кухонный стол, упираю локти и обхватываю голову руками. В груди то лёгкое волнение, то тяжесть. Что со мной происходит? Мысли скачут, сердце стучит быстрее обычного. Вспоминаю, как пару дней назад, пробегая мимо цветочного киоска, меня вдруг затошнило от одного только вида лилий. А ведь я всегда их любила. Неужели?.. Медленно поднимаюсь, будто боюсь разрушить только что зародившуюся мысль. Открываю шкафчик, достаю коробочку с тестом. Да, он был там на всякий случай, даже не думала, что когда-нибудь решусь. Руки слегка дрожат, пока я распечатываю упаковку, иду в ванную. Каждое движение кажется медленным, будто кто-то замедлил время. Проходит минута. Две. Мне кажется, я задерживаю дыхание. Когда появляются две полоски, на секунду я замираю. Я сажусь на край ванны, уставившись на тест, как будто не могу поверить своим глазам. Две полоски. Мои пальцы дрожат, а в голове всё перекатываются мысли: «Это правда? Я? Мы?..» В груди странное чувство, словно радость и страх переплелись в один клубок, обжигая и согревая одновременно. Поднимаюсь, медленно возвращаюсь на кухню, где всё осталось, как было. Стакан с недопитой водой, включённый ночник, тёплый свет на деревянной мебели. Дом вдруг кажется ещё уютнее, ещё значимее. Это теперь не просто дом. Это место, где начнётся новая глава нашей жизни. Я достаю телефон. Руки всё ещё дрожат, когда я набираю номер Блонди. Он не берёт трубку. Конечно, он занят, ночь на работе. Отбрасываю мысль позвонить ещё раз, решаю дождаться утра, но внутри всё кипит. Блонди… Он станет отцом. Мы станем родителями. В животе уже ощущается лёгкое тепло, как будто душа нового человека начинает подавать свои первые сигналы. Я кладу ладонь на живот, чуть смеюсь, чуть плачу, шёпотом произнося: – Привет, малыш. Мы уже тебя любим. Егор Возвращаюсь домой весь измотанный, сонный, голова гудит после ночного дежурства. Хотелось бы сразу рухнуть на кровать, но ноги как-то сами ведут меня в ванную. Тишина в доме – Искорка ещё спит, слишком рано для неё. Я разуваюсь и плетусь на автомате, лениво плескаю воду на лицо, чтобы хоть немного прийти в себя. Мою руки и краем глаза замечаю что-то странное – небольшой целлофановый пакет валяется рядом с мусорным ведром. Поднимаю, морщу нос – что за…? Открываю ведро, чтобы выбросить, и тут замираю. Чёрт. Вы это видите? Я вижу. Ныряю рукой, достаю, а в руках – тест. Тест. На беременность. Две полоски, яркие, красные, будто кричат на меня. Я стою с этим крошечным предметом в руках и пытаюсь осознать, что это значит. – Это же… это правда? Мы беременны? – шепчу, словно боюсь, что кто-то услышит и разрушит магию момента. Мир будто замер. Все эти ночные смены, усталость, заботы – ничего не существует. Только эта полоска и мысль, что в нашем мире теперь есть ещё один человек. Наш. Сердце начинает бешено колотиться. Я чувствую, как по телу разливается волнение, такое тёплое и одновременно ошеломляющее. В голове мысли скачут: радость, гордость, лёгкий страх – как же это теперь будет? Но одно я знаю точно: это счастье. Невероятное счастье. Быстро засовываю тест в карман и иду в спальню. Вижу её – Искорка спит, свернувшись в своей любимой позе, будто котёнок. Такая милая, такая хрупкая. И в этот момент я понимаю, что теперь она не просто моя. Она мать моего ребёнка. Я сажусь рядом, осторожно, чтобы не разбудить, и просто смотрю на неё. На её лицо, такие родные черты, которые теперь стали ещё более дорогими. Хочется её обнять, рассказать, как сильно я её люблю, но я сдерживаюсь. Пусть поспит ещё немного. Однако мои эмоции рвутся наружу. Я наклоняюсь и мягко целую её в лоб. Она чуть шевелится, сонно бормочет что-то, но снова засыпает. А я сижу рядом и думаю только об одном: мы станем родителями. – Блонди? Ты