Глава 19

Вскрик оборвался почти сразу. Деб зажала рот обеими ладонями и смотрела на меня поверх пальцев круглыми, совершенно белыми в темноте глазами.

Я лежала поперёк собственной кровати. В дорожном платье, в стоптанных башмаках, и в глазах у меня всё ещё стоял чужой солнечный полдень. А в комнате была ночь. Догорала свеча на столике, пахло воском и остывшим отваром, и за окном лежала привычная чернота.

— Гос... — выдохнула Деб сквозь пальцы. — Госпожа. Вы... вы из воздуха...

— Деб.

— Из воздуха, госпожа. Прямо из воздуха. Я же видела, вот тут, над кроватью, воздух порвался, и вы из него...

— Деб. — Я села. Голова гудела, и солнечный сад никак не желал выветриваться. — Воды, пожалуйста.

Она метнулась к кувшину на негнущихся ногах. Руки у неё ходили ходуном, вода плескала через край кружки, и половину она разлила, пока несла. Я выпила залпом. Холодная вода немного расставила всё по местам.

— Ты ничего не видела, — сказала я. — Совсем ничего. Я вернулась через дверь, ты задремала в кресле, тебе приснилось.

Деб прижала пустую кружку к груди, словно щит.

— Да разве ж я кому... — Голос у неё дрожал, но глаза уже стали прежними, упрямыми. — Госпожа, да я с вами хоть в Бездну, только... — Она осеклась и испуганно покосилась на то место над кроватью, где рвался воздух. — Ой. Нет. В Бездну не надо.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, в подушку, чтобы не перебудить дом. Смех вышел немного дурной, со всхлипом, и Деб, помявшись, осторожно погладила меня по плечу, как гладила, наверное, своих младших.

— Я тебе всё расскажу, — пообещала я в подушку. — Когда-нибудь. Когда сама пойму хотя бы половину.

— Ложитесь, госпожа. — Она уже стягивала с меня башмаки, деловито, сердито, и только пальцы у неё всё ещё подрагивали. — Утром хоть кожу с меня снимите, а сейчас спать.

Уснула я мгновенно, словно провалилась в собственный чёрный портал. А утром я велела закладывать коляску.

* * *

Утро выдалось холодное. Ночью прихватило первые лужи, лёд на них был тонкий, серый, и колёса кололи его с сухим хрустом. Над нижним городом стояли дымы, прямые, как струны. Пахло печёными каштанами, конским потом и приближающейся зимой.

У северных ворот всё было по-прежнему. Лоточник на все лады расхваливал ленты, кумушки щупали отрез, стража скучала у створок. Я оставила Деб у лотка со сладостями и неспешно пошла вдоль рядов, будто разглядывая товар.

Крис появился рядом бесшумно. Просто шёл вдруг в полушаге от меня, руки в карманах чужой куртки, взгляд мимо. За эти недели он словно стал старше на несколько лет, хотя куртка всё так же висела на нём мешком.

— От Тома, — сказал он одними губами.

Записка перекочевала ко мне в рукав вместе с медяком, который я будто бы уронила, а он будто бы поднял. Я развернула её у лотка с орехами, прикрывшись выбором товара. Почерк у Тома оказался неожиданно ровный, скупой, без единой лишней буквы.

«Согласен».

Внутри у меня что-то отпустило. Один узел из доброго десятка, но отпустило.

— Передай ему так, — сказала я, разглядывая орехи. — Каменоломня к востоку от города, за холмами. Спросить старшего десятника Гарта. Пусть приезжает сам и детей везёт с собой. Всех. Там для них найдётся и крыша, и дело.

Крис молчал. Я покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, и на скулах у него ходили желваки, совсем взрослые на мальчишеском лице.

— Всех, — повторил он наконец. — И мелких?

— И мелких. Особенно мелких.

Он кивнул. Один раз, коротко. Потом, уже отступая в толпу, обернулся.

— Ори заговорила, — сказал он. — Один раз. Ваше имя сказала и что скучает.

И исчез между рядами раньше, чем я нашлась с ответом.

Я стояла у лотка, сжимая в кулаке нечищеные орехи, и торговец что-то говорил мне про урожай и про цену, а я слышала только это. Ваше имя сказала. Больше ничего.

Соберись, Лиссандра. Разревёшься дома.

Орехи я купила. Все, что были.

* * *

Каменоломню я сначала учуяла. В окно коляски потянуло сухой известковой пылью и дымом кузни, потом пришёл мерный перестук кайл, а потом дорога вынырнула из-за холма, и внизу открылась серая чаша, изрезанная уступами, с лесами по стенам и белой пылью в воздухе.

У конторы нас встретил Сайс. За неполные два дня он успел обзавестись серой от пыли курткой, нарукавниками и толстой описью под мышкой, и всё это сидело на нём так, словно он родился при каменоломне. Кланяться он мне не стал. Наклонил голову, коротко и с достоинством, как свободный человек, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Госпожа. Гарт в конторе. — Он глянул за моё плечо, туда, где из коляски выбиралась Деб, и вежливо наклонил голову ещё раз. — Доброго дня.

