Глава 2

Тишина моих покоев обрушилась на плечи спасительным, успокаивающим бархатом, насквозь пропитанным тонким запахом сухой лаванды.

Я плотно закрыла за собой тяжелую дверь, прислонилась к ней лопатками и медленно, словно боясь спугнуть это наваждение, обвела комнату взглядом. Высокий потолок украшала старинная лепнина — по углам расходились лучи Истока, толстые и забавно завитые на концах. В глубоком детстве я звала их Тишем и Уром и каждый вечер шепотом желала им доброй ночи.

В центре стояла широкая кровать под балдахином из бледно-зелёного шёлка, ткань которого чуть выгорела со стороны окна. Рядом возвышался массивный книжный шкаф, забитый сверху донизу: сентиментальные романы, потертые справочники травников и отцовский подарок к моему четырнадцатилетию — толстенный том истории дома Ваэль в тисненом кожаном переплёте, который я до сих пор так и не дочитала.

На прикроватной тумбочке покоился мой самый любимый стеклянный шар с засушенным пушистым одуванчиком внутри. Отец привёз мне эту безделушку из поездки в Силистр, когда мне едва исполнилось одиннадцать.

У самого окна пристроился маленький письменный стол. На нем — изящная чернильница с серебряной крышкой, подставка для перьев и стопка нетронутой, безупречно белой бумаги. А у зеркала лежал перламутровый гребень, забытый мной там ещё вчера. Вернее, нет, не вчера. Шесть долгих месяцев и одну страшную смерть назад.

С трудом проглотив тугой ком в горле, я на мгновение зажмурилась.

Здесь всё было невыносимо родным. Каждый тёмный угол, каждая складка тяжелой занавески, каждая пылинка, беззаботно танцующая в лучах света на подоконнике — всё стояло на своих законных, привычных местах. Ровно так, как и должно стоять в безмятежной комнате семнадцатилетней девушки, которая еще понятия не имеет, какой кошмар ждёт её впереди.

Только эта девушка уже всё знала.

Я осторожно оттолкнулась от двери и медленно прошла вглубь комнаты. Кончики моих пальцев скользили по корешкам непрочитанных книг, по прохладной бронзовой ручке шкафа, по чуть потертой бархатной обивке любимого кресла у камина. Мне было жизненно необходимо снова ощутить, что всё это настоящее. Удостовериться, что дубовые доски пола подо мной вдруг не дрогнут, превращаясь в эшафот, и не провалятся вниз.

Не дрогнули.

Я опустилась в глубокое кресло, плотно сложила дрожащие руки на коленях и судорожно выдохнула, пытаясь унять колотящееся сердце. В повисшей тишине скрипнули дверные петли.

— Госпожа? Я принесла ваши чистые платья.

В покои бесшумной тенью скользнула Деб с охапкой свежего, пахнущего лавандой белья. Невысокая, по-девичьи тоненькая, в безукоризненном тёмно-сером форменном платье с кипенно-белым передником. Волосы скромно убраны в пучок, лишь у виска выбился непокорный светло-русый локон. Лет двадцать, может. Глаза привычно и покорно опущены в пол.

Глядя на нее сейчас, я словно видела совершенно незнакомого человека.

Точнее, внешне я узнавала ее безошибочно. Это была моя личная служанка, Деб. Девушка, которая в моей прошлой жизни три года изо дня в день туго шнуровала мне корсеты, бережно расчёсывала волосы перед сном, приносила горячие завтраки и безмолвно подавала перчатки. Деб, чьи черты лица я тогда толком и не запомнила, потому что — ну зачем знатной аристократке запоминать в лицо обслуживающую её мебель?

Я молча наблюдала, как она проходит к шкафу, открывает створку и невероятно аккуратно расправляет каждое платье на деревянных плечиках. Движения отточенные, плавные, абсолютно бесшумные. Идеальная, образцовая прислуга. Моя мачеха всегда умела грамотно подбирать персонал.

В той, сгоревшей дотла прошлой жизни мы были с ней абсолютно чужими людьми, просто делившими одно пространство. Я не знала о ней ровным счетом ничего. Не знала, как зовут её родителей, из какой она бедной деревни, за какие заслуги её взяли в наш благородный дом. Не знала, мечтает ли она о чём-нибудь, кроме того, чтобы поскорее закончить изматывающую смену и лечь спать. Я её просто не замечала. Слуги — это ведь не люди, это полезные вещи, которые обладают удобной способностью двигаться сами по себе. Именно так нас, юных леди, учили с самых пелёнок.

Но и она меня тоже не видела. Деб шла на любой контакт крайне неохотно, а на мой редкий, случайный вопрос всегда отвечала заученным, безликим «да, госпожа» или «нет, госпожа». Никогда не задерживалась в моей спальне дольше положенного. И никогда не улыбалась.