уже дома? – её голос ещё тёплый, обволакивающий, как будто она только что разговаривала со мной во сне. Я молча наклоняюсь, провожу пальцами по её щеке. Она смотрит на меня, явно замечая в моих глазах что-то необычное. – Ты в порядке? – чуть хмурится она, пытаясь понять, что происходит. Я поднимаю тест, показываю ей, и на секунду её лицо замирает. Янтарные глаза расширяются, будто она тоже не может поверить. А потом она улыбается. Нет, не просто улыбается – её лицо озаряет такая нежность и радость, что я чувствую, как моё сердце вот-вот выскочит из груди. – Ты нашёл? – тихо спрашивает она, будто это секрет, который она ещё не готова была мне открыть. – Искорка, это правда? Мы… ты… – слова застревают в горле. Она просто кивает, и этого достаточно. Я опускаюсь на колени перед кроватью, кладу голову на её живот, даже если он ещё совсем плоский. Но я знаю, там уже есть жизнь. Наша жизнь. – Ты не представляешь, как я тебя люблю, – говорю я ей и малышу, который только начинает свой путь. ***Боже, если бы я только знал, что беременные женщины – это полный ад. Нет-нет, поймите меня правильно, я люблю Искорку больше жизни, и осознание того, что мы скоро станем родителями, согревает каждую клетку моего тела. Но, черт возьми, никто не предупреждал, насколько это… испытание. Да, я знаю, Мел была беременна, но это было давно, и мы тогда все переживали каждый по-своему. Совсем другое дело, когда это твоя женщина, твоя любовь. Поверьте, я теперь в этом убедился на собственной шкуре. 6 неделя беременности Сидим в кабинете врача, и мне кажется, что воздух тут наэлектризован до предела. Искорка лежит на кушетке, задирая кофту, а я стою рядом, крепко сжимая её руку. Когда врач прикладывает холодный датчик к её животу, Кира вздрагивает и недовольно хмурится. Я наклоняюсь к ней, пытаюсь пошутить, но слова застревают в горле, как только на экране появляются крошечные очертания. – Это что, он? – вырывается у меня, и я указываю пальцем на экран. Врач улыбается, кивая, но тут же добавляет: – Подождите… Что? Подождите чего? Моя грудная клетка сжимается, а Искорка напрягается, её взгляд тревожно бегает от врача ко мне. Но через секунду врач произносит с улыбкой: – Тут два сердцебиения. У вас будет двойня. Двойня. Я не верю своим ушам. Моя голова заполняется шумом, будто кто-то включил белый шум на максимальную громкость. Два? ДВОЕ? Искорка смотрит на меня большими глазами, её лицо переходит от шока к недоверию, а затем к чему-то невероятно мягкому. Я смотрю на экран, потом на неё, и, наконец, бормочу: – Блонди и Искорка в квадрате. Её смех – это лучшее, что я слышал в тот день. 7 неделя беременности Вот тут всё и началось. Утренние недомогания? Ха! Они вовсе не ограничиваются утром. Её тошнит от запаха кофе, её любимого кофе! А ещё от моих футболок, если я надеваю их два дня подряд. И от рыбы. – Блонди, убери это от меня, – кричит она, едва завидев меня с рыбой в руках. Я несу тарелку на кухню, как будто держу бомбу. Её капризы становятся эпической частью нашего быта. Но знаете, что самое удивительное? Я готов делать всё, что угодно. Потому что каждый её каприз напоминает мне: в её теле растут два маленьких чуда. 12 неделя беременности Искорка становится невероятно эмоциональной. Она плачет над сериалами, которые раньше её даже не трогали, и смеётся до слёз над моими попытками приготовить омлет. Однажды я застал её, как она сидит перед зеркалом, гладит живот и шепчет: – Мы справимся, мои маленькие. Я стою в дверях и чувствую, как в горле встаёт ком. Да, мы справимся. Мы обязаны. 