42

Оказавшись внутри дома, я ставлю ее на пол. Коротко оглядываю.

— Ты как? Нормально всё?

Лесли тихонько всхлипывает и кивает головой, но я вижу, что нет. Нос красный, глаза опухли, хрупкое тело дрожит, почти утонув в моем пиджаке. Она больше не плачет, только сбивчиво что-то бормочет и так и не глядя на меня убегает в ванную.

Я смотрю ей вслед и думаю, как поступить. Пойти за ней сразу или всё-таки дать время?

Все же решаю подождать.

Хорошо, что я отпустил Гретту раньше. Ее присутствие было бы явно лишним.

Я не ожидал, что она расплачется. Голову посещает мысль, что не надо было ее трогать. Но я был слишком взбудоражен. Не мог остановиться.

Разозлился, да. Она ослушалась. Сбежала. Хотел взять ее грубо, так, как хотел с самого начала. Но когда слёзы увидел, что-то замкнуло в груди. Пытался быть помягче, но в итоге всё равно сорвался.

Спустя минуты три соображаю, что вокруг как-то слишком тихо. И вдруг понимаю, что тишина эта настораживает меня куда больше, чем слёзы.

Беру направление в ванную.

Осторожно приоткрываю дверь и нахожу ее на холодном полу. В одном белье, она прижимается спиной к стенке, подтянув коленки к груди, пиджак валяется рядом. Плечи трясутся в тихой истерике. Плачет.

Заметив меня, поднимает лицо. В глазах ее открытая уязвимость.

Я молча подхожу, поднимаю ее с пола и обнимаю. Она цепляется в меня так, будто ждала этого долгое время.

Она плачет. Жмется ко мне, как мокрый котенок к теплу. Всхлипывает, раз за разом. Я глажу ее плечи, спину, волосы. А затем ощущаю толчок. Резкий такой, прямо в грудь. Я не успеваю понять, руки на автомате разжимаются, выпуская ее.

Она едва поспевает к раковине, когда ее выворачивает наизнанку. Ее рвет сплошной водой.

Я с секунду стопорюсь. И тут же соображаю. Оказываюсь рядом, убираю волосы назад. Поглаживаю спину. Лесли тяжело дышит, склонившись над раковиной. Пальцы вжимаются в края раковины до побеления костяшек. Лицо бледное, как мел. Ее вновь одолевает рвотный позыв, но на этот раз ничего нет. Она ещё с минуту приходит в себя. Глубоко дышит, пытаясь наладить дыхание. Затем поднимает лицо и смотрит на меня. А в глазах у нее отчаяние, такое глубокое, что в нем можно утонуть.

Секунда, две. И она бросается ко мне, как утопающий к спасательному кругу. Я твердо обнимаю ее, прижав затылок ладонью.

Она всхлипывает и скулит мне в плечо. Теперь даёт волю эмоциям. Рыдает так, что у меня, тридцатилетнего зачерствелого мужика, сжимается сердце.

— Тише. Не плачь, девочка, — я глажу ее волосы, обнимаю и снова глажу.

Я ощущаю крупную дрожь хрупкого тела, не способен унять её, и чувствую, как по венам печет растекаясь адовая злость. Что. Мать его. Она пережила?