Глава 11

Следующие полторы недели я прожила образцовой девицей из хорошего дома. Вышивала в гостиной. Музицировала. Дважды съездила с Кардиной на службы, стояла со свечой и смиренно опускала глаза, когда настоятель с кафедры громил порождение Бездны, разгуливающее среди честных людей. Порождение Бездны в тот же час таскало уголь в котельной элитных купален, но об этом в храме, по счастью, не догадывался никто.

Город понемногу выдыхал. Посты с площадей сняли через неделю, когда чудовище так и не объявилось. Мосты открыли. Про двух стражников, найденных мёртвыми в переулке нижнего города, поговорили и перестали. Дознаватели, по слухам, склонялись к тому, что служивые замёрзли по пьяному делу, и слухам этим я была благодарна до глубины души.

О Томе не было ни звука. Я велела себе считать это хорошим знаком. Плохие новости в нижнем городе разносятся быстрее пожара, а тишина означала, что он жив, на свободе и затаился. В каменоломню я тоже пока не ездила. Гарт держал шурф незабученным, наряды находились сами собой, и торопиться туда под чужими взглядами было бы глупостью. Всему свой час.

Дом за эти полторы недели неуловимо изменился. Отец после нашей поездки словно помолодел. Он стал чаще выходить к ужину, дважды рассказывал за столом истории про маму, чего не случалось годами, и как-то вечером я застала его в кабинете над старой шкатулкой с её письмами. Кардина наблюдала за этим потеплением молча, с безупречной улыбкой, и только ложечка в её чае теперь описывала круги почти за каждым завтраком.

Все это время меня мучили другие мысли. Долг Тому. Я обещала ему столько, что все скупщики города ахнули бы хором. Своих денег у меня после задатка не осталось вовсе. Оставались украшения. Мои собственные, дарёные на именины и праздники, лежавшие в шкатулке мёртвым грузом две жизни подряд. Серьги, браслеты, три кольца, жемчужная нить. По ночам я перебирала их и считала. Выходило много. Выходило, возможно, даже достаточно, если найти, через кого продать так, чтобы к вечеру об этом не знала Кардина.

А на исходе полутора недель пришёл час купален.

С утра я объявила о желании поставить свечи за гармонию в семье, и Кардина, всё ещё занятая своими мыслями, отпустила нас с Деб даже без обычных наставлений. Благочестие нынче было в цене. После открытия врат полгорода не вылезало из храмов, и лишняя свеча от дома Ваэль выглядела не прихотью, а хорошим тоном.

Дальше всё шло по накатанному. Повозка к храму. Тесный салон, задёрнутые шторки, суматошный обмен платьями с Деб, которая уже почти не путалась в моих шнурках, но по-прежнему смотрела на меня глазами великомученицы. Три квартала пешком, мимо парящей прачечной, простое платье, низко надвинутый капюшон. Деб оставалась в храме, молиться и считать минуты. Считала она их, я знала, честно, каждую, и каждую ставила мне потом в укор.

Город по дороге к прачечной выглядел почти прежним. Почти. На дверях каждой второй лавки теперь белели охранные знаки Истока, свеженарисованные, ещё не тронутые копотью. Лоточники бойко торговали оловянными амулетами от Бездны, по три медяка за штуку, и торговля, судя по их лицам, шла лучше некуда.

Страх остывал в горожанах медленно, как печь, и предприимчивые люди грелись об него, пока можно. Я шла мимо, опустив капюшон, и думала о том, что самый надёжный амулет от Бездны в этом городе сейчас стоит три медяка, а самая настоящая Бездна топит богатым господам воду для купания.

Знакомая дубовая дверь без вывески открылась раньше, чем я успела коснуться бронзового кольца.

— Госпожа. — Сайс посторонился, пропуская меня в тёплый, пряный полумрак. — Я вас ждал. — В его голосе прозвучало что-то среднее между почтением и упрёком.

За занавесями плескалась вода, где-то мягко смеялись, из парной тянуло горячим влажным духом, и во всём этом была сытая, отлаженная будничность, от которой становилось не по себе, стоило вспомнить, чем именно здесь торгуют.