16 неделя беременности Живот начинает немного округляться. Её настроение тоже меняется: она становится увереннее, чаще улыбается. Мы начинаем вместе ходить в магазины, выбираем первые вещи для малышей. Я смотрю, как она держит крошечные комбинезоны, и осознаю, как сильно я люблю её. Люблю за всё. Даже за то, что она теперь ворчит на меня каждый вечер, что я громко чавкаю, хотя это не так. Наверное. 20 неделя беременности Искорка решает, что она теперь может всё. – Я не инвалид, Блонди! – сердится она, когда я пытаюсь помочь ей подняться с дивана. Но через пять минут зовёт меня, чтобы я достал ей мороженое с верхней полки. Её аппетит становится легендой. В один вечер она захотела клубнику с солёными огурцами. Да, это был самый странный момент в моей жизни, но ради неё я готов был бегать по всему городу в поисках этих огурцов. 25 неделя беременности Она становится всё красивее. Как будто изнутри светится, и этот свет видно в каждом её взгляде, в каждом движении. Её живот уже явно виден, и я с гордостью наблюдаю, как она нежно его гладит, словно разговаривает с теми маленькими существами, что там внутри. Она говорит, что чувствует первые шевеления, и я, чувствуя трепет, аккуратно кладу свою руку на её живот. Мгновение – и вот он, лёгкий толчок. Я не могу сдержать улыбку, сердце пропускает удар. Это настоящие чудеса, и они происходят прямо здесь, в этот момент. 28 неделя беременности Дом начинает заполняться детскими вещами. Коляски, кроватки, игрушки – я даже не понимаю, откуда всё это берётся. Искорка настаивает, что нужно быть готовыми ко всему. Иногда я подлавливаю её, как она читает книги о воспитании двойняшек и делает записи в блокноте. Моё сердце тает каждый раз. 35 неделя беременности Она становится более уставшей, но всё равно пытается делать вид, что справляется. – Искорка, отдохни, я всё сделаю, – говорю ей. – Но ты не можешь быть беременным за меня, – фыркает она, и я сдаюсь. Но всё же забираю у неё веник и убираю сам. 40 неделя беременности Недавно был день рождения Искорки. Мы отметили его тихо, в кругу семьи, без лишней суеты. Это было именно то, что ей нужно было – простое, уютное время вместе. Она выглядела такой счастливой, просто сидя рядом со мной, окружённая теми, кто её действительно любит. Вообще, я не могу поверить, как быстро всё пролетело. Вот уже почти все готово, и наша жизнь вот-вот изменится. Мы с Искоркой, вдвоем, и вот эти маленькие, ещё неведомые нам малыши. Она лежит рядом, её дыхание ровное, спокойное, но мне кажется, что внутри неё, в её животе, мир совсем другой. И вот я кладу свою руку на её живот, и вдруг чувствую, как они двигаются. Эти маленькие пинки, эти движения, такие едва уловимые, но такие настоящие. Я не могу сдержать улыбку, потому что это больше, чем я когда-либо мог бы ожидать. Моя семья. Мои малыши. Я и Искорка. Всё, что мы создаём – это чудо, это наша жизнь, наша любовь. Сегодня особенный день. Мы едем к моему деду всей семьей. И, конечно, не могу забыть, что сегодня мой день рождения. Это момент, когда всё, что кажется важным, становится каким-то простым, очевидным. Искорке, как сказала врач, нужно на сохранение ложиться завтра. Немного неприятно, но не страшно. Мы пережили столько, и это не может нас напугать. Да, были сложности во время её беременности. Как сказал наш врач, это из-за разной группы крови. У меня третья положительная, у Искорки – первая отрицательная. И даже если бы мы с ней могли спорить по этому поводу, я всё равно волнуюсь. Никакие шутки и смешки её братьев, когда они узнали, что у меня «групп крови голубых кровей», не могут скрыть того волнения, которое я ощущаю за неё. – Искорка, давай, собирайся, я тебе помогу, – говорю ей, не скрывая лёгкого беспокойства в голосе. Она только хмыкает в ответ: – Блонди, я сама. Ага, «сама». Это кто бы сомневался, если только не увидеть, как она пыхтит, пытаясь встать с дивана. Как она вообще