Тогда я наивно полагала, что у нее просто такой тяжелый характер. Считала её глупой, ограниченной деревенской девушкой, не способной поддержать простую человеческую беседу.

Но сейчас, внимательно разглядывая её напряженно опущенные плечи, я начинала видеть истину.

Это был вовсе не нелюдимый характер. Это был животный, парализующий страх.

Страх перед моей идеальной мачехой, которая каждую неделю пунктуально вызывала прислугу к себе в малую гостиную и тихим, бесконечно мягким голосом педантично разбирала их малейшие провинности. За пылинку на каминной полке — жесткий штраф. За недостаточно сухо отжатую скатерть — штраф. За «недостаточно почтительный взгляд» — снова штраф. Ни одного сорванного крика, ни одного бранного или грубого слова. Кардина не повышала голоса никогда. Она просто, с убийственной светской вежливостью называла сумму, которую вычтут из жалкого месячного жалования, и отпускала виновного с миром, ласково улыбнувшись на прощание.

В детстве я однажды пряталась за приоткрытой дверью и подсматривала, как мачеха отчитывает главного повара за слегка пересоленный соус. Повар, здоровенный, краснолицый мужик, шире меня раза в два, выходил из её уютной гостиной с трясущимися руками и крупной испариной на лбу. Я тогда искренне удивилась. Я тогда ничего не поняла.

Сейчас же я понимала всё кристально ясно.

Все обитатели этого роскошного особняка до одурения боялись Кардину. Абсолютно все. От седого почтенного дворецкого до чумазой забитой девочки, таскавшей тяжелый уголь для каминов. Боялись и боготворили одновременно — просто потому, что она никогда не устраивала истерик, никогда не приказывала бить палками, никогда не унижала прилюдно. Жестокая расправа вершилась только за плотно закрытыми дверями. Строго наедине.

Это была самая страшная разновидность хозяйки дома, у которой на губах всегда сияет безупречная ласковая улыбка, а за спиной всегда крепко сжат железный кулак.

Сколько ещё жизненных соков она с них тянула, помимо бесконечных финансовых штрафов? Наверняка было что-то ещё. Мелкие доносы друг на друга. Грязные услуги. Постель?

Деб бесшумно закрыла дверцу шкафа. Повернулась ко мне и низко, почтительно поклонилась.

— Могу я что-то для вас сделать, госпожа?

Я открыла было рот, собираясь расспросить её, и тут же заставила себя его закрыть. Не сейчас. Нельзя лезть к ней с внезапными личными расспросами прямо с порога. Она лишь испуганно замкнется, будет упрямо молчать, покорно кивать, а при первой же возможности побежит докладывать мачехе, что леди после завтрака вела себя крайне подозрительно.

Действовать нужно очень медленно. Нужно дать ей веский повод мне доверять.

— Нет, Деб, благодарю. Можешь быть свободна.

Служанка снова поклонилась и растворилась за дверью.

Оставшись в долгожданном одиночестве, я просидела в кресле ещё минут пять, невидящим взглядом изучая витиеватый цветочный узор ковра. Затем решительно поднялась, подошла к письменному столу и опустилась на стул.

Передо мной лежала чистая бумага, остро заточенное перо и чернильница. Обмакнув кончик пера в темную жидкость, я крепко задумалась. Доверять свои сокровенные мысли бумаге было смертельно опасно — если этот лист попадёт в чужие руки, моя только что обретенная вторая жизнь закончится, так толком и не начавшись. Но и держать весь этот хаос планов исключительно в гудящей голове я больше не могла. От событий сумасшедшего утра виски ломило, словно по ним били кузнечным молотом.

Ладно. Я всё запишу. А потом безжалостно сожгу в камине, прежде чем сделать хоть шаг за порог.

Я начала формулировать план с самого его финала.

«Цель: я остаюсь жива. Кардина, её брат и Каэлум?.. Пусть с ними разберется сама судьба или император, на худой конец».

Дальше я пошла методом от обратного. Этому меня когда-то учил отец, видя, как я часами мучаюсь с неподатливой задачкой по логике. «Если хочешь найти правильное решение, лисёнок — встань в самый конец пути и делай шаги назад. Что должно произойти за шаг до финала? А за два?».

«Чтобы избежать эшафота — не должно состояться публичного суда. Чтобы избежать суда — против меня не должно быть выдвинуто официального обвинения. Чтобы не было обвинения — не должно случиться "прорыва Бездны". Чтобы этот "прорыв" не состоялся — в руках Кардины и её влиятельного брата не должно оказаться Ключа. Чтобы Ключ не попал к ним — он должен бесследно исчезнуть гораздо раньше».

Я остановилась, задумчиво постукивая кончиком пера по серебряному краю чернильницы. Спрятать Ключ — это моя первоочередная, жизненно важная задача. Но за ней немедленно встаёт следующая, куда более масштабная проблема: даже если я виртуозно сорву их план с магическим прорывом, эти люди не отступят. Они непременно придумают что-то ещё. Возможно, их новый план будет менее изящным, более топорным и кровавым — но они его придумают. А значит, моя истинная цель заключается не просто в том, чтобы сорвать их текущую игру. Мне нужно полностью лишить их возможности разыгрывать новые партии.

«Чтобы они навсегда лишились возможности строить планы по моему уничтожению — у них не должно остаться никаких ресурсов. Ресурсы Кардины: моё доброе имя, моё законное положение в высшем обществе, моя богатая каменоломня (которая через полгода формально перейдет мне, а фактически — навсегда останется в её цепких руках), огромные деньги нашего рода, влияние при императорском дворе, слепая преданность и страх слуг нашего дома. Ресурсы её брата: герцогский титул, армия наёмников-головорезов, прямой доступ к ушам молодого племянника-императора».

Очень хорошо. Общая картина начинает понемногу проясняться. Пока это лишь крошечная, обрывочная карта огромного минного поля, но с этим уже можно было работать.

«Что срочно нужно найти мне:

Деньги. Настоящие, полновесные золотые монеты, а не те жалкие карманные крохи, что мне выдают. Без серьезного золота я не смогу никого подкупить и никого нанять.Мамина каменоломня — и получить реальный контроль над ней нужно значительно раньше положенного срока. Юридически это абсолютно невозможно до моего восемнадцатилетия. Вывод: нужен невероятно мощный рычаг давления на Кардину, чтобы она «добровольно» отдала мне управление.Свой преданный человек внутри особняка. Верные глаза и уши, надежное прикрытие. Без сообщника мне даже в собственный сад не выйти незамеченной.Свой человек в нижнем городе. Опытный вор, теневой посредник — кто-то с очень грязными руками и исключительно крепкими нервами.Железобетонная защита от обвинения в черной магии. Если ключ таинственно исчезнет, они быстро состряпают против меня другой смертельный повод. Нужно четко понимать, откуда именно ждать удара, и быть во всеоружии».

Откинувшись на высокую спинку стула, я придирчиво оглядела составленный список. Пункт номер три. Надежное прикрытие внутри дома.

Медленно обернувшись через плечо, я посмотрела на закрытый массивный платяной шкаф, в который всего несколько минут назад Деб бережно вешала мои наряды. Изучающе прищурилась.

В прошлой жизни эта тихая, незаметная девочка меня хладнокровно предавала, докладывая мачехе о каждом моем шаге. Я точно это знала. Но я так же точно знала, почему она это делала.

Просто боялась, что вышвырнут на улицу без рекомендаций.

А без хороших рекомендаций такие робкие, беззащитные девушки, как Деб, новую работу в приличных домах не находят никогда. В лучшем случае их ждет грязная, рабская работа в портовых вонючих харчевнях. В худшем — они отправляются прямиком туда же, куда предприимчивая Кардина регулярно переводит грязные деньги, полученные из штрафов прислуги. В столичные бордели.

Деб тогда предсказуемо выбирала собственную жизнь и жалование. Окажись я на её месте — забитой, бесправной служанкой, — я бы, наверное, поступала точно так же. Тем более что в той реальности я не была ей ни заботливой подругой, ни даже просто доброй знакомой. Я оставалась для неё чужой, надменной госпожой, на которой свет клином не сошёлся.

Но в этой, новой жизни её предательства может не случиться. Не потому, что у Деб внезапно проснется совесть или волшебным образом изменится характер. А потому, что я просто не оставлю Кардине ни единого шанса сделать ей это смертоносное предложение.

Мне предстоит стать для Деб кем-то гораздо большим, чем просто «очередная чужая госпожа». Мне нужно выстроить всё так, чтобы у неё появился реальный выбор — не между жалкими грошами и голодной улицей, а выбор между Кардиной и мной. И сделать так, чтобы предать Кардину оказалось для неё намного безопаснее и выгоднее.

Склонившись над столом, я твердой рукой приписала под пятым пунктом:«6. Деб».

Задумчиво постучала кончиком пера по плотной бумаге.

Поднявшись из-за стола, я подошла к камину, безжалостно скомкала исписанный лист и бросила его прямо в краснеющие угли. Плотная бумага недовольно зашипела, стремительно скрутилась пылающей чёрной розой и осыпалась в невесомый серый прах. Я стояла и смотрела на уничтожающий огонь до тех пор, пока не убедилась, что от моих планов не осталось даже читаемого клочка. И лишь затем вернулась к столу.

Этот день обещал быть длинным.

И он действительно тянулся бесконечно. Я просидела взаперти до самого позднего вечера, категорически отказываясь спускаться к обеду под благовидным предлогом внезапно разыгравшейся мигрени. Отец заглядывал ко мне дважды. Нерешительно переминался в дверях, тревожно вглядывался в моё излишне бледное лицо, заботливо спрашивал, не послать ли всё-таки за городским лекарем. Я каждый раз мягко отказывалась. Он уходил, виновато и тяжело ссутулив свои некогда широкие плечи.