Сайс провёл меня знакомыми коридорами, мимо занавешенных ниш и запертых дверей, в дальнюю приватную комнату. Маленькую, тёплую, с кушеткой, парой кресел и толстой свечой в стеклянном колпаке. Пахло здесь влажным камнем и совсем немного смолой.

— Записи? — тихо спросила я, усаживаясь в кресло.

Сайс оглянулся на дверь. Потом опустился в соседнее кресло, извлёк из-под форменной туники тонкую пачку сложенных листков и протянул мне. Бумага была дешёвой, серой, исписанной убористым, очень ровным конторским почерком .

— Всё, что удалось собрать, не поднимая пыли. Даты визитов вашей матушки за последние два года. Я восстановил их по журналу записи, по сменам банщиков и по собственной памяти. Суммы, которые уходят заведению за особое содержание известной вам персоны. Имена тех, через кого идут деньги. Ювелир с Монетной улицы, меняла у восточных рядов, поверенный, чьё имя вам понравится особо. — Он сделал паузу. — Приходила она и на этой неделе. Через два дня после Повелителя. В городе посты, а госпожа приезжает в закрытой наёмной карете, без герба. Впервые за два года без герба, госпожа. Ваша матушка стала осторожнее.

Я быстро листала серые страницы, и с каждой строчкой у меня внутри становилось всё холоднее и всё спокойнее. Даты. Суммы. Такие суммы, что на любую из них семья среднего достатка жила бы год. Украшения, вина. Всё то, что моя безупречная, благочестивая матушка годами наскребала и крала за спиной у слепо любящего мужа, стекало сюда, в закопчённый дом без вывески, к смазливому рабу на особом положении.

Отдельной, холодной болью отзывалась одна простая мысль. Отец оплачивал все счета этого дома с лихвой, не глядя, из слепой щедрой любви. И часть его любви, пересчитанная в золото, годами утекала вот сюда. Я думала о том, как он сегодня утром сидел над маминой шкатулкой, и листки в моих руках хотелось поджечь немедленно, не дочитывая, вместе со всем этим тёплым пряным домом. Я дышала ровно и читала дальше.

— Сайс, — сказала я, не поднимая глаз от листков. — Если эти записи найдут у вас, вас убьют.

— Если эти записи найдут у вас, госпожа, убьют нас обоих, — спокойно поправил он. — Поэтому читайте быстро, запоминайте лучше, а бумагу я предпочёл бы сжечь ещё вчера.

Дочитать я не успела.

В коридоре, совсем близко, раздались шаги. Лёгкие, пружинистые, по-хозяйски уверенные . И голос. Красивый, ленивый, поставленный голос окликнул кого-то в глубине коридора, и Сайс изменился в лице так стремительно, что я всё поняла раньше, чем он шевельнулся.

Эрри.

Листки исчезли у Сайса под туникой одним неуловимым движением. Сам он оказался у кушетки, взбил валик, набросил простыню, и когда дверная ручка дрогнула, он уже стоял в полупоклоне у стены, вышколенный и безликий, а я полулежала в кресле с самым скучающим видом, на какой была способна.

Дверь приоткрылась на ладонь.

— Сайс? — Голос вблизи оказался ещё красивее и ещё ленивее. — Ты не видел... О.

В щель я увидела полосу света, светлые, почти золотые волосы и один внимательный, быстрый глаз. Взгляд скользнул по комнате. По мне. По моей позе, по дорожному платью, по перчаткам, которые я не сняла. Сердце у меня стучало ровно. Это было странно и почти страшно. Полтора месяца назад я бы уже задыхалась от ужаса, а теперь сидела и скучающе разглядывала собственные перчатки.

— Прошу прощения, госпожа. — Дверь качнулась шире, и Эрри возник в проёме целиком, гибкий, улыбчивый, в белой тунике, открывающей ровно столько, сколько нужно. — Не знал, что комната занята. Какая гостья. Новенькая.

— Госпожа ожидает процедуру, — ровно сказал Сайс. — По регламенту.

— По регламенту. — Эрри улыбнулся шире, и я поняла, чем он зарабатывает свои баснословные содержания. Улыбка была тёплой, обволакивающей и не касалась глаз вовсе. — Какой ты скучный, Сайс. Госпожа, если этот сухарь вас утомит, в этом доме есть куда более занимательные собеседники.