носит этот живот? Он такой огромный, такой тяжёлый, но там два маленьких чуда – мои дети. Она – мой мир, а они – наше будущее. Я не могу поверить, что мы вот-вот станем родителями. Кстати, вы знаете, что у нас будет и мальчик, и девочка? Если нет, то вот, говорю вам! Мы решили назвать девочку Ария, а мальчика Матвей. Знаю, имя звучит крепко, как и он сам будет. Мы выбрали его так же, как выбирали имя для Арии – с любовью и осторожностью, потому что эти имена будут звучать не просто в нашем доме, а в нашей жизни, для наших детей. Я оглядываю Искорку и вижу, как она с трудом встаёт, как пытается собрать силы. Но внутри меня растёт не только беспокойство, но и неописуемая гордость. Мы – это не просто я и она. Мы – это целая история, два сердца, два человека и два маленьких чуда, которые скоро появятся на свет. ***Приезжаем к деду, и я снова поражаюсь величию его загородного дома. Огромное здание в классическом стиле – массивные колонны у входа, широкие ступени, высокие окна, в которых отражаются лучи заходящего солнца. Дом окружён ухоженным садом: газоны, идеально подстриженные кусты, и где-то на заднем плане – крошечное озеро с деревянным мостиком. Всё это прямо кричит о статусе и роскоши, как и сам дед. Он не может позволить себе ничего меньше грандиозного. Во дворе нас встречают мама, братья Искорки с жёнами и девушками, её мама и, конечно, Мел с Марисом. Все о чём-то оживлённо беседуют, перекатывая шутки и вопросы, будто мячики. На этот раз даже мне кажется, что атмосфера вполне мирная. Мы с Искоркой присоединяемся, но я всё равно на стороже. За столом деду удаётся создать видимость приличного семейного вечера: вино, блюда, тосты. Даже Марис со своим нескончаемым потоком разговоров про динозавров умудряется не раздражать. И я уже почти начинаю верить, что вечер обойдётся без сюрпризов. Но нет. Это было бы слишком просто. – Кира, когда родятся ваши дети, я хотел бы активнее принимать участие в их воспитании, – неожиданно объявляет дед. Его голос звучит так размеренно, будто это вопрос давно решённый. Искорка, жуя что-то из своей новой коллекции странной еды (батат, кажется), спокойно отвечает: – Конечно. Я уже напрягаюсь, но это только начало. – Также, – продолжает дед, – Я хочу, чтобы через два года, когда Матвей немного подрастёт, он переехал ко мне. Я займусь его воспитанием. Полностью. Секунду я пытаюсь понять, действительно ли он это сказал. Затем взрываюсь. – Чего? А больше ты ничего не хочешь? – кричу я, не веря своим ушам. Искорка, казалось бы, сохраняет спокойствие, но я вижу, как на мгновение она останавливает руку, сжимая вилку чуть сильнее. Она глубоко вздыхает и отвечает: – Эдуард Александрович, я, конечно, рада, что вы хотите участвовать в жизни наших с Егором детей, но, пожалуйста, умерьте свой пыл. Хорошо? Дед на это только усмехается и бросает как гром среди ясного неба: – Кира, это была не просьба. Я говорю, что так будет. Мне нужен преемник. Мне осталось не так много лет жить. Я смотрю на Искорку, а она на меня. В её глазах читаются страх и паника. Она понимает, что дед говорит серьёзно. Он человек властный, и его связи – это не просто слова. Если он захочет, он заберёт нашего ребёнка, и мы его больше не найдём. Это осознание словно током пробивает меня. – Закрой свой рот! – кричу я, вскакивая. – Ты вообще понимаешь, что говоришь?! – Нет, это ты закрой, юнец! – встаёт и дед, его голос перекрывает мой. – Это всё твоя вина! Если бы не твой поступок тогда, ты бы уже управлял компанией! А теперь мне остаётся только передать всё правнуку. Мир вокруг нас словно сужается. Слова звучат, как удары в барабан. Внутри меня всё кипит. Я вижу, как Искорка хватается за живот, её лицо белеет. Ещё секунда – и я забуду обо