Глава 16

Утром я объявила, что беру Деб с собой на каменоломню. Разбирать бумаги в конторе, госпоже нужна своя пара рук. Кардина не возразила. Кардине теперь было чем заняться дома. Уезжая, я оглянулась на отцовские окна. Шторы были задёрнуты до полудня, как предписал лекарь. Отец играл свою партию со старательностью первого ученика.

Деб всю дорогу просидела, прилипнув к окну. Каменоломню она увидела с холма, охнула и до самых ворот молчала.

— Это же сколько народу, — сказала она наконец. — И все ваши?

— Теперь мои.

— Ох, — сказала Деб и посмотрела на меня как-то по-новому.

Гарта я нашла у конторы. Отчёт был короткий. Иглик закончил первые пробы, ворчит и не верит собственным рукам. Жила уходит вглубь и вширь, куда именно, покажут дальние шурфы. Ольмер занят новой сметой и к северной стене не суётся. Вода, доложил Гарт с каменным лицом, ищется успешно.

— Начинайте добычу, — сказала я.

Гарт помолчал.

— Тихую, — добавила я. — Малыми силами. Только самые доверенные, только те, кто уже знает. Бригада Косого, больше никого. Всё добытое под замок, опись ваша, как условились.

— Понял вас, госпожа. — Он снова помолчал. — Дозвольте слово.

— Говорите.

— Добыть добудем. Схороним, опишем, комар носа не подточит. — Гарт смотрел на меня из-под тяжёлых бровей. — А дальше-то что, госпожа? Камень этот лежит себе в горе и никому не мешает. А как его из горы вынут, он начнёт жить. Его возить надо, прятать надо, продавать кому-то надо. Каждый шаг — лишние глаза. Я не перечу. Я спрашиваю, понимаете ли вы, куда мы лезем.

— Понимаю, Гарт.

— Ну, стало быть, и ладно. — Он вздохнул так, что стало ясно. Не убедила. Но препятствовать он не будет.

— И ещё. Мне нужно несколько камней. Сейчас, с собой.

Вот тут он посмотрел на меня по-настоящему тяжело.

— В город? Такое — в город?

— Такое в город, Гарт.

Он молча пожевал губами, ушёл к шурфу и вернулся с двумя кусками породы размером с голубиное яйцо каждый. Завернул их в холстину, холстину в ветошь и подал мне свёрток обеими руками, словно горячий горшок.

— Под сиденье не кладите, — сказал он. — На себе везите. И упаси вас Исток показать это хоть одной живой душе, которой не надо.

— Хоть одной, которой не надо, не покажу.

Ответ ему не понравился. Но он его услышал.

* * *

К храму мы подъехали после полудня. Обмен платьями в тесном салоне шёл уже привычно, только сегодня к нему добавились два камня, зашитые в мой потайной карман. Деб затягивала на мне шнуровку и молчала. Молчала она всю дорогу от каменоломни, а это было на неё не похоже.

— Спрашивай уже, — не выдержала я.

— Я не спрашиваю, — с достоинством сказала Деб. — Я только думаю, что раньше вы по городу с драгоценными каменьями не ездили. И в заведение это не зачастили бы просто так. — Она затянула узел. — Но я не спрашиваю.

— Вот и умница.

— Ага, — сказала Деб, и в этом «ага» было всё, что она обо мне думала.

Три квартала я прошла быстрым шагом, прижимая локоть к боку, где под тканью лежал свёрток. Дубовая дверь открылась на стук.

За дверью стоял незнакомый мужчина. Немолодой, сутулый, с невыразительным лицом и бронзой на запястье. Он поклонился и молча ждал.

— Мне нужен Сайс.

Он поклонился ещё раз и так же молча ушёл в глубину дома. Ни вопросов, ни «какая гостья». После Эрри это было, как камень с плечь.

Сайс вышел быстро. С непроницаемым лицом, и у меня отлегло. За все эти дни я так и не узнала, чем он был занят и что вообще происходило в этом доме.

— Госпожа.

— Сайс. — Я понизила голос. — Мне нужно поговорить с Рэйндом.

Он коротко глянул мне за спину, на пустой коридор, и кивнул.

И в этот момент мимо прошёл Эрри.

Он шёл из гостевой половины с полотенцами через локоть, и я увидела его лицо. Скула отливала синим и жёлтым, бровь была рассечена и стянута, губа припухла. Двигался он красиво, как всегда, только медленнее обычного.

Он тоже увидел меня. Остановился на полшага. Посмотрел, сверху вниз, долгим взглядом, в котором не было ни тёплой улыбки, ни воркования. Одно холодное презрение. Потом чуть склонил голову, безупречно вежливо, и прошёл мимо.

Мне захотелось что-то сказать ему в спину. Я не стала. Говорить было нечего.

— Идёмте, госпожа, — тихо сказал Сайс, словно ничего не заметил.

Он повёл меня в другое крыло, коридорами, которых я не знала, и открыл низкую дверь в конце.

За дверью была купальня, в которой я ещё не бывала. Маленькая, тёмная, без окон. Стены и свод выложены густо-синей смальтой, и по своду рассыпаны золотые точки, звёзды, целое небо. Единственная лампа стояла у бортика, и в её свете вода в небольшом бассейне казалась чёрной. Здесь было тихо, как в колодце.

— Ждите здесь. — Сайс помедлил у двери. — Госпожа. Я не спрашиваю, какие у вас дела с этим... человеком. Но я живу с ним под одной крышей не один день. Что бы вы ни задумали, подумайте дважды.

И вышел.

Я села на тёплый мраморный бортик, достала свёрток, развернула ветошь и холстину. Два тёмных камня легли мне в ладонь. Я поднесла один к лампе и повернула.

В глубине зажглись искорки. Крошечные, ледяные, они вспыхивали и гасли, стоило чуть повести рукой, и не было им числа. Замороженные слёзы. Полумесяц на предплечье тихо теплел, как всегда рядом с этим камнем.

А не делаю ли я хуже?

Мысль пришла спокойно, и я заставила себя додумать её до конца. Я собиралась отдать источник силы существу, которое четыреста лет продержали в яме и у которого к этому миру огромный неоплаченный счёт. Чем больше камней, тем больше силы, он сам сказал. Что он сделает с этой силой, я не знала. Он не обещал мне ничего. Он вообще никогда ничего не обещал.

С другой стороны.

С другой стороны, за всё это время он не сделал ничего дурного. Если не считать двух стражников, которые собирались обесчестить меня в тёмном переулке. И избитого Эрри, которому я, будь у меня силы и смелость, честно говоря, наподдала бы сама.

Хорош список злодеяний. Защитил и приревновал.

— Любуешься?

Я вздрогнула. Он стоял в трёх шагах, у двери, и я не слышала ни двери, ни шагов. В тёмной рубахе, с бронзой на запястье, глаза карие, человеческие. Он смотрел на меня, на камень в моей руке, и улыбался. Насмешливо, как всегда. И как-то ещё, не как всегда.

— Сегодня ты выглядишь ещё прекраснее, маленькая злодейка.

Щекам стало горячо. Мгновенно, предательски, до самых ушей. Я разозлилась на себя, на него, на лампу, при которой всё видно, встала и молча протянула ему камень.

Рэйнд взял его. Поднёс к глазам, повернул. Искорки пробежали по его лицу крошечными отсветами.

— Надо же, — сказал он тихо. — Настоящая.

— Сколько вы готовы заплатить за второй?

— Честно?

Я кивнула.

— Тебе, — он поднял на меня взгляд, — я готов отдать вообще всё своё золото.

За его спиной треснуло пространство. Он шагнул в черноту, не договорив, и исчез, а я осталась стоять с открытым ртом и вторым камнем в кулаке. Вернулся он быстро. В руке у него был мешок. Не мешочек, как в прошлый раз. Мешок, увесистый, туго набитый, раза в два больше прежнего, и когда он поставил его на бортик, внутри тяжело, сыто звякнуло.

Я посмотрела на мешок. На него. Снова на мешок.

— Это всё ваше золото?

Рэйнд рассмеялся.

Он смеялся долго, искренне, запрокинув голову, и смех гулял под звёздным сводом, и мне с каждым мгновением становилось всё более неловко. Я стояла, красная, со слезой Истока в кулаке, и ждала, когда древнему повелителю надоест.

— Нет, маленькая злодейка, — выговорил он наконец. — Это не всё моё золото. Это то, что уместилось в один мешок.

Я молча отдала ему второй камень. Отчасти чтобы он замолчал.

— Что вы будете с ними делать?

Рэйнд посмотрел на меня. Игриво, искоса, как смотрел, когда собирался сказать очередную возмутительную вещь. Но ничего не сказал. Вместо этого он повертел оба камня в пальцах, погладил их большим пальцем, почти ласково.

А потом сжал кулак.

Треск был негромкий и страшный, словно раздавили горсть речного льда. Между его пальцев брызнули искры, посыпались на пол, и я отшатнулась. Но они не гасли. Упав, искры темнели, наливались чернотой, растекались по мозаике живыми ручейками. Ручейки собрались, качнулись и поползли к его ногам. Вверх, по сапогам, по одежде, впитываясь в чёрную ткань без следа, как вода в сухую землю.

Рэйнд прикрыл глаза.

На его лице было выражение, которого я не видела у него никогда. Так отец смотрел на первый весенний сад. Так Кардина ела горячий хлеб после болезни. Удовольствие, простое и глубокое, до самого дна.

Последний ручеёк втянулся в ткань. В купальне стало очень тихо.

Он сделал глубокий вдох. Медленный, полный, как первый вдох после долгой воды.

И открыл глаза.

Черноты в них было столько, что синяя смальта вокруг показалась светлой. Ни отсвета лампы, ни моего отражения. Ничего. Две дыры в мире, и из этих дыр на меня смотрело существо, которое четыреста лет ждало.

— Вот теперь, — сказал Рэйнд, — можно браться за работу.