— Благодарю, — проронила я тоном, каким Кардина разговаривала с торговками. — Мне рекомендовали именно скучных.

Эрри рассмеялся, легко, звонко, необидно. Поклонился, скользнул по мне ещё одним быстрым взглядом, от которого у меня по спине прошёл холодок, и исчез. Шаги упруго удалились по коридору.

Мы с Сайсом молчали, наверное, целую минуту.

— Он вас не знает в лицо, — сказал наконец Сайс очень тихо. — Пока не знает. Но он запомнил, что я принимаю гостью в дальней комнате. Он запоминает всё, госпожа. Это его ремесло. Считайте, что нам сегодня позвонили в первый колокол.

Давно я не слышала этого выражения. Говорят, в поселениях магов пустоты ставят башню с тремя колоколами. Когда надвигается беда или непогода, всегда звонит первый колокол. Когда опасности не миновать — звонит второй колокол. А третий звонит, когда все совсем плохо. Он говорит “Спасайся, кто может!”.

— Значит, читаем быстрее.

Я дочитала. Сайс забрал листки, поднёс их к свече, и мы вдвоём смотрели, как серая бумага сворачивается в чёрные лепестки. Пахло горелым, и Сайс, не дожидаясь просьбы, приоткрыл крошечную отдушину под потолком. Даты и суммы к тому времени уже лежали у меня в голове, разложенные по полочкам. Память у меня всегда была хорошая. Гувернантки заставляли меня заучивать генеалогии и даты сражений, и я ненавидела это всей душой. В прошлой жизни заученное не пригодилось мне ни разу. Зато теперь память работала за десятерых, и генеалогии в ней потеснились, освобождая место для чужих грехов.

— А теперь, госпожа, регламент. — Сайс поднялся и невозмутимо указал на кушетку. — Вы гостья заведения. Гостья, которая проведёт в приватной комнате час и выйдет отсюда, не получив ни одной процедуры, запомнится куда крепче, чем гостья обыкновенная. Особенно теперь. Расслабляющий массаж плеч, самое малое, что положено по правилам дома.

Спорить было глупо. Он был прав, а после визита Эрри — прав вдвойне. Я пересела на кушетку, спиной к двери, и стянула с шеи платок.

— Только недолго.

— Мастер сейчас придёт. — Сайс поклонился и вышел.

Мастер. Я сидела в тёплом полумраке, слушала, как потрескивает свеча, и перебирала в голове даты. Через два дня после разлома. Без герба. Осторожнее. Что же тебя так напугало, матушка, что ты впервые за два года спрятала...

Дверь открылась и закрылась. Мягкие шаги обогнули кушетку. И на мои плечи легли две прохладные ладони.

Прохладные.

В доме, где даже стены тёплые.

— Регламент, — произнёс над моей головой знакомый голос, полный самого искреннего удовольствия, — это святое.

Я дёрнулась, как ошпаренная. Точнее, попыталась. Ладони на плечах даже не напряглись, но с кушетки я почему-то не сдвинулась ни на палец.

— Вы!..

— Тише, маленькая леди. За стеной парная с посетителями.

— Где мастер?

— Мастер внезапно понадобился в западном крыле. — Пальцы Рэйнда неторопливо, со знанием дела прошлись вдоль моих сведённых плеч, и я возненавидела себя за то, что по спине от этого разбежались мурашки. — Какая-то проблема. Пришлось заменить. Не выпускать же гостью без процедуры. Регламент.

— Вы истопник.

— Я существо широких дарований.

— Широта ваших дарований меня не интересует.

— Лжёшь. — В его голосе не было и тени обиды, одно безмятежное удовольствие. — Но лжёшь всё лучше, маленькая леди. Полторы недели назад у тебя дрожал голос. Я почти горжусь.

Рука под перчаткой отозвалась знакомым тянущим жаром. Не болью, как в переулке. Теплом. Ровным, глубоким, поднимающимся изнутри, словно кто-то поднёс ладонь к остывшему камину.

— Уберите руки.