Деб застыла с корзинкой в обнимку и забыла дышать.

— Деб, — напомнила я вполголоса.

Деб порозовела и очень заинтересовалась застёжкой корзинки.

В конторе пахло жаровней, чернилами и всё той же пылью, которая здесь была вместо воздуха. Гарт сидел над разложенными листами, водил по строчкам заскорузлым пальцем и на моё появление поднял глаза без всякого удивления, словно я заходила сюда каждое утро.

— Госпожа.

— Гарт. У меня к вам разговор. Длинный.

— Длинные разговоры лучше сидя. — Он сгрёб листы в сторону и кивнул на табурет у жаровни. — Ну.

Я села, стянула перчатки и начала по порядку.

Про Тома я рассказала столько, сколько ему требовалось знать, и ни словом больше. Человек из нижнего города, оборотистый, надёжный, с долгами расплатился и ищет тихое дело подальше от столичных глаз. При нём дети, четверо. Сироты, которых он не бросил, когда бросить было проще и дешевле.

— Дети, стало быть. — Гарт пожевал губами. — Сколько лет?

— Старшему одиннадцать. Младшей пять.

— В забой не пущу, — сказал он сразу, и голос у него стал тяжёлый. — Хоть режьте. Насмотрелся я в своё время на детей в забое.

— И не нужно. — Я даже руку подняла. — Старший может быть на подхвате наверху. Посыльным, при конюшне, при кузне. Младшие пусть помогают по дому. При общежитии ведь найдётся работа? Воду носить, за курами ходить.

— Работа-то найдётся... — Он поскрёб подбородок. — Дом для семейных у нас пустует наполовину. Комнату дадим, чего ж. Харч из общего котла.

— Жалование Тому я определю сама. А теперь главное. — Я помолчала, подбирая слова. — Слёзы. Гарт, добыча растёт, а платить людям за молчание одними обещаниями я не могу и не хочу. Том станет сбывать малую часть камней. Только малую, и только мастерам-артефакторам, поштучно, без огласки. Деньги пойдут сюда, на жалование и на припасы. Люди должны видеть, что тайна кормит, тогда её берегут.

Гарт долго молчал. Стянул рукавицу, почесал седой затылок, посмотрел в окно, где над уступами висела белая пыль.

— Рисково, — сказал он наконец. — Один камень уйдёт не в те руки, и по камню нас найдут.

— По камню найдут артефактора. Артефактор в жизни не признается, где взял, потому что за недоносительство о слезе с него первого шкуру снимут. — Я выдержала его взгляд. — Я всё посчитала, Гарт. Молчание, за которое не платят, нарушается быстрее.

— Это да. — Он вздохнул, натянул рукавицу и хлопнул ладонями по коленям. — Добро. Будь по-вашему. Тома вашего погляжу сам, и если что не так, я его с детьми и со всей его оборотистостью...

— Поглядите, — согласилась я.

— И вот ещё. — Он вдруг крякнул, словно вспомнил. — Есть у нас в третьей бригаде один, из грамотных. В предместье школу держал, пока школу не закрыли, а его сюда нужда не привела бы, так привела. Читает вечерами вслух, кто послушать сядет. Могу его к мелюзге приставить, часа по два в день. Пусть буквы учат, чем под ногами путаться.

Я посмотрела на него. На тяжёлое, серое от пыли лицо, на рукавицы, на строчки описи, выведенные корявым честным почерком.

— Гарт. Вы лучший управляющий из всех, кого я знаю.

— Я десятник, — буркнул он и уткнулся в свои листы, но уши у него, честное слово, порозовели совсем как у Деб. — Управляющий у нас мэтр Ольмер. Пока что.

Из конторы Гарт повёл меня к дому для семейных. Длинный приземистый сруб стоял на отшибе, за кузней, и пах нежилым холодом и мышами, но печь была цела, крыша не текла, а Гарт, пиная лавки, бурчал, что к велит протопить и что бабы из поварни приберут, не баре.

Там нас и нашёл посыльный мальчишка. От дороги идёт телега, чужая, спрашивают старшего десятника.

Том правил сам. Я узнала его ещё с холма, по развороту плеч и по тому, как неторопливо, по-хозяйски он оглядывал чашу каменоломни, леса, дымящую кузню. В телеге, среди узлов и корзин, сидели дети. Крис соскочил первым, за ним веснушчатый, и оба тут же встали у колеса, настороженные, готовые хоть бежать, хоть драться.

А потом меня увидела Ори.

Она сидела на самом верху, на узлах, замотанная в платок до бровей, маленькая и серьёзная. Мгновение она смотрела на меня, не веря. А потом весь двор услышал.

— Лис! — Голосок был тонкий, звонкий, отчаянный, и он летел над всей каменоломней. — Лис! Лис здесь!

Она скатилась с узлов, чуть не сверзилась с телеги, увернулась от рук веснушчатого и побежала через двор, путаясