Глава 20

Крик стоял над всем городом.

Я слышал город насквозь, от порта до последней окраинной лачуги. Тысячи сердец колотились вразнобой, тысячи глоток орали, молились, божились, что видели всё своими глазами, и над всем этим надрывались колокола. Страх катился по улицам волнами, густой, горячий, и четыреста лет назад я пил бы этот страх, как молодое вино.

Ныне он был мне скучен.

Занимало меня совсем другое. Маленькая ладонь в моей руке. Ледяная, твёрдая, с ногтями, всё ещё сведёнными в кулак, и я чувствовал сквозь эту ладонь, как в моей маленькой злодейке грохочет сердце. Ей было страшно так, что звенело у меня в висках. И шла она при этом с прямой спиной, подняв подбородок, сквозь беснующуюся площадь, словно по собственному саду.

Четыреста лет я не видел ничего красивее.

Толпа раздавалась перед нами. Я даже не трудился, они сами отлично справлялись. Какая-то бойкая душа уже голосила про ведьму из благородных, торговка причитала над рассыпанными яблоками, и я поймал за хвост забавную мысль, что яблоки ей никто не возместит, а виноват в этом, если разобраться по совести, буду я.

За нашими спинами, на ступенях суда, кто-то из чёрных судей наконец обрёл голос и требовал стражу, оцепление и молебен, всё разом. Голос был жидкий. Я не стал оборачиваться. Пусть требует, крику в этом городе сегодня хватит и без моего участия.

У фонтана я остановился, повернул к себе своё сокровище и открыл проход.

Она шагнула в черноту не дрогнув. Привыкла. Это отчего-то было мне приятно.

* * *

Сад встретил нас глухой полночью, розами и водой.

Я вёл её вниз по террасам и слышал, как она то и дело задирает голову к звёздам.

Стражу я убрал в тот же день, как проводил её домой. Обошлось без крови, чему я сам слегка удивился. Просто прошёл по дорожкам, заглянул в казарму у нижних ворот, побеседовал с начальником караула, и к вечеру дворец опустел совершенно, вместе с садовниками, кастеляном и каким-то знатным семейством, занимавшим западное крыло.

Семейство уезжало быстрее всех.

Так что теперь на нижней террасе не было никого, кроме нас двоих. Луна лежала на воде широкой белой дорогой. Моя злодейка стояла в лунном свете, в моём чёрном плаще поверх серого платья преступницы.

Я ждал. Я умею ждать, этому искусству меня учили четыреста лет в четырёх безграничных стенах.

— Они убьют императора, — сказала она наконец.

Голос у неё был спокойный. Она уже всё посчитала в этой светлой голове и теперь делилась выводами.

— В прошлый раз им пришлось выдумывать чудовище. Прятать концы, стряпать свидетелей, спешить с казнью. Теперь чудовище ходит по столице средь бела дня, у него глаза без белков, и весь город видел, как оно забрало из-под суда приговорённую ведьму. — Она подняла на меня глаза. — Лучшего подарка Кондар не получал за всю свою жизнь. Он убьёт императора в ближайшие дни. Может быть, в ближайшую ночь, пока страх свежий. И свалит на вас.

— Пусть валит, — пожал плечами я. — Мне не привыкать. На меня, к твоему сведению, за четыре века свалили две чумы, один неурожай и порчу императорской конницы. Конницу, заметь, я даже в глаза не видел.

— Рэйнд.

— Что?

— Я прошу вас его спасти.

Вот теперь я молчал.

Где-то в ветвях сонно завозилась птица. Вода переговаривалась в чаше фонтана. Моя маленькая злодейка стояла передо мной и просила меня, повелителя Бездны, спасти жизнь императору. Помазаннику Истока. Венценосному владыке державы, чья инквизиция травила мой народ, чьи жрецы четыреста лет проклинали моё имя с каждой кафедры, чьи предки заперли меня в Бездне.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Понимаю.

— Нет. — Я подошёл ближе. — Не понимаешь. Эта империя строилась на моих костях, маленькая леди. Каждый её храм стоит на страхе передо мной. Я ждал четыреста лет, чтобы посмотреть, как это всё горит. Я имею право смотреть, как это горит. По любым законам, какие ни возьми, право мести за мной.

