Глава 13

Ночью я почти не спала.

Стоило закрыть глаза, я снова видела тёмную жилу с замороженными искрами, и полумесяц на предплечье начинал теплеть, будто я всё ещё держала ладонь на камне. Я переворачивалась на другой бок. Не помогало. Под утро я бросила попытки уснуть и просто лежала в темноте.

За завтраком Кардина была безупречна. Погода, цены на воск, ни словом больше. Будто вчерашней фразы про мою мать не было вовсе. Была. Такое не забывается.

Я тоже держалась безупречно. Передавала масло, хвалила булочки. Мы улыбались друг другу через стол, две примерные женщины одного дома, и обе знали цену этим улыбкам. Отец читал газету и ничего не замечал. Ему так было лучше. Пока.

Сразу после завтрака я уехала в каменоломню. Отцу это понравилось. Хозяйка не вылезает из хозяйства, сказал он с гордостью, вся в мать. Кардина улыбнулась и пожелала мне лёгкой дороги.

После её пожеланий хотелось проверить упряжь.

Мастер Иглик добрался быстрее, чем я расчитывала. Гонец Гарта не застал его дома, зато перехватил в столице, куда старик приехал по гильдейским делам. Когда моя коляска остановилась у конторы, он уже сидел в шурфе.

Я спустилась к ним по мосткам. У ямы, как велено, стояли двое молчаливых людей Гарта. Внизу горели две масляные лампы, и между ними, спиной ко мне, горбился над жилой сухой старик. Ростом мне по плечо, лысый, в сюртуке, который помнил, наверное, прежнего императора. На носу окуляры с тремя откидными стёклами. На руках, несмотря на холод, тонкие нитяные перчатки.

— И чего ради было срывать старика с места, — проворчал он, не оборачиваясь. — Гарт, я тебя спрашиваю. У вас тут известь и глина. Что я в жизни не видел, известь вашу?

У ямы теперь висела доска с криво намалёванным черепом и надписью «Плывун. Крепь гуляет». Люди Гарта делали вид, что сторожат опасное место, бригада Косого делала вид, что верит, и все вместе очень старательно не смотрели в сторону северной стены. Спускаясь, я слышала, как один из караульных вполголоса объяснял второму, что госпожа с мастером полезли глядеть воду.

— Обернитесь, мастер, — сказал Гарт и поднял лампу к тёмной полосе на стенке шурфа.

Иглик обернулся. Увидел меня, крякнул, изобразил поклон, из которого ясно читалось, что госпожей ему тут ещё не хватало. Потом посмотрел, куда светит лампа.

И замолчал.

Молчал он долго. Откинул одно стекло окуляров, второе. Подошёл вплотную. Достал бронзовую иглу и тронул породу самым кончиком, в одном месте, в другом. Снял перчатку, подышал на пальцы и приложил к камню голую ладонь. Точно как я вчера.

Рука у него дрогнула.

— Гарт. Убери людей от края. И сам отойди.

— Мастер...

— Отойди, сказал. Не рванёт. Просто не хочу, чтобы над душой стояли.

Гарт покосился на меня. Я кивнула. Он поднялся из шурфа и увёл караульных, и мы остались вдвоём, я и старик.

— А вы, стало быть, хозяйка. — Иглик разглядывал меня поверх окуляров. — Дочка госпожи Вивер.

Мамино имя ударило неожиданно. В нашем доме её звали «твоя мать» и «покойная госпожа».

— Вы её знали.

— Пробы ей делал. — Он хмыкнул. — Приезжаю, а она в шурфе, по колено в глине, в мужских сапогах. Управляющий тогдашний бледнеет, а ей хоть бы что. Она всё вдоль северной стены ходила. Все смеялись. Порода пустая, а она ходила и говорила, что слышит.

— Что слышит?

— А вот этого не сказала. — Иглик снова повернулся к жиле. — Умная была женщина. Умнее нас всех.

Дальше начался обряд. Крошечные весы с гирьками не больше горошин. Склянка с притёртой пробкой. Кусок чёрного сукна. Он отколол от края жилы крупинку с чечевичное зерно, взвесил, капнул на неё из склянки. Крупинка зашипела и не растворилась. Иглик поцокал языком. Положил её на сукно, накрыл ладонями и заглянул в щель между пальцами.

— Светится, — сказал он глухо. — В темноте светится, госпожа.

— Что это, мастер?

— Не знаю.

Он сказал это так, что стало ясно. Слово «не знаю» этот старик не произносил лет сорок.

— Я шестьдесят лет в камне. Видел всё, что родит земля отсюда до южных морей. Такого не видел. Но слышал. — Он пожевал губами. — Мальчишкой ещё, от деда. Дед у меня был рудознатец, и его дед был рудознатец. Они сказывали, в старые времена, до нынешних империй, земля рожала камни магии. Живой камень. Слёзы Истока, так их звали. Исток, когда творил мир, плакал над ним. Где слеза падала в землю, там земля её сберегала. Из такого камня строили первые храмы. И первые тюрьмы, барышня. Те, что держат вечно.

По спине у меня прошёл холод. Мороз был ни при чём, просто я помнила, в какой момент эти слезы нашли в каменоломне и кто на них состояние делал.

— И куда они делись?

— Выбрали. Что земля копила тысячу лет, люди выбирают за поколение. Дед говорил, последнюю жилу выработали ещё при старой вере. С тех пор слеза Истока живёт в божбе. Старухи так клянутся, слыхали? Клянусь слезой Истока. Сами не знают, чем клянутся. — Он медленно провёл иглой вдоль тёмной полосы, не касаясь. — А она вон где. У вас в северной стене. Чудо это, барышня. Самое настоящее чудо, других слов у старика нет.

Наверху стучали кайла. Здесь, внизу, было тихо, и в камне спала жила, за которую меня в прошлой жизни отвели на помост.

В яме было холодно, у меня давно стыли ноги, а уходить не хотелось. Рядом с этим камнем было спокойно. Так же спокойно, как рядом с ним. Об этом сходстве я запретила себе думать до дома.

— Сколько она может стоить?

— Всё. — Иглик повернулся ко мне, и глаза за тройными стёклами были усталые и серьёзные. — Сколько попросите, столько и стоит. За щепоть этого камня гильдия продаст родную мать. Империя продаст гильдию. Потому слушайте старика. Молчите. Пробы сделаю сам, руками, без гильдейских реестров. Бумаг не будет, писем я не пишу. И людей от ямы держите подальше. За такое, барышня, режут. Семьями.

— Знаю, мастер.

Иглик глянул на меня поверх окуляров, крякнул и ничего не спросил. За это я была ему отдельно благодарна.

— Теперь об оплате, — сказал он и назвал сумму.

Я моргнула. За такие деньги в столице можно было год снимать дом с прислугой.

— Дорого, мастер.

— Дорого, — согласился он без тени смущения. — А вы поищите дешевле, госпожа. Который писем не пишет, в гильдию не бегает и язык на привязи держит. Как найдёте, зовите, я погляжу на этого дурака.

Гарт у края шурфа издал странный звук. Кажется, он давился смехом.

— По рукам, — сказала я. — Половина сейчас, половина по пробам.

— По рукам. — Иглик неожиданно улыбнулся, и морщины на его лице разбежались по-доброму. — Хватка тоже её. Госпожи Вивер.

Остался он на неделю. Гарт выделил ему каморку при конторе, и уже к вечеру они переругивались о креплениях шурфа, как старые супруги.

Перед отъездом мы с Гартом уговорились о легенде для конторы. Для Ольмера и ведомостей старик ищет воду. Подземный ключ для новой промывочной, дело скучное, полезное и никому не интересное. Отчёты о «воде» Гарт будет передавать мне на словах, при моих приездах. Бумаг не будет вовсе.

— А если Ольмер сунется к яме? — спросила я.

— К яме, госпожа, теперь не суются. — Гарт пожал плечами. — Мои люди сказали, что там плывун и крепь гуляет. Наш брат в такое место без нужды не полезет. А Ольмер и подавно, он сапоги бережёт.

Уезжала я спокойнее, чем приехала. Сама не знаю почему.

* * *

На следующее утро я отправила Деб продавать украшения.

Готовила я её два вечера. Накануне я в последний раз перебрала отобранное. Серьги с сапфирами отец подарил мне на пятнадцать лет. Я помнила тот день, помнила бархатную коробочку и его довольное лицо. В прошлой жизни эти серьги ушли в опись с остальным имуществом, и носила их потом, надо думать, какая-нибудь чужая счастливица. Пусть лучше накормят дюжину детей. Отец бы понял. Отец, который дарил, а не тот, который молчал на суде.