Глядя в его удаляющуюся, поникшую спину, я с горечью думала о том, что мне ещё только предстоит решить сложнейшую моральную дилемму: как именно с ним поступить. Спасать ли его от того самого внезапного «сердечного приступа», который гарантированно сведет его в могилу через пять месяцев? Стоит ли этот слабый человек моего спасения? И главное — хочу ли я вообще его спасать?

В одной половине моего израненного предательством сердца всё ещё теплым эхом отдавалось его ласковое «лисёнок», сказанное только сегодня утром. А в другой половине намертво, ледяной глыбой застыл образ отца, покорно стоящего у скамьи свидетелей на моем судилище. Отца, который обреченно смотрел в каменный пол и трусливо молчал, пока его единственную дочь приговаривали к смерти. И я пока не знала ответа на этот вопрос.

Отгоняя прочь тяжелые, вязкие мысли, я методично перебирала в уме всё, что помнила о событиях ближайших дней. Я точно вспомнила, в какой именно день недели прибывает вестник от старого герцога. Когда именно Кардина впервые официально отлучается из особняка «к больной подруге» на всю ночь — хотя на самом деле её экипаж направится прямиком в элитные столичные купальни.

Для того чтобы хоть чем-то занять дрожащие от нервного напряжения руки, я остро заточила сразу три новых пера.

Сумерки за окном уже начали густеть. Небо налилось глубоким, тяжелым чернильно-синим цветом, когда я внезапно услышала за своей дверью резкий, оглушительный звон. Даже не звон — это был короткий, тяжелый удар разбившегося массивного фарфора о деревянный пол, за которым последовал жалобный шелест осыпающихся мелких осколков. И сразу следом за этим раздался сдавленный, полный животного ужаса девичий вздох.

Я резко вскинула голову от стола. Кажется, это я тоже помню.

Медленно, глубоко выдохнув, я мысленно сосчитала до трёх, успокаивая заколотившийся пульс. Плавно поднялась со стула и направилась к двери.

Распахнула створку.

Прямо перед порогом моих покоев, на роскошном синем восточном ковре, сверкала россыпь осколков огромной бело-голубой вазы. Той самой дорогой, антикварной вазы, что обычно украшала резную консоль у коридорного окна. Высотой в человеческий локоть, искусно расписанная пастушескими сценами по всему тулову. Баснословно дорогая вещь. Кардина просто обожала невзначай хвастаться ею перед именитыми гостями нашего особняка.

А прямо над этими смертоносными осколками, в неописуемом ужасе прижав сжатые кулаки к побелевшим губам, застыла Деб.

Кровинки не было в её юном лице — оно полностью сливалось по цвету с кипенно-белым форменным передником. Глаза расширились до невероятных, безумных размеров. Её грудь вздымалась так судорожно и часто, словно это был маленький, загнанный сворой охотничьих собак зверёк. На бледной щеке ярко алела тонкая свежая царапина — видимо, один из острых осколков отскочил при ударе рикошетом и порезал кожу.

Увидев меня на пороге, служанка, кажется, перестала дышать вовсе.

— Госпожа, я… я… — её голос прозвучал неестественно тонко и тут же жалко сорвался в хрип. — Я просто несла её в малую гостиную… госпожа Кардина велела переставить… я… край ковра задрался… я споткнулась…

В панике она непроизвольно попятилась назад. Под тонкой кожаной подошвой её туфли громко хрустнул фарфоровый черепок. Деб крупно, всем телом судорожно вздрогнула от этого звука.

Я несколько секунд молча, с пугающим спокойствием смотрела на неё. На это белое, как мел, лицо. На трясущиеся губы. На то, как в её расширенных от ужаса глазах уже лихорадочно щёлкают невидимые счеты, подсчитывая, сколько долгих месяцев своего крошечного жалования она отдаст беспощадной хозяйке за эту проклятую разбитую вазу. И хватит ли ей вообще целого года каторжного труда, чтобы полностью расплатиться за этот один-единственный неверный шаг.

В своей прошлой жизни ровно в этот самый момент я малодушно стояла по ту сторону закрытой двери и, затаив дыхание, слушала разворачивающуюся трагедию. Слушала, но так и не вышла помочь. Вскоре в коридоре раздались легкие шаги — на громкий шум из своего крыла спустилась мачеха. И я отчетливо услышала её тихий, убийственно спокойный голос: «Деб. Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит эта ваза?». А затем, после минутной звенящей паузы, полной немого ужаса: «Ступай в людскую. И крепко подумай, как именно ты будешь мне это возмещать».

И всё. Больше ничего. Никакого базарного крика. Никаких унизительных скандалов на весь дом.

А несчастная Деб потом целую неделю ходила по дому бледнее призрака. Когда я однажды вскользь, из праздного любопытства поинтересовалась, что у неё стряслось, она лишь глухо, безжизненно ответила: «Ничего особенного, госпожа», — и еще ниже опустила обреченную голову.

Но в этой жизни всё пойдет по моему, совершенно иному сценарию.

Я решительно шагнула в коридор, перешагнула через острое фарфоровое крошево и быстро, не давая служанке даже опомниться, крепко схватила Деб за тонкое запястье.

— Пойдём со мной.

— Госпожа, умоляю, что вы делаете…

— Тихо. Внутрь. Быстро.

Я силой втащила опешившую девушку в свои покои. Запястье под моими пальцами было таким птичьим, хрупким, и она совершенно не сопротивлялась. Подчинилась моему приказу чисто рефлекторно, как привыкла с малолетства беспрекословно подчиняться любому властному жесту хозяев этого дома. Я плотно прикрыла за нами тяжелую дверь спальни.

— Стой здесь. Молчи. И е смей выходить, пока я сама не разрешу.

— Г-госпожа…

— Деб. Я сказала — молчи и стой на месте.

Круто развернувшись, я снова распахнула дверь и бесстрашно шагнула обратно в пустой коридор, прямо к месту преступления. Я сделала глубокий, шумный вдох, готовя связки к выступлению. И затем — не слишком громко, но с нескрываемым, капризным раздражением, так, чтобы недовольный голос разнесся по всему крылу, будто я в сердцах отчитываю саму себя:

— Да чтоб тебя Бездна побрала… Ну кто, скажите на милость, додумался поставить в самом проходе такую огромную вазу?! Нормально пройти мешает!

В дальнем конце коридора тут же испуганно хлопнула дверь — на подозрительный шум уже спешили две младшие горничные. Они бежали с зажатыми в руках пыльными тряпками, еще совершенно не понимая, какая именно катастрофа произошла и кто в ней виноват. Выбежав в освещенный холл, они увидели меня. Увидели уничтоженный дорогой антиквариат. И увидели моё крайне недовольное, надменное лицо. Обе девушки словно вросли в ковёр.

— Немедленно уберите весь этот мусор, — я брезгливо мотнула подбородком в сторону засыпанного пола. — И поживее шевелитесь, я не желаю порезать ногу!

— Хорошо, госпожа! Прямо сейчас всё уберем!

Они в панике кинулись к разбросанным осколкам. Одна бросилась обратно за совком, другая метнулась за щёткой.

Идеально.

Я с раздражением вздохнула, собираясь развернуться к дверям своей спальни — и тут же нос к носу столкнулась с Кардиной.

Она бесшумно выплыла из своего западного крыла. Как и всегда — словно бестелесный призрак. Я не услышала ни единого звука её легких шагов. На ней было всё то же утреннее элегантное серо-голубое домашнее платье, только теперь на её хрупкие плечи была изящно наброшена тонкая, дорогая кашемировая шаль. Несколько темных прядей слегка выбились из идеальной косы — видимо, идеальная хозяйка всё-таки спешила на подозрительный звук разбитого фарфора.

— Лиссандра? — её изящно изогнутые брови мягко, с искренним участием приподнялись. Голос зазвучал невероятно тёплым, встревоженным мёдом. — Что за шум, милая? Что-то случилось?

Я натянула на лицо слабую, обезоруживающе виноватую улыбку. Именно такую, какая и полагается благовоспитанной, но слегка неуклюжей дочери после совершения досадного промаха.

— Ах, мне так жаль, матушка. Я так неловко споткнулась о загнувшийся край ковра... и совершенно случайно задела вашу любимую вазу плечом.

— Ох, святой Исток, — Кардина стремительно шагнула ко мне, взволнованно всплеснув изящными руками.

Я не успела отстраниться: её тёплые, бархатистые ладони уже собственнически легли на мои щёки. Мягкие, чуть прохладные, ухоженные пальцы. В нос ударил до тошноты знакомый запах её эксклюзивных духов — тяжелый аромат белой лилии с горьковатой, отравляющей ноткой миндаля. Мой желудок мгновенно скрутило ледяным, тошнотворным спазмом от этого фальшивого материнского прикосновения.

«Кричи. Можешь хоть глотку надорвать» , — услужливо подкинула память её безжалостный шепот из прошлой жизни.«Пусть так. Зато мой племянник на троне, а ты на виселице» .

Я продолжала покорно, виновато улыбаться.

— Бедная моя девочка, — взволнованно выдохнула мачеха, осматривая меня. — Ты нигде не порезалась? Ну-ка, быстро покажи мне свои руки.

— Нет-нет, что вы, я вовремя успела отскочить.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно. Но мне правда невыносимо жаль эту чудесную вазу. Я знаю, как сильно вы ею дорожили. Обещаю, я полностью возмещу её стоимость из своих личных карманных денег.

— Какие несусветные глупости, — Кардина ласково, успокаивающе провела большим пальцем по моей скуле. Невероятно медленно и нежно. — Какие же глупости ты говоришь. Это всего лишь кусок раскрашенной глины, Лиссандра. Самое главное, что ты сама осталась цела и невредима.

Внутри меня что-то противно, натужно скрипнуло.

В той, наивной прошлой жизни эта липкая материнская ласка казалась мне абсолютно естественной и стопроцентно искренней. Раньше я бы доверчиво прижалась щекой к её прохладной ладони, благодарно закрыла глаза, прошептала «спасибо, мама» и поверила бы. Каждой наивной клеткой своего существа поверила бы, что мне несказанно повезло с такой заботливой, всепрощающей мачехой.

Но сейчас, глядя прямо в её прекрасное, участливое лицо, я думала лишь об одном: как же невыносимо, до омерзения мне хочется, чтобы её длинные пальцы убрались с моей кожи. Тем не менее, я с мастерством профессиональной актрисы удержала улыбку.

— Огромное вам спасибо за понимание.

Она, наконец, опустила руки. Её цепкий, холодно оценивающий взгляд скользнул мимо меня, безошибочно остановившись на плотно закрытой двери моих покоев. И всё тем же мягким, мурлыкающим тоном она невзначай поинтересовалась:

— Кстати... а где же твоя Деб?

Я беззаботно хлопнула ресницами с видом абсолютной невинности.

— Ах да, я совсем забыла сказать. Я только что отправила её вниз, на кухню, за горячим чаем. У меня с самого утра так раскалывается голова... Вот я и подумала, что большая кружка свежего чая с перечной мятой и ложкой мёда должна немного облегчить боль.

Кардина чуть-чуть, едва заметно поджала свои идеальные губы.

Эта микроскопическая заминка длилась не больше полусекунды, но уголки её красивых губ тут же послушно поползли вверх, возвращая на лицо привычную маску заботы.

— Разумеется, моя хорошая. Горячий чай с мятой — это очень разумное решение при мигрени. Ступай, приляг в постель, а я сейчас же пошлю Ирдис, чтобы она принесла тебе ещё и мятную пастилу.

— Не стоит утруждаться, — я вежливо, но очень твердо покачала головой. — Думаю, мне просто нужно хорошенько выспаться. Спокойной ночи, матушка.

— Спокойных снов, милая.

Она грациозно наклонилась и поцеловала меня прямо в висок. Я даже не вздрогнула от этого обжигающего поцелуя. Лишь потому, что предварительно с силой сцепила руки за спиной в жесткий замок — так крепко, что ногти до боли впились в кожу ладоней, оставляя глубокие полумесяцы.

Кардина плавно развернулась и поплыла обратно по коридору в своё крыло. Легкая шаль в такт её шагам чуть колыхалась на хрупких плечах. Её походка оставалась по-прежнему пугающе бесшумной.

Я долго стояла неподвижно, напряженно глядя ей вслед, пока её изящная фигура полностью не скрылась за поворотом. Затем постояла ещё немного — для верности, на всякий непредвиденный случай. И подождала ещё одну долгую минуту. Лишь окончательно убедившись в безопасности, я круто повернулась, зашла в свои покои и бесшумно закрыла дверь. С громким щелчком задвинула тяжелую железную щеколду замка.

Деб всё ещё стояла ровно на том же самом месте, где я её оставила. У массивного книжного шкафа. Она крепко обхватила себя тонкими руками за плечи, словно в натопленной комнате внезапно наступила ледниковая зима. Услышав щелчок замка, девушка резко подняла опущенную голову. Её глаза были сильно опухшими и красными. По бледной щеке катилась блестящая, мокрая дорожка слёз, которую она даже не пыталась смахнуть.

— Г-госпожа… вы… вы только что… Её голос окончательно сорвался в сиплый, недоверчивый шепот.

Я не стала подходить к ней сразу. Сначала неспешно прошла к окну, нарочито тщательно поставив на место сбитую мной же впопыхах небольшую декоративную ширму. Затем подошла к камину — вооружилась железной кочергой и деловито поправила тлеющее полено, чтобы оно лежало ровнее и давало комнате больше жара. Я занимала себя этими мелкими бытовыми пустяками намеренно. Чтобы дать ей необходимую минуту собраться с мыслями. Да и себе самой тоже.

Только закончив возиться с дровами, я обернулась к потрясенной служанке.

— Сядь, — я мягко кивнула на пухлый низкий пуф, стоящий у туалетного столика.

— Но, госпожа, мне не положено сидеть в вашем присутствии, я не могу, я…

— Сядь, Деб. Успокойся, я тебя не съем.

Она послушно, на ватных ногах опустилась на пуф, на самый краешек, ни на секунду не позволяя себе расслабиться в присутствии леди. Колени плотно и целомудренно сжаты. Трясущиеся руки крепко сцеплены в замок на белоснежном фартуке. Спина прямая и натянутая, как струна у солдата на утреннем плацу.

Я подошла к прикроватной тумбочке, щедро налила прохладной воды из хрустального графина в чистый стакан и молча протянула ей. Она приняла его обеими руками. Её тонкие пальцы ходили таким ходуном, что вода в хрустале плескалась, грозя пролиться на серую юбку.

— Госпожа Лиссандра, я… за что вы… зачем… госпожа Кардина же могла…

И тут невидимую плотину прорвало окончательно. Это произошло резко, в одно короткое мгновение. Девушка торопливо поставила стакан на ковёр у своих ног, болезненно сложилась пополам, спрятала бледное лицо в ладонях и горько, безутешно заплакала. Сдавленно, глухо всхлипывая прямо в ладони, пока её худенькие плечи судорожно сотрясались. Именно так горько плачут надломленные люди, которых с самого раннего, тяжелого детства жестоко приучали никогда не сметь реветь в присутствии своих господ.

— Спасибо, — отчаянно выдавила она сквозь душащие слёзы. — Спасибо вам огромное, госпожа… спасибо… я бы просто не пережила этого долга… она бы меня уничтожила…

— Тише, Деб. Успокойся. Дыши ровнее.

— Она бы наверняка вычла за эту разбитую штуку месяца четыре моего жалования, госпожа. А может, и все долгие десять! Эта ваза… я же знаю, она антикварная, она баснословно дорогая… я клянусь вам всем светом Истока, я не хотела её бить…

— Я прекрасно знаю, что ты этого не хотела. Это обычная случайность.

— А мне… мне так нужны эти деньги… у меня дома в деревне… родители уже еле-еле с кровати встают! У отца сорвана спина после проклятой Бездной работы на рудниках, у матушки глаза совсем слабые стали, она при лучине шить уже почти не может… А я в семье самая старшая, у меня на руках ещё сестрёнка совсем маленькая осталась… Я же каждый месяц отсылаю им в деревню почти всё до последней копейки, себе на жизнь оставляю только-только… на отвары лекарственные… чтобы от болезни какой не помереть…

Она говорила и говорила, захлебываясь обрывками слов и горячими слезами, даже не пытаясь поднять залитое краской стыда лицо. Слоги болезненно налезали друг на друга. В этом сумбурном, отчаянном потоке слов была уже не просто банальная благодарность спасенной прислуги — это был прорыв давно зревшего гнойника. Полгода, год, целых два года. Сколько же времени эта хрупкая девочка копила в себе этот парализующий животный ужас? Ежедневно ходя на цыпочках по этому огромному особняку, до тошноты пересчитывая каждую заработанную медяшку, до дрожи в коленях боясь повернуть дорогую господскую чашку не той стороной?

Я молча стояла и слушала её исповедь. Не пыталась её перебить или успокоить банальными, пустыми фразами. Я просто смотрела на её вздрагивающий затылок, на обнаженную, беззащитную тонкую шею, на выбившуюся прядь у виска.

Когда она, наконец, немного затихла, или, вернее будет сказать, окончательно выдохлась от нахлынувшей истерики, я мягко, без резких движений присела перед ней на корточки и протянула свой собственный кружевной батистовый платок, вытащенный из широкого рукава платья.

— На. Возьми. Вытри лицо.

Она недоверчиво приняла дорогой кружевной платок дрожащими пальцами и с силой прижала его к опухшим, красным глазам.

— Деб.

— Д-да, госпожа? — громко всхлипнула она.

— Послушай меня сейчас очень внимательно. Прямо сейчас ты допьешь эту воду, хорошенько умоешься холодной водой из таза и тихонько пойдёшь спать. А завтра утром ты встанешь и будешь выполнять свою работу ровно так же, как и всегда. Будешь вести себя так, будто сегодняшним вечером вообще ничего не произошло. Договорились?

Служанка судорожно, часто закивала, так и не отнимая батиста от заплаканного лица.

— И ещё кое-что, — я продолжила говорить предельно ровно, мягко, но веско, без привычного командирского нажима. — Ни одной живой душе ни единого слова. Ни про разбитую вазу, ни про то, что ты пряталась у меня в покоях, ни про этот наш с тобой доверительный разговор. Запомни: если госпожа Кардина вдруг решит тебя о чем-то спросить, ты глядя ей прямо в глаза скажешь, что я отправила тебя на кухню за мятным чаем, и ты немного задержалась лишь потому, что дежурный повар не мог его быстро заварить из-за остывшей плиты. Ты всё хорошо поняла?

— Поняла, госпожа. Мятный чай. Не смогли сразу заварить. Я всё запомнила.

— Вот и отлично.