— Ты напряжена, как тетива, маленькая леди. Уйду, и регламент останется нарушенным. Сайс расстроится. У него и без того была нервная неделя.

Его ладони двигались медленно, уверенно, разминая одеревеневшие мышцы, и это было возмутительно, непозволительно, неприлично приятно. Я сидела прямая, как доска, смотрела на свечу и мысленно перечисляла все причины, по которым мне следовало встать и уйти. Причин набралось семь. Вставать я почему-то не спешила.

Бешенство и смущение боролись во мне на равных, и от этого равновесия было хуже всего. Разозлиться до конца не получалось, потому что щёки горели. Смутиться до конца не получалось, потому что хотелось его придушить. Я застряла где-то посередине, в самом глупом из возможных состояний, и он, судя по довольному молчанию за моей спиной, прекрасно это понимал.

— Здесь Эрри, — сказала я, чтобы вернуть себе почву под ногами. — Он заходил. Он видел меня. Если он увидит истопника, который делает массаж гостьям...

— Красивый мальчик после обеда спит, — безмятежно отозвался Рэйнд. — Два часа, каждый день, в комнате с южным окном. Потом ванна с молоком, потом полчаса перед зеркалом.

От того, как спокойно это было сказано, мне стало и легче, и тревожнее разом.

— К слову, о нервных неделях. — Голос над моей головой стал вкрадчивым. — Ты пришла к Сайсу за бумагами и даже не спросила, как поживаю я. Я оскорблён до глубины души.

— Как вы поживаете.

— Ужасно. Таскаю уголь, топлю котлы, слушаю сплетни банщиков. Восхитительные, к слову, сплетни, тебе бы понравились. И жду, когда одна маленькая леди соизволит меня навестить. Она не спешила. Полторы недели, между прочим.

— Я была занята.

— Знаю. Вышивала. — В его голосе было столько яда, что я чуть не рассмеялась, и разозлилась на себя за это окончательно.

Хватит. Я развернулась на кушетке, сбросив его ладони с плеч, и посмотрела ему в лицо. В полумраке приватной комнаты его глаза были без маскировки, чёрные, с двумя жёлтыми точками от свечи, и смотрели на меня сверху вниз с нескрываемым весельем.

— Раз уж вы здесь, — сказала я ровно, — ответьте мне. Вы обещали, что у меня будет время для вопросов. Оно настало.

— Смотря какие вопросы.

Я стянула перчатку и повернула руку внутренней стороной вверх. Тонкий тёмный полумесяц на предплечье в свете свечи казался почти чёрным. Он был у меня всю жизнь, сколько я себя помнила. Причуда крови, сказал когда-то отец, и запретил показывать кому бы то ни было. Причуда крови, которая заныла на эшафоте, вспыхнула на мосту и теплела каждый раз, когда это существо оказывалось ближе трёх шагов.

— Что это, — сказала я. Это был вопрос без вопросительного знака, я научилась им у Сайса.

Рэйнд посмотрел на моё предплечье. Долго, внимательно, без улыбки. Потом протянул руку, и я замерла, но он лишь аккуратно, двумя пальцами, вернул край перчатки на место, закрыв полумесяц от света.

— Любопытно, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ. Ты просто не умеешь им пользоваться.

— Почему она у меня с рождения? Почему она отозвалась там, на помосте... — Я осеклась, но было поздно, слово вылетело. — Почему врата открылись, когда я пыталась ключ утопить? Все четыреста лет никто не мог их открыть, а я уронила железку, и они распахнулись. Почему?

— Сколько вопросов. — Он опустился в кресло напротив, вытянул ноги и разглядывал меня с видом ценителя, которому принесли редкую диковинку. — И какие хорошие. Ты задаёшь правильные вопросы, маленькая злодейка. Неправильно только время.

— Злодейка?

— А как ещё назвать особу, которая выпустила древнее зло? — Он улыбнулся одними уголками губ. — Маленькая леди из тебя выходила посредственная. Маленькая злодейка выходит блистательная. Я слежу за твоими успехами с большим удовольствием.

— Вы уходите от ответа.

— Я наслаждаюсь беседой. Это разные вещи.

— Рэйнд.