Я помнил день, когда меня запирали. Помнил каждый его час. Четыре голоса читали формулу запечатывания, сменяя друг друга, чтобы не сорвать глотки, Бездна поглощала меня, а молодой помазанник, прапрадед нынешнего мальчика, стоял поодаль, в белом, и ни разу не посмотрел мне в глаза. Он был мне должен. Вся их сияющая династия была мне должна, и счёт я вёл честно, все четыреста лет, по одному году за раз, не сбившись ни на единой зиме.

— Имеете, — согласилась она.

И всё. Ни возражений, ни слёз, ни торга. Она стояла и смотрела на меня снизу вверх, серьёзная, усталая, с тёмными кругами под глазами после инквизиционного подвала, и ждала, что я выберу сам.

Хитрая маленькая... Она знала, что делает. Против доводов я бы устоял.

— Объясни мне хотя бы, зачем, — сказал я, уже зная, что проиграл. — Тебе. Зачем тебе этот император? Его суд тебя приговорил. Его город сегодня орал тебе вслед «ведьма». Хочешь, я скажу, что будет, если этой ночью его зарежут? Ничего не будет. Одним венценосным мальчиком меньше.

— А потом?

— А потом... — Я осёкся.

— А потом, — продолжила она за меня тихо, — на трон сядет Каэлум. За ним встанут Кондар с моей мачехой. Первым указом объявят охоту на вас и на меня. Вторым начнут жечь магов пустоты по всем провинциям, потому что страху нужна пища каждый день. Сайс, Том, дети, Гарт с его каменоломней, Деб, мой отец. Все, кто рядом со мной, сгорят в этом первыми. — Она перевела дыхание. — Вы можете смотреть, как горит империя. А я буду смотреть, как горят мои.

Ночной сад молчал. Луна лежала на воде.

Четыреста лет назад я стирал города за меньшую дерзость. А теперь стою в собственном саду и понимаю, что сейчас соглашусь.

— Хорошо, — сказал я.

Она моргнула, будто не рассчитывала на согласие вовсе.

— Хорошо?

— Я спасу твоего императора. — Я поднял палец. — Один раз. Дальше пусть выкручивается сам, у него для этого есть держава, армия и лучший в мире опыт по части выживания венценосцев. Но у меня будет цена.

Она подобралась. Вот это мне тоже в ней нравилось. Слово «цена» она понимала правильно.

— Каменоломня?..

— Оставь себе.

— Золото ваше я и так...

— Оставь себе.

— Тогда что?

— Поцелуй.

Стало очень тихо. Даже вода в фонтане, по-моему, притихла.

— Что? — переспросила она.

— Поцелуй, — с удовольствием повторил я. — Один. По доброй воле, в здравом уме, без спешки. Не украденный, заметь. Уплаченный. Это большая разница, и она для меня существенна.

Смотреть на неё в эту минуту было отдельным наслаждением. Сначала она покраснела. Потом побледнела. Потом открыла рот, закрыла, снова открыла, и я видел, как за её глазами насмерть сцепились гордость, здравый смысл и то, о чём она сама себе пока запрещала думать.

— Это... — она откашлялась. — Это возмутительно. Вы торгуетесь жизнью императора.

— Я торгуюсь своей местью, — поправил я. — Император тут вообще сбоку. И потом, ты уже слышала мою цену за красивого мальчика. За императора выходит даже дёшево, если считать по головам.

— Вы невозможный.

— Четыреста лет упражнений.

Она отвернулась к пруду. Постояла. Уши у неё горели, я видел это даже со спины, и сердце у неё колотилось теперь совсем не от страха. Я ждал и не торопил. Такое нельзя торопить, испортишь всё удовольствие.

— Один, — сказала она наконец, очень строго, пруду и солнечной дороге на воде. — Короткий. И не сегодня. И убийц вы берете живыми.

— Договорились, — легко согласился я.

* * *

В её спальню мы вышли еще по свету и… в крик.

Кричала, впрочем, недолго. Маленькая служанка сидела в кресле у окна, закутанная в платок, с распухшими от слёз глазами, и при нашем появлении взвилась так, что кресло поехало по полу. Крик у неё оборвался на половине. Она метнулась через комнату, вцепилась в мою злодейку обеими руками, ощупала её, живую, целую, от плеч до локтей, и разрыдалась в голос, уткнувшись ей куда-то в ключицу.

— Госпожа... живая... а я тут... а они говорили, вас... а я...

— Тише, Деб. Тише. Я здесь.

Моя злодейка гладила её по голове, по сбившемуся платку, и лицо у неё при этом было такое, что я отвернулся и стал разглядывать комнату. Лепнина с лучами Истока по углам. Узкая кровать. Огарки свечей, а рядом новая. Похоже, девочка жгла их не одну ночь.

Потом рыдания стихли. Служанка подняла голову, увидела меня, и глаза у неё стали как две плошки.

Надо отдать ей должное. Она не завизжала. Она очень медленно, очень плавно задвинула мою злодейку себе за спину, а сама осталась стоять между нами. Крошечная, зарёванная, в съехавшем платке, против повелителя Бездны. Руки у неё тряслись, коленки, судя по звуку, тоже, и она стояла.

Определённо, моей маленькой леди везёт на людей.

— Деб, — мягко сказала Лис из-за её спины. — Всё хорошо. Это... — заминка вышла совсем короткая, — это Рэйнд. Он меня сегодня спас. Он не причинит вреда ни мне, ни тебе, ни кому-то ещё в этом доме.

— Он... — Служанка сглотнула. Голос у неё сел до шёпота. — Госпожа, у него же...

— Глаза. Я знаю. Это у него от природы.

От природы. Я едва не расхохотался, но удержался. Момент был неподходящий, а служанка и без того держалась из последнего.

— Деб? — Я отвесил ей поклон, самый учтивый из моего арсенала, по всем правилам двора, которого больше не существует. — Рад познакомиться.

Служанка хлопнула глазами. Посмотрела на госпожу. Снова на меня. Что-то в её зарёванной голове со скрипом провернулось, и она, не найдя лучшего, изобразила книксен. Посреди ночи, в платке, повелителю Бездны. Книксен.

Нет, положительно везёт на людей.

— Деб, — сказала злодейка, — принеси мне, пожалуйста, воды. И себе. И посиди у себя четверть часа, мне нужно попрощаться.

Служанку сдуло. По пути она ещё раз обернулась на меня от двери, и я вежливо ей кивнул, отчего её сдуло окончательно.

— Ей теперь снов на месяц хватит, — полетел в меня упрек.

— Я был безупречен.

— Вы поклонились ей, как императрице.

— Поклон лишним не бывает. — Я подошёл ближе. — Запомни это, пригодится.

Она подняла голову, собираясь, судя по глазам, сказать что-то воспитательное. Я наклонился и поцеловал её.

Нагло. Признаю. Коротко, тепло и совершенно бессовестно, в самый пик невысказанной фразы, и отстранился раньше, чем она успела решить, возмущаться или нет.

— Это не тот, — сказал я, пока она хватала воздух. — Тот с тебя ещё причитается, уплаченный. А это так. В счёт будущих расходов. — Я направился к окну, и у самой рамы обернулся. — Да, чуть не забыл. Завтра я поведу тебя на свидание.

— Что?..

— Свидание, — повторил я со вкусом. Слово было из её мира, из её смешного, торопливого, безбожного мира, и мне нравилось, как оно звучит. — Ты. Я. Никаких отвлекающих фактороф. Оденься тепло.

Она стояла посреди комнаты, в моём плаще, растрёпанная, с горящими ушами, и молчала. Просто смотрела на меня и молчала, и губы у неё шевельнулись, но так ничего и не сказали.

И вот тут со мной случилось то, чему в моих родных языках нет имени. Что-то тёплое и глупое повернулось в груди, там, где у меня четыреста лет было тихо и холодно, и я стоял у окна, древнее зло этого мира, и умилялся. Другого слова нет. Умилялся.

Совсем ты плох, владыка.

— Спи, — сказал я. — Ночью тебя никто не потревожит. Ночью все будут заняты.

Последним, что я увидел, была служанка Деб, замершая в приоткрытой двери с кувшином наперевес. Воду она, стало быть, принесла вовремя и стояла там, судя по её лицу, достаточно давно. Что ж. Про свидание к утру будет знать вся людская, к полудню вся кухня, а к вечеру, вероятно, и каменоломня. Меня это устраивало совершенно.

И я шагнул в темноту портала раньше, чем моя злодейка спросила, чем именно будут заняты все этой ночью.

* * *

Императорский дворец я помнил другим.

Четыреста лет назад он был ниже и не таким раскошным. Нынешний оброс позолотой, зеркалами и караулами, которые несли службу так, что я насчитал одиннадцать способов войти внутрь незамеченным, пока неспешно шёл через парк. Впрочем, мне хватило бы первого. Я вошёл через тень от фонаря.

Двор не спал. В малой тронной зале горели все люстры, и позднее собрание было в самом разгаре. Его величество принимал доклады о вчерашнем. Голоса я слышал сквозь стены. Перепуганные вельможи наперебой требовали войск, облав в нижнем городе, и надо всем этим плавал усталый, глуховатый голос человека, которому очень хотелось, чтобы сегодняшний день кончился.

Императору было за пятьдесят. Для меня, разумеется, мальчик, для них всех я застал прапрадедов, но мальчик, следовало признать, держался. Не визжал, войск на собственную столицу не требовал, жечь нижний город не велел. Сидел, слушал, тёр переносицу.

Доклады между тем шли своим чередом. Военный министр предлагал ввести в столицу два полка. Верховный жрец требовал всенощных молебнов по всем храмам и поста для мирян. Кто-то из задних рядов, потный и звонкий, кричал, что очистительные купальни суть гнездо скверны и что их надлежит срыть до основания вместе со всем нижним городом, и вот тут я, признаться, стал слушать внимательнее.

— Нижний город, — устало сказал император, — кормит верхний. Сядьте, барон.

Барон сел. Мальчик определённо нравился мне всё больше. Править ему оставалось, по замыслу некоторых присутствующих, часа четыре, и я перевёл взгляд на этих некоторых. Пустое кресло церемониймейстера. Ещё одно пустое, поодаль. Кое-кто предпочёл сегодня лечь пораньше, и отсутствие их говорило о многом.

Я устроился в тени за колоннадой верхней галереи и стал ждать.

Она пришла за полночь, когда доклады выдохлись. Смерть. Не моя, человеческая, мелкая, но от того не менее прилежная. Сначала я их услышал. Семь сердец, и стучали они мерно, без всякой спешки, будто люди шли не убивать помазанника, а сдавать ночную смену.

Они шли снизу, из старого водоводного хода, о котором нынешняя стража, судя по всему, не знала вовсе, а кто-то во дворце знал отлично, потому что решётку в конце хода отпер изнутри и заранее.

Я мысленно отметил эту решётку. Полезная решётка. Дознавателям понравится.

Семеро поднялись, разошлись и стянулись к малой тронной зале со стороны служебных дверей. Клинки у них были короткие, черновые, и от лезвий тянуло знакомой сладковатой дрянью. Яд. Ну разумеется. Чтоб наверняка.

Седьмой, старший, шёл последним и мягче всех. Этот был мастер. Сердце у него стучало реже, чем у спящего, и остановился он в переходе так, чтобы видеть сразу три двери. Со старшими всегда так. Они выживают дольше прочих именно потому, что не спешат к работе, и умирают в конце концов именно поэтому же.

Старая моя природа тем временем поднимала голову и просилась наружу. Проще всего было выстудить их всех прямо в переходе, семь сердец, один короткий пас, и разбирайся потом кто хочет. Пятнадцать лет назад я так бы и сделал. Прошу прощения, четыреста пятнадцать.

Мне велено взять живых. Велено. Слыхала бы Бездна, до чего я дожил.

Первый вошёл в залу через дверь для лакеев, когда его величество отпускал казначея.

Дальше всё было очень быстро и очень некрасиво. Некрасиво для них.

Я остановил воздух.

Это несложно, если знать, где у воздуха хребет. Семь человек застыли там, где стояли. Один в шаге от императорского кресла, с уже занесённой рукой. Двое в дверях. Четверо в переходе, где их никто и не увидел бы. Застыл и весь зал, но зал я не трогал, зал справился сам. Крик застрял у людей в глотках, кто-то выронил бокал, и бокал разбился в такой тишине, что звон его, полагаю, было слышно в порту.

Я вышел из тени колоннады и неторопливо спустился по парадной лестнице. Шаги мои в этой тишине звучали громко, и я не отказал себе в удовольствии не спешить.

Пар от дыхания стоял над всем залом. Изморозь взбиралась по зеркалам, по позолоте, по застывшим лакейским ливреям. Придворные жались к стенам. Император сидел очень прямо, вцепившись в подлокотники, и смотрел на меня. Потом на человека с занесённым клинком в шаге от себя. Потом снова на меня. Он был белый до синевы, но, повторяю, мальчик держался.

— Ваше величество. — Я остановился в пяти шагах от трона и слегка поклонился. Не так, как служанке Деб. Пожиже. — Прошу простить за поздний визит. Меня, видите ли, просили за вас.

Губы у него шевельнулись дважды, прежде чем вышел звук.

— Кто... просил?

— Дама. — Я прошёлся вдоль застывших убийц, разглядывая их, как разглядывают дурно выполненную работу. — Вы её знаете. Ваш суд не далее как вчера утром приговаривал её к смерти. Тёмная метка, дар пустоты, открытие врат, всё как полагается. Она попросила меня сохранить вам жизнь, и, поверьте, это обошлось вашему величеству дешево.

Ему дешево, конечно, а я за этот поцелуй еще сто лет готов Бездне отдать.

Я взял ближайшего убийцу за ворот и поставил его на колени. Воздуха я ему отпустил настолько, чтобы дышал. Клинок звякнул об пол, и от звука половина зала вздрогнула так, что изморозь посыпалась с люстр.

— Обратите внимание на лезвия, ваше величество. Не трогайте, просто обратите внимание. Яд. Аккуратная работа, недешёвая. Такую заказывают люди со средствами и с положением. — Я обвёл глазами зал, и зал перестал дышать. — Вчера весь город кричал, что чудовище на свободе и что чудовище придёт за помазанником. Удобно, не правда ли. Если бы этой ночью вас нашли остывшим, к утру не осталось бы ни одного человека в империи, который усомнился бы, чьих это рук дело.

Император молчал. Но взгляд у него уже работал. Взгляд перебегал с отравленных клинков на служебную дверь, с двери на кого-то из свиты, кого в зале не оказалось, и я почти слышал, как у него в голове со скрежетом становятся на место шестерни.

— Эти семеро живы, — сказал я. — Целы. Языки при них. Я оставляю их вам вместе с решёткой водоводного хода, которую отперли изнутри, и с вопросом, кто из вашего двора знал про этот ход. Дознание, полагаю, вы устроить сумеете, это ваша семья умеет лучше всего. — Я помолчал и добавил, любезно: — Не благодарите.

— Почему? — хрипло спросил император. Он всё-таки был неглуп. — Почему... вы?

Я подумал. Честно подумал, стоя посреди заиндевевшего тронного зала, под взглядами застывшего двора.

— Считайте, что у чудовища появились дела поважнее мести, — сказал я.

Он смотрел на меня снизу вверх, из своего кресла, и я видел, что ответа он не понял, но понял другое, главное. Что торговаться со мной нечем.

— Что я вам... — он всё-таки попробовал. — Что империя вам должна за эту ночь?

— Ничего. В этом самое неприятное свойство подарков, ваше величество. За них нечем платить. — Я направился к лестнице и у первой ступени обернулся. — Впрочем, одно всё же передайте вашей инквизиции. Дама, за которую меня просили, под моей рукой. Её семья под моей рукой. Её люди под моей рукой. Список длинный, если хотят, я пришлю. Но лучше пусть не захотят.

И я ушёл через новы портал, оставив им воздух, семерых живых убийц и очень, очень много работы.

* * *

Работали они, надо признать, быстро.

Следующие три дня я провёл в столице, не прячась. Ходил по улицам, слушал город, покупал у ошалевшего лоточника леденцы для одной молчаливой особы с каменоломни. Лоточник взял монету не глядя, уронил, поднял, снова уронил и в конце концов отдал мне весь короб. Короб я вернул. Петушков взял дюжину.

Толпа при виде меня раздавалась и замолкала. Стража каменела. Дважды мне вслед читали молитвы, истово и вполголоса, а на третий день немолодая пирожница у моста, поджав губы, сунула мне в руки пирог с требухой. Бесплатно. «Заступник», сказала она сердито, будто ругалась, и ушла к своему лотку, не дожидаясь ни благодарности, ни расправы. Слово побежало за мной по рядам. Заступник. Четыреста лет я был у них людоедом, погибелью и концом времён, а тут за одну ночь стал заступником, и пирог, к слову, был хорош.

Город привыкал ко мне стремительно, наверное, со скоростью сплетен. Мальчишки уже бегали за мной стайкой на почтительном отдалении. Самый отчаянный однажды добежал до меня и спросил, правда ли, что я съел трёх инквизиторов. Я ответил, что инквизиторами травятся. Мальчишка унёсся счастливый, и к вечеру, я полагаю, инквизиторов в этой истории было уже восемь.

А во дворце и в инквизиции тем временем трещало и рушилось.

Наёмники заговорили к исходу первой ночи. Все семеро, наперебой. Ремесленный люд такого разбора верен нанимателю до первой настоящей беды, а беда у них случилась настоящая. Посредника они выдали к утру, посредник оказался человеком из свиты герцога Кондара, тем самым, кого недосчитались в зале. Решётку водовода, как выяснило дознание, отпирал ключ из дворцовой связки, а связка была в ведении церемониймейстера, ставленника всё того же герцога.

На второй день в инквизицию явился немолодой человек с южным выговором и с толстой папкой выписок. Даты, суммы, имена поверенных. Восемь лет через очистительные купальни текли деньги госпожи графини Ваэль, и человек с южным выговором, состоявший при этих купальнях счетоводом, оказался, по несчастливой для графини случайности, обладателем безупречной памяти и трёх почерков.

В тот же день граф Литар Ваэль подал в дознание собственное свидетельство. И приложил к нему шесть склянок с отваром, которые он, оказывается, сберегал с той самой недели, когда Лис сообщила ему о деяниях супруги. Лекарь графа подтвердил под присягой и состав, и то, что назначал он совсем другое.

Я узнавал обо всём этом просто. Я приходил и слушал. В допросные меня никто не приглашал, но и остановить меня ни у кого не хватило духу, так что я стоял в углу, у стены, и дознаватели старались на меня не оглядываться. Получалось у них скверно. Зато работали, не поднимая головы.

Дело о ведьме Ваэль тем временем тихо рассыпалось само. Тайный извет подняли из архива и положили рядом с бумагами, изъятыми при обысках у графини. Руку сличили трое писцов, все трое побледнели, и старший дознаватель, тот самый, сухой, с лицом сельского лекаря, долго сидел над двумя листами, а потом велел принести ему дело целиком.

Что он при этом думал, мне было неинтересно. Интересно было, что он сделал. А сделал он вот что. Переписал заключение о метке, вычеркнул слово «тёмная» и вписал «природная, науке ведомая». Наука, положим, ни о чём подобном не ведала, но спорить с ним никто не рискнул.

Каэлума взяли на третье утро, на северном тракте, с дорожной казной и без объяснений, куда он собрался. Юноша продержался до полудня, после чего выдал дядю с подробностями, от которых у писца кончились чернила. Его в итоге надолго посадили в темницу.

Кондара арестовывали при мне. Он кричал про герцогское достоинство, про суд равных, про клевету, и голос его на верхних нотах нервно скрипел, срываясь в фальцет. На меня он старался не смотреть. Совсем. Даже когда его вели мимо, он смотрел в стену, и по вискам у него текло, хотя в коридорах инквизиции было холодно. Я стоял и не делал ничего. Иногда это лучшее из наказаний.

Красивый мальчик из купален продержался при обысках до первого стука в дверь. Дальше он говорил сам, охотно, торопливо, сдавая свою госпожу с потрохами, и выторговал себе этим ссылку вместо рудников. Напоследок он попытался прихватить из тайника её шкатулку. Шкатулку у него отобрали в воротах. Есть особая справедливость в том, как кончают люди, которые всё запоминают и ничего не понимают.

За Кардиной пришли на закате, в графский особняк.

Эти три дня я видел графа дважды. Первый раз в инквизиции, куда он привёз свои склянки, прямой, застёгнутый на все крючки, со стремительно седеющими висками. Второй раз в его собственном кабинете, куда я заглянул, по своему обыкновению, без приглашения, и тут же вышел тем же путём, потому что смотреть на это постороннему не полагалось.

Граф сидел в кресле, а моя злодейка сидела на полу возле кресла, положив голову ему на колени, как, надо думать, сидела девочкой, и он гладил её по волосам и что-то говорил, тихо, без остановки. Про арест Кардины, полагаю.

Я был там. Разумеется, я был там, я теперь вообще старался быть там, где моя маленькая злодейка, у меня на то имелись причины числом до сотни. Мы стояли в холле, злодейка, граф и я, и смотрели, как безупречная хозяйка этого дома спускается по лестнице между двумя дознавателями.

Она была причёсана волосок к волоску. Дорожное платье, ни одной лишней складки, руки в перчатках сложены у пояса.

Она спускалась по ступеням собственного дома так, словно ей подали карету для визитов, и дознаватели по бокам смотрелись при ней выездными лакеями.

Граф стоял неподвижно и смотрел на жену снизу, из холла. За эти дни он постарел на десять лет и на столько же выпрямился, если такое возможно. Моя злодейка стояла рядом с отцом, очень бледная, и не отводила глаз. Я посмотрел на всё это внимательно, всеми своими четырьмя веками, и отметил про себя, что из всей этой семейки по-настоящему опасна была только женщина на лестнице. Герцог кричал. Племянник торговался. Эта молчала и спускалась красиво.