всём, кроме её состояния, но пока у меня есть только ярость. Никто, даже он, не посмеет распоряжаться нашей семьёй. Вы, наверное, задаётесь вопросом: а почему дед не отдаст свой бизнес Марису? Ответ на поверхности, но от этого он не становится менее болезненным. Для него есть только одно правило: всё должно передаваться по крови. От отца к сыну, от мужчины к мужчине. Марис, каким бы умным и способным он ни был, – это для деда совсем другая история. Он сын другого мужчины. И, честно говоря, дед никогда особо не скрывал, что первого правнука он воспринимает скорее, как чьё-то дополнение, чем часть своей семьи. Да, Марис всегда был для него каким-то «не таким». Как будто он – ребёнок с чужим именем, который просто случайно оказался в семейной истории. И это отношение… Оно словно тень, которую дед бросает на всё, что касается Мариса. Для деда важны не способности, не личность, а статус. Непоколебимая традиция. Для него я, как мужчина, внук и наследник его имени, – единственная «правильная» линия преемственности. Как будто он в своей голове давно выбрал одного из моих ещё не рождённых сыновей на роль будущего «хозяина империи». А всё, что сейчас говорит – это лишь попытка укрепить свою власть, напомнить, что он в этой игре решает, кто куда пойдёт и кем станет. Но знаете, что? Я уже не мальчишка, которого можно держать в страхе. Это моя семья. Моя жена. Мои дети. И я никому не позволю диктовать, как они будут жить. Даже ему. – Блонди… – её голос тонет в панике, а тонкие пальцы дрожат, цепляясь за край моей футболки. Я опускаю взгляд и… чёрт. Платье. Всё в крови. Мгновение, и внутри всё обрушивается. – Мне нужно в больницу. Срочно. Мне плохо… – голос гаснет, как потухшая свеча, и её глаза закрываются. Мир вокруг взрывается. Я подхватываю её, словно она весит меньше пёрышка, и несу. Её братья срываются с мест, суетятся, кто-то открывает двери. Я мельком вижу Лёшу за рулем. Всё остальное – вспышки. Бессвязные, рваные картинки: её безжизненное лицо, моя дрожащая рука на её щеке, кровь на моих ладонях. Мозг будто выключен, тело действует на чистом инстинкте. – Очнись, девочка моя. Очнись… – шепчу ей, гладя по лицу. Голос ломается. Как мы добрались до больницы – не знаю. Это кажется чудом или чьей-то чужой жизнью. Я врываюсь внутрь с криком, который разрывает тишину, умоляю о помощи. Нас встречают медики. Подкатывают каталку. Я кладу её, осторожно, как если бы она была сделана из стекла, и вижу, как её увозят. Последняя вспышка – закрывающаяся дверь. Стою, смотрю на свои руки. На мне её кровь. Кровь нашей семьи. Чёрт… Рука на моём плече. Поворачиваюсь. Это Артём. – Мужик, всё будет хорошо. Парни уже в пути, привезут одежду. Иди умойся, это надолго. ***Слова доносятся словно сквозь воду. Всё вокруг размытое, приглушённое, как в кошмаре. Я не помню, сколько проходит времени. Может, час. Может, вечность. Я сижу на полу, сгорбленный, обхватив ноги руками, раскачиваясь вперёд-назад. Вселенная, я молю тебя. Только не её. Только не детей. Люди проходят мимо: медики, её братья, Мел, её мать. Но всё это – тени. Не важно. Главное – она. Моя Искорка. Мои малыши. А я тут, беспомощный, разрывающийся от боли. – Муж Киры Сергеевны Седых есть здесь? – голос врача пробивает тишину, будто гром посреди ясного неба. – Это я. – подскакиваю на ноги, слова сами вылетают изо рта. – Вы можете увидеть своих детей. Пройдёмте. Я иду за ним, ноги будто ватные, но внутри начинает отступать ужас. Боже, спасибо, спасибо. Мы дошли до большого панорамного окна. Я смотрю вниз и вижу их. Малышей. Моих малышей. Они такие маленькие, такие сладкие, такие… мои. Всё внутри переворачивается, слёзы наворачиваются на глаза, но это слёзы счастья. Боже, я самый счастливый человек на свете. Вы понимаете? – А что с Кирой? – спрашиваю, не отрывая взгляда от малышей, упираясь ладонями в стекло, словно пытаюсь стать ближе к ним. Доктор молчит мгновение, а потом тихо произносит: – Мне очень жаль, но Кира Сергеевна скончалась. У неё было сильное кровотечение… Но я ничего не слышу дальше. Мир рушится. – Что? Что вы сказали? Где она?! – срываюсь на крик, поворачиваюсь к нему с отчаянием, которое рвёт грудь изнутри. Я бегу. Куда? Зачем? Что это значит – «её нет»? Это ошибка. Глупая, нелепая ошибка. – Прямо и направо, вторая дверь. – врач говорит тихо, почти шёпотом, словно извиняясь, понимая, что остановить меня невозможно. Дверь. Я врываюсь внутрь, и сердце обрывается. Она там. На кушетке. Слишком тихая. Слишком неподвижная. Это не она. Не может быть. – Молодой человек, вам нельзя сюда. – Пусть попрощается. – доносится голос врача позади, как приговор. Я подхожу к ней медленно, как будто боюсь, что резким движением разрушу хрупкий сон. Она же просто спит, да? Спит. Я опускаюсь перед ней, обхватываю её лицо ладонями. – Девочка моя, открой глазки. Прошу… – голос ломается, слёзы текут градом, капают на её бархатную кожу. – Не надо. Не бросай меня. Падаю на колени, целую её руки, касаюсь её лица, каждый миллиметр. Но она не двигается. Это больше не она. За моей спиной кто-то входит в палату. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения. Мир без неё ничего не стоит. Мир без неё – это пустота. Я лежу на полу возле её кушетки. Кажется, сердце больше не бьётся, дыхание застряло где-то в груди, а мир снаружи стал серым, тусклым, совершенно беззвучным. Всё, что было до этого момента – счастье, планы, наши мечты – рухнуло, превратилось в груду осколков, которые режут изнутри. Кто-то трогает меня за плечо. Не знаю кто. Артём? Лёша? Врач? Это неважно. – Егор, тебе нужно выйти. Я вскидываю голову, глаза полные слёз, и рычу: – Не трогайте меня! Не трогайте её! Мой голос срывается на хрип. Они отступают. Я снова поворачиваюсь к ней. Она такая тихая. Такая красивая. Даже сейчас. – Зачем ты так со мной, а? – шепчу, глядя на её лицо. Пальцы касаются её губ. Такие мягкие, такие знакомые. – Ты обещала быть со мной всегда. Слышишь? Обещала. А как же наши дети? Они ведь ждут тебя. Наша девочка, наш мальчик. Как они без тебя? Как я без тебя? Слёзы больше не текут. Наверное, я выплакал всё, что было. Просто сижу, держу её руку и тихо шепчу ей что-то. Всё, что на сердце. Всё, что хочется сказать, но слишком поздно. Кто-то снова заходит. Женский голос, спокойный, но твёрдый: – Егор, ты нужен своим детям. Они тоже часть её. Дети. Эти слова будто оглушают меня. Я смотрю на Искорку, на её лицо, и понимаю, что она бы сказала то же самое. Она бы хотела, чтобы я был там, с нашими малышами. Я медленно поднимаюсь, всё ещё держась за её руку, словно отпустить её значит отпустить всё. – Я вернусь, слышишь? Я приду к тебе, девочка моя. Обещаю. Отпускаю её пальцы, шаг за шагом выхожу из палаты. Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг даётся с трудом, словно ноги погружаются в вязкую смолу. Когда я подхожу к окну, где в инкубаторах лежат наши малыши, сердце впервые за весь этот ужас теплеет. Там они. Наша девочка Ария и наш мальчик Матвей. Я прикладываю руку к стеклу, будто могу дотянуться до них. – Искорка, ты оставила мне их. Ты оставила мне себя. Смотрю на них, и всё, что было болью, становится чем-то другим. Чем-то, что даёт мне силы. Я знаю одно – ради них я не упаду. Ради них я выдержу всё. Ради них я буду жить. Но сейчас я больше не могу. Этот запах дезинфекторов, этот липкий, гнетущий воздух больницы – он душит меня. Эта боль, которая рвёт изнутри, становится невыносимой. Сердце бьётся так, что я боюсь: ещё немного, и оно просто остановится. Я срываюсь с места, будто меня поджег кто-то изнутри. Куда я бегу? Зачем? Не знаю. Ноги сами несут. Я вырываюсь из больницы, через автоматические двери, которые открываются с тихим звуком. Снаружи ночь. Или утро. Какое сейчас время? Да и какая разница? Я замечаю нашу машину, припаркованную у входа. Парни её, наверное, привезли. Сажусь за руль. Завожу двигатель. Руки трясутся так, что ключи едва попадают в замок. Ноги давят на педали, и машина срывается с места. Я просто еду. Без цели, без мысли. Только дорога, уличные фонари, которые проносятся мимо, как вспышки, и голос Искорки, звучащий у меня в голове: «Неважно, что произойдёт через много лет, обещай, что будешь жить, как и сейчас.» Я сжимаю руль до боли в пальцах, пытаясь утопить рыдание, которое готово сорваться. Нет. Я не могу. Не могу без неё. Вдруг я торможу так резко, что машину заносит. Выруливаю на обочину, глушу двигатель. Дышу. Или пытаюсь дышать. Не получается. Запрокидываю голову, стучу кулаками по рулю. – Почему, Кира? Почему ты оставила меня? Слёзы текут сами, горячие, обжигающие. Я выхожу из машины, встаю на обочине. Ночь такая тихая, что слышно, как трепещут листья под лёгким ветром. Голову бросает назад, и я кричу в темноту: – Зачем?! Что мне делать без тебя?! Но тишина отвечает мне. Только тишина. Я медленно опускаюсь на землю рядом с машиной. Сажусь прямо на холодный асфальт, обхватив голову руками. И вот в этот момент, когда, кажется, я потерял всё, я вспоминаю их. Наших малышей. Ария и Матвей. – Нет, Егор. Ты не имеешь права так, – шепчу я сам себе. – Ты обещал ей. Ты должен быть для них. Ты – их отец. ***Сегодня похороны Искорки. Моя Кира… Как вообще можно собрать себя по кускам, чтобы пойти и проводить её в последний путь? Я не могу. Просто не могу. Я сижу в нашей спальне, в том самом месте, где ещё недавно слышал её смех, видел, как она спит, как качает живот, разговаривает с малышами. Теперь это пустое пространство давит на меня, будто стены сжимаются, душат. Передо мной очередная бутылка водки. Какая по счёту? Третья? Пятая? Я уже сбился. Горло обжигает, но я продолжаю заливать в себя эту жидкость. Пью, потому что, кажется, это единственный способ заглушить эту боль. Хотя это не помогает. Боль всё равно остаётся. Она как яд, разлитый в крови. Сил нет. Пью, засыпаю на пару часов, снова просыпаюсь и снова пью. Третий день. Еда? Чёрт его знает. Ем ли я? Не помню. Да и какая разница. Я смотрю вокруг. Комната превратилась в какой-то музей её жизни. Те самые странные игрушки-монстры, которые она обожала и которых я никогда не понимал, теперь смотрят на меня пустыми глазами. И я схожу с ума. Дверь открывается. Кто-то снова заходит. Почему меня никто не оставит в покое? Разве я прошу так много? Просто уйдите! Резко встаю, тело дрожит, ноги будто ватные, но я нахожу в себе силы швырнуть полуопустошённую бутылку в стену. Она с грохотом разбивается, осколки летят в стороны, а я вижу, кто вошёл. Мел. Она стоит в дверях, и на её лице нет ни капли жизни. Глаза покрасневшие, словно она выжала из себя все слёзы. Мы с ней одинаковые. Она понимает меня, как никто другой. Ведь она сама прошла через это – потеряла мужа. Боже, вы только вдумайтесь. У меня умерла бабушка, причём рано, отец, муж Мел, а теперь моя Искорка. Что это, чёрт возьми? Какое-то злое проклятие на нашей семье? Почему Вселенная так жестока к нам? Я смотрю на Мел, пытаюсь что-то сказать, но голос застревает в горле. Только всхлипы. Она не уходит. Подходит ближе, осторожно садится рядом, кладёт свою руку на мою. – Егор, ты не можешь вот так. Ты должен встать. Ради неё. Ради детей. Дети. Они единственное, что держит меня на плаву. Но как мне жить без неё? Как? Я закрываю лицо руками, ощущаю, как дрожат мои пальцы. – Я не смогу, Мел. Я просто не смогу. Она молчит. Просто сидит рядом. И в этой тишине я чувствую, что она тоже разрушается. Мы оба разрушены. Но, может, вместе… вместе мы сможем собрать хоть какие-то осколки. Ради Арии и Матвея. Ради неё. – Егор, только не делай с ними того, что сделала с нами наша мать, – голос Мел тихий, но твёрдый, он бьёт прямо в сердце, отзываясь болезненным эхом. – Не бросай своих детей. Они нуждаются в тебе. Больше, чем ты сейчас, можешь себе представить. Я смотрю на неё, её глаза наполнены болью, но в них есть что-то ещё. Сила. Решимость. Она, пережившая своё горе, понимает, каково мне. Но она не даёт мне упасть окончательно, не позволяет мне сдаться. – Я всегда буду рядом, понимаешь? Мы все рядом. И я, и парни, и вся наша семья. Но ты должен подняться. Ради неё, ради Арии и Матвея. Они – твоё продолжение. Я молчу. Слова застревают в горле. Мел подходит ближе, берёт моё лицо в свои руки, и я чувствую её тепло. – Егор, теперь иди умойся, приведи себя в порядок. Мы едем. Сегодня мы проводим её в последний путь. А после поедем за твоими детьми. Они ждут тебя. Только тебя. Её голос дрожит, но звучит настойчиво, словно не допускает возражений. Я пытаюсь отвернуться, но её слова впиваются в меня, как осколки стекла. Мел выпрямляется, взгляд её строгий, но в нём я читаю что-то большее – поддержку, надежду. Она не бросит меня. – Давай, брат, ты справишься. Она хотела бы, чтобы ты справился. Ты ведь знаешь. Ради неё. Ради них. Вставай. Я с трудом поднимаюсь, ноги подкашиваются, но что-то внутри меня оживает. Понимание, что я не могу больше убегать. Мел права. Ария и Матвей – это всё, что у меня осталось. И они не могут ждать. ***Похороны Искорки были самыми тяжёлыми мгновениями в моей жизни. Я стоял там, перед этим холодным, бездушным гробом, и никак не мог осознать, что моя Кира теперь там, а не рядом со мной. Она была моим светом, моей надеждой, и теперь этот свет потух. Чёрное платье её матери, слёзы на лицах её братьев, даже небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами, всё вокруг словно кричало о том, что мир потерял что-то незаменимое. Я чувствовал, как каждый вдох отзывается в груди болью, как будто в меня вбивают раскалённые гвозди. Когда гроб начали опускать в землю, я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была настолько сильной, что я потерял ощущение реальности. В голове стучала одна-единственная мысль: «Это неправда, это не может быть правдой». Кто-то из родственников поддержал меня за плечо, но я даже не обернулся. Я не хотел видеть ни их сострадания, ни жалости. Это ничего не изменит. Мел стояла рядом, молча, но её присутствие помогало мне хоть как-то держаться. Когда священник произнёс последние слова, а землю начали закидывать, я рухнул на колени. Перед глазами стояли все моменты нашей жизни с Искоркой: её улыбка, её смех, её нежный голос. Как она смотрела на меня, когда мы узнали, что у нас будут дети. Как она светилась счастьем, несмотря на все сложности. Я не сдержался. Слова вырвались сами: – Искорка, милая, зачем ты оставила нас? Почему? Я ведь без тебя никто, ты была всем… Слёзы хлынули из глаз, я не мог остановиться. Всё, что я держал в себе эти дни, выплеснулось наружу. Кто-то помог мне подняться, но я не помню, кто это был. Всё размыто, словно мир утонул в тумане. Только боль была ясной, острой. После похорон мы забрали детей, и все вернулись домой. Дом, который я ей купил обратно, теперь казался пустым, холодным, чужим. Я сидел в нашей спальне, окружённый её вещами, пытаясь найти хоть что-то, что даст мне силы двигаться дальше. Но всё казалось бессмысленным. И только один вопрос крутился в моей голове: как жить дальше без неё?