Его имя я произнесла вслух впервые. Я поняла это по тому, как дрогнули жёлтые точки в его глазах, и по тому, как на одно мгновение, на половину мгновения, с его лица сошла вся насмешка. Потом она вернулась, но я уже успела заметить.

— Всему свой час, — сказал он негромко. — А пока живи спокойно. Из всех существ в этом городе тебе меньше всего следует бояться меня.

— Вот это меня и пугает.

Он рассмеялся. Негромко, хрипло, искренне, как смеялся тогда, в подвале, над рабским браслетом, и я поймала себя на том, что запоминаю этот смех. Разозлиться на себя в третий раз я уже не успела. В дверь коротко, условно стукнули, и голос Сайса произнёс из-за створки одно слово.

— Время.

Рэйнд поднялся из кресла одним текучим движением. У двери он обернулся, и в полумраке я скорее угадала, чем увидела его усмешку.

— Навещай меня чаще. Сплетни банщиков интересные, но здесь все равно тоскливо и это вызывает во мне желание покинуть данное заведение.

И вышел. А я осталась сидеть на кушетке со всеми своими вопросами, ни один из которых так и не получил ответа. Метка, врата, ключ. Причуда крови, отозвавшаяся на эшафоте. Он знал. Я видела по его лицу, что он знал всё, до последней мелочи.

* * *

Обратная подмена прошла гладко. Деб ждала меня на условленной скамье у бокового придела, с идеально прямой спиной. Судя по лицу, за этот час она успела пересчитать все плиты пола. В повозке мы снова менялись платьями, толкаясь локтями в тесноте, и её пальцы уже почти не дрожали на пуговицах.

— Час и пять минут, — сказала она вместо приветствия. — Я считала.

— Я делаю успехи. В прошлый раз было час двадцать.

— В прошлый раз я думала, что поседею, — с достоинством ответила Деб. — А теперь у меня, видно, просто не осталось, чем седеть.

От неё пахло свечным воском, от меня, по счастью, почти ничем, и на этот раз наша повозка везла домой двух вполне благонадёжных богомолок. Только домой мы поехали не сразу. Я велела Дорду завернуть к северным рядам, будто за сладостями, и Деб, услышав это, лишь молча возвела глаза к потолку салона.

К северным воротам я подошла без четверти полдень. Деб осталась у лотка со сладостями, а я свернула к воротам, будто взглянуть на лоточника с лентами.

Полуденная ярмарка гудела вокруг сытым, мирным гулом. Пахло калёными орехами и конской упряжью, лоточник у ворот на все лады расхваливал ленты, две кумушки бранились из-за отреза. Обычный полдень обычного города, который уже почти забыл, как полторы недели назад молился Истоку в страхе, что Бездна всех поглотит…

Крис ждал на прежнем месте. Руки в карманах, худые плечи в чужой куртке, взрослые глаза на детском лице. Увидев меня, он не кивнул, как обычно, а сразу шагнул навстречу, и от этой поспешности у меня ёкнуло внутри.

— От Тома, — сказал он тихо, глядя мимо меня, на лоточника. — Слово в слово велел. Люди герцога трясут трущобы. Свои, тихие, без мундиров и бумаг. Ходят по ночлежкам, по скупщикам, по старым норам. Платят за языки серебром, а за молчание ломают пальцы. Вчера дошли до Сивого оврага. Это два квартала от нас, госпожа.

— Том? Дети?

— Пока целы. Сидим тихо, наружу не работаем. — Крис сглотнул. — Только тихо сидеть дорого, госпожа. Запасы едим, а не пополняем. Том велел передать. Уговор помнит, слово держит, но сроки поменялись. Ему нужно увозить всех из города, а на это нужно то, что вы обещали. Всё, что обещали. И скоро.

— Насколько скоро?

Крис помолчал. За его спиной лоточник голосил про атласные ленты, кумушки уже мирились, полуденное солнце грело ярмарочную толчею, и весь этот сытый мир не имел никакого отношения к мальчику в чужой куртке. Он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них то, чего не должно быть в глазах ребёнка.

— Том сказал так. Дети ждать умеют, госпожа. Герцог не умеет.