Она медленно опустила скомканный влажный платок на колени. Её глаза всё ещё блестели от слез, но прерывистое дыхание уже начало выравниваться. И сейчас Деб смотрела на меня как-то совершенно иначе , словно впервые в жизни по-настоящему разглядела черты моего лица.

— Госпожа… — она неуверенно, до крови прикусила нижнюю губу, собираясь с духом. — А скажите… почему вы… почему вы вообще всё это для меня сделали? Вы же могли просто промолчать и… ну… позволить ей вычесть с меня долг…

Конечно, я могла. Без малейших душевных усилий. В своей прошлой, беззаботной и слепой жизни я именно так и поступила: услышала звон разбитого фарфора, не вышла из комнаты, хладнокровно позволила мачехе вычесть с этой забитой девочки больше половины её годового жалования и впоследствии не задала служанке ни единого сочувствующего вопроса.

Я улыбнулась ей. Немного слабо, одними кончиками губ, с легким оттенком накопившейся за этот сумасшедший день усталости.

— Потому что эта дурацкая раскрашенная ваза совершенно не стоила того, что матушка Кардина собиралась с тебя за неё содрать. Вот и всё.

И это была абсолютно чистая правда. Разумеется, далеко не вся правда о моих истинных мотивах спасения, но именно та её безопасная часть, которую в данный момент можно было безболезненно озвучить вслух.

Деб неотрывно смотрела мне в глаза ещё долгую, вдумчивую секунду. А затем очень медленно, с глубоким пониманием кивнула.

— Спасибо вам, госпожа. Я этого никогда не забуду.

— Ступай спать, Деб.

Служанка проворно поднялась на ноги, поклонилась и бесшумно направилась к выходу. Мой мокрый кружевной платок так и остался крепко зажат в её кулаке. Я не стала просить его обратно. У самой дубовой створки двери она неожиданно обернулась.

— Госпожа Лиссандра?

— Да, Деб? Что еще?

— Я… — девушка замялась, мучительно подбирая нужные слова. — Если вам когда-нибудь… если вам вдруг что-нибудь понадобится… любая услуга… вы только скажите мне. Я… я обязательно для вас всё сделаю. Постараюсь, по крайней мере.

И, не дожидаясь моей реакции, она быстро выскользнула за дверь.

Я тут же задвинула за ней тяжелую железную щеколду замка. И долго стояла неподвижно, обессиленно прижавшись горячим лбом к прохладному массиву дерева. А затем медленно, словно из меня разом вытащили поддерживающий позвоночник стержень, сползла по гладкой поверхности вниз и тяжело осела на ковёр у порога. И сидела, крепко обняв руками колени.

В моей голове сейчас было так же оглушительно пусто, как бывает в огромном, опустевшем храме сразу после окончания торжественной службы.

Деб. Мой самый первый успешный шаг. Отлично. Теперь преданная Деб будет безоговорочно на моей стороне. Эта девочка не станет докладывать обо мне Кардине просто потому, что у прозревшей Деб теперь появилась совершенно другая хозяйка. Настоящая хозяйка, которая ценит её человеческую верность гораздо выше куска разбитой глины и которую нельзя безнаказанно вычесть из скудного жалованья.

Это была первая, самая тонкая, но исключительно прочная ниточка в моей новой, смертельно опасной паутине спасения.

Сделав глубокий вдох, я подняла голову. Посмотрела на уютно трепещущий огонь в мраморном камине. На причудливые тени, весело прыгающие по старинной потолочной лепнине и всерьез задумалась — а, собственно говоря, зачем?

Зачем сказочно богатой, обеспеченной Кардине так маниакально тянуть последние жилы со своей бесправной прислуги? Зачем ей вообще нужны все эти бесконечные, мелочные, откровенно садистские штрафы? Эти драконовские вычеты за микроскопическую царапину на фамильном серебре, за невидимое пятнышко на обеденной скатерти, за случайно разбитую вазу, которая, по сути, стоит в разы больше, чем эта несчастная горничная заработает за целый год?

Наш древний дом сказочно богат. Мой слепо любящий отец никогда не скупится на ведение хозяйства и щедро оплачивает абсолютно все счета с огромной лихвой.

Так ради чего ей понадобились эти мелкие, грязные, буквально выжатые из чужого кровавого пота медные монеты?

Озарение ударило мне в голову. Я же прекрасно знала из обрывков будущих тюремных сплетен, куда именно непрерывным потоком утекали эти деньги.

Купальни. Знаменитые «очистительные купальни» в криминальном нижнем квартале столицы, хитро завуалированный под приличное оздоровительное заведение элитный бордель для пресыщенных, скучающих знатных аристократок.

И смазливый, невероятно дорогой раб-купальщик по имени Эрри, на безбедное содержание которого моя безупречная, благочестивая мачеха регулярно и безжалостно спускала абсолютно всё, что только могла тайно наскрести и украсть за спиной у моего ослепленного отца.