Серьги и кольца мы зашили в подол её юбки. Жемчужную нить обернули ветошью и спрятали на дно корзины, под мотки пряжи. Легенду Деб затвердила, как молитву. Служанка из пригорода продаёт вещицы обедневшей хозяйки, вдовы стряпчего. Хозяйка хворает, лекари дороги, вещицы дарёные.

Продать нужно было только мелочь, на живые деньги. Серьги с сапфирами и жемчуг Деб несла к северным воротам, Крису. Том выручит за камни втрое против любой лавки, это его ремесло.

— А если спросят, откуда у служанки жемчуг? — в десятый раз спросила Деб.

— Ты не знаешь. Хозяйкино. Твоё дело маленькое.

— А если стража?

— Покажешь корзину и заплачешь. Это ты умеешь.

— Это умею, — вздохнула Деб.

Накануне вечером мы устроили примерку. Деб надела юбку с зашитым подолом и прошлась по комнате. На третьем шаге что-то тихо звякнуло. Мы замерли обе. Потом распороли шов, переложили серьги ветошью и зашили заново, и Деб ходила по комнате туда-сюда, пока не перестало звенеть вовсе. Со стороны это, наверное, выглядело странно. Горничная маршировала по спальне, а госпожа сидела на полу и слушала её юбку.

Я проводила её до калитки и вернулась в дом. Дальше начались самые длинные часы за последний месяц. Я бралась за вышивку и бросала. Ходила в библиотеку, снимала с полки том проповедей, проверяла письмо. Письмо лежало на месте, пыль на обрезе лежала ровно. Я ставила книгу обратно и бралась за вышивку снова.

За себя бояться я почти разучилась. За Деб не получалось.

Вернулась она к обеду. Живая, пустая и гордая собой до сияния.

— Лавочник носом крутил, — доложила она, отдышавшись. — Говорил, камушки мелкие, оправа старая. А сам в лупу так и впился. Я как вы велели. Стою, вздыхаю, про хворую хозяйку толкую. Он цену скинул, я заплакала. Он ещё скинул, я к дверям. Тут он и сдался, госпожа.

— Деб. Из тебя вышла бы прекрасная торговка.

— Скажете тоже, — зарделась она. И по лицу было видно, что довольна.

В лавках взяли всё. Серьги и жемчуг ушли Крису из рук в руки, у лотка со сладостями. Мальчишка взвесил свёрток на ладони, кивнул и растворился в толпе. Деньги мы в четыре руки спрятали в тайник за каминным экраном, и я обняла её, не удержавшись. Деб застыла столбом. Обниматься с горничными у леди не принято.

Потом Деб напоила меня чаем, потому что, по её мнению, госпожа опять ничего не ела. И госпожа послушно пила чай.

А потом она рассказала про рынок.

— Нехорошо в городе, госпожа. — Она понизила голос, хотя мы были одни. — Люди шепчутся. У рыбных рядов болтали, и у ленточницы, и бабка одна на паперти в голос причитала, пока её стража не увела. Будто на самого... — она оглянулась на дверь, — на самого императора замышляют. Будто Бездна за ним приходила и ещё придёт. Что чудовище затем и выпущено. Люди свечки скупают, серебро прячут.

— Торговки болтают?

— Все болтают. Только чудно это, госпожа. — Деб нахмурилась, подбирая слова. — У рыбных рядов слово в слово то же говорят, что у ленточницы. И бабка теми же словами голосила. Про чёрную тень над дворцом. Я по рядам с детства хожу, я знаю, как сплетня живёт. Она пока от рыбных до ленточных доползёт, три раза перевернётся. А эта не переворачивается.

Я слушала мою маленькую горничную, и внутри у меня все стыло.

Сплетня, которая не переворачивается.

Слухи не рождаются одинаковыми. Одинаковыми их разносят. Я вспомнила ровный голос за неплотно прикрытой дверью. Чудовище должно было умереть на бумаге, в докладах и проповедях. Бумагу, выходит, уже читали городу вслух. С папертей, голосами старух и торговок. Когда во дворце найдут мёртвого императора, городу не придётся ничего объяснять. Город уже знает, кто виноват.

— Деб. Ты умница. А теперь забудь всё это и не вздумай пересказывать на кухне.

Вечером слухи добрались и до нашего стола. Отец за ужином отложил газету и сказал, что в городе неспокойно, что настоятель объявил на неделю ночные бдения за здравие императора и что порядочным людям в такие дни лучше сидеть по домам. Кардина слушала, склонив голову, и вставила ровно одну фразу. Что страхи, конечно, преувеличены, но береги нас Исток от того, чтобы они оправдались. Сказано это было безупречно. С правильной тревогой, с правильной надеждой.

Потом отец сказал, что на первое бдение стоит съездить всем домом. Показаться, помолиться, порядок такой. Кардина согласилась сразу, с готовностью примерной жены.

Я тоже кивнула, а про себя отметила другое. Ночные бдения на всю неделю. Половина города еженощно не спит и толчётся по храмам. Если мне понадобится незаметно передвигаться по ночному городу, неделя бдений это подарок. В моей нынешней жизни пригождалось всё.

Я ела суп и думала о том, что за этим столом единственный человек не знает, о чём на самом деле идёт речь.

— Да я разве... — Она прижала руки к груди. Потом посмотрела на меня и спросила тихо. — Госпожа. А это ведь неправда? Про чудовище?

Я взглянула в её честные глаза и солгала, не запнувшись.

— Конечно, неправда.

* * *

В купальни я поехала на следующий же день.

Причины были. Рассказать про императора и слухи. Убедиться, что по городу гуляет заученная сплетня, а не он сам. Спросить про Ори, в конце концов. Том увозит детей из города, а Рэйнд обещал девочке проследить, и мне хотелось знать, помнит ли он свое обещание. Причин набралось много, все уважительные. Ни одна не объясняла, почему я всю дорогу до храма просидела, сжав руки в замок.

Собиралась я молча. Деб так же молча подала мне простое платье, тёмный платок и стоптанные башмаки, всё сама, без единого напоминания. Схему она знала уже наизусть и вопросов не задавала. Только на прощание, в повозке, поправила на мне платок и вздохнула так, что стало ясно. Вопросы у неё есть. Просто она решила их не задавать, и я была благодарна ей за это больше, чем за всё остальное.

Подмена прошла как по нотам. Деб осталась молиться, я прошла три квартала под низким капюшоном. С реки тянуло туманом, переулок у прачечной стоял в белёсой дымке. Знакомая дверь открылась на стук.

За дверью стоял не Сайс.

Золотые волосы. Белая туника. Тёплая улыбка, не достающая до глаз.

— Госпожа. — Эрри поклонился ровно настолько, насколько положено. — Какая радость. А я ведь запомнил вас с прошлого раза. Такие лица не забываются.

Внутри у меня всё сжалось. Где Сайс. Почему дверь открывает Эрри. Что случилось в этом доме за четыре дня. Вопросы посыпались разом, и ни один нельзя было задать вслух. Развернуться и уйти тоже было нельзя. Гостья, сбежавшая при виде банщика, будет подозрительной и вызовет кучу вопросов. Оставалось войти.

— Мне нужен Сайс. Меня обслуживает он.

— Увы, госпожа. — Эрри огорчился так искренне, что я почти поверила. — Сайс занят, у него господа из магистрата, это надолго. Но клянусь, вы ничего не потеряете. Всё, что умеет этот сухарь, я умею вдвое лучше. Я весь к вашим услугам. Для меня нет большей радости, чем доставить гостье удовольствие.

У меня сердце застучало, а горло панически сдавило. Что не делать?

— У нас нынче тихо, — говорил он на ходу, и голос обволакивал, как тёплая вода. — До вечера гостей мало. Если госпожа пожелает, есть парная на кедровых досках. Есть бассейн с морской солью, её возят с побережья, за месяц пути. Есть чтение вслух, у нас двое чтецов с поставленными голосами. Есть...

— Только отдых. Благодарю.

— Как угодно госпоже.

Он повёл меня по коридорам, и я шла следом и соображала. Отказаться от процедур нельзя. Спрашивать про истопника нельзя. Оставалось терпеть, улыбаться и ждать Сайса.

В раздевальной он подал мне купальную рубашку из тонкого полотна и ушёл за ширму. Пальцы у меня не слушались. Перчатки я затолкала поглубже в рукав платья. Полумесяц обернула полотняной лентой для волос. Вышло похоже на след от ожога. Пусть будет ожог.

— Масел не нужно, — сказала я через ширму. — Никаких. У меня от них раздражение.

— Как угодно госпоже.

Когда я вышла из-за ширмы, его взгляд скользнул по моим рукам и на мгновение задержался на ленте.

— Ожог? — В голосе было ровно столько сочувствия, сколько положено. — Какая жалость. У нас, к слову, чудесно сводят следы от ожогов. Есть один состав...

— Старый. Не беспокоит.

— Как угодно госпоже, — повторил он, и я мысленно взмолилась, чтобы он не акцентировал свое внимание на этой ленте. — Малая купальня нынче свободна, — ворковал Эрри, ведя меня дальше. — Вода сегодня дивная, истопник расстарался. Прошу.

Малая купальня. С мозаичными рыбами под сводом. Именно сюда мы с Рэйндом рухнули из портала в ту бесконечную ночь. Сейчас здесь горели все лампы, вода парила, и нарядный зал выглядел другим. Я поймала себя на дикой мысли, что тот тёмный, с единственной лампой, нравился мне больше.

— Я предпочла бы просто отдохнуть...

— И отдохнёте. А я пока разомну вам ноги. После дороги первое дело. Позвольте.

Он подал руку, повёл, усадил. Я опомнилась уже на тёплой мраморной ступени, по колено в воде, а Эрри скользнул в бассейн напротив и взял мою ступню в обе ладони. Я даже не заметила, в какой момент согласилась. Он не спрашивал. Он вёл. Наверное, так он вёл сотни гостий до меня, и ни одна не вспомнила бы потом, где именно кончилась её воля и началась его работа.

Руки у него были умелые. За эти руки платили состояния, и ничего лишнего он себе не позволил ни на палец. Любая гостья этого дома была бы довольна. Я сидела на мраморной ступени, смотрела на его склонённую золотую макушку и мечтала оказаться где угодно. В шурфе с плывуном. На бдении. Дома за вышивкой. Меня трясло, и оставалось надеяться, что он спишет эту дрожь на новое близкое знакомство.

— Госпожа у нас редкая гостья, — ворковал он между двумя нажатиями. — Вторая за месяц, кого записывал лично Сайс. Обыкновенно у него магистрат да откупщики, скучные господа. И вдруг такая молодая гостья. Давно изволите знать нашего Сайса?

Вопрос лёг мягко, между делом. Оттого я и услышала его так ясно. Он не болтал. Он работал.

— Мне его рекомендовали. Не помню кто. В хороших домах много говорят о вашем заведении.

— О, это правда, — просиял Эрри и оставил тему.

Пальцы его двинулись выше, к щиколотке.

И тут полумесяц под лентой начал теплеть.

Сначала слабо, потом ощутимо, потом почти горячо, в такт моей панике, которая рвалась наружу, сколько бы я ни держала лицо. Я знала это тепло. В переулке оно кончилось порталом и двумя мёртвыми стражниками.

Ты очень громко боишься, маленькая леди.

Я досчитала до десяти и открыла рот, чтобы сослаться на головную боль.

Дверь купальни распахнулась от удара.

Она грохнула о стену так, что по воде пошла рябь. На пороге, в перепачканной углём рубахе, с закатанными рукавами и бронзой на запястье, стоял Рэйнд.

Таким я его ещё не видела. Ни на мосту, ни в переулке. Лицо у него было спокойное. Совершенно, страшно спокойное. Вода вокруг моих ног остыла за один вдох, и от дальнего бортика по ней пополз густой белый пар.

Эрри поднял голову. Мгновение он просто смотрел, не веря. Истопники не входят в купальни при гостях. Истопники не хлопают дверьми. Истопников с гостевой половины гоняют тряпками. Изумление на его красивом лице сменилось возмущением, он набрал воздуха для отповеди зарвавшемуся рабу.

Не успел.

— Руки, — тихо сказал Рэйнд. В тишине купальни это прозвучало убийственно. — Убрал. Быстро.

Пальцы Эрри разжались сами. Моя ступня выскользнула.

— Ты, уголь, да как ты смеешь...

— Ещё раз протянешь свои руки к ней, — Рэйнд шагнул от двери, и лампы по стенам притухли. Все, разом, — я сварю тебя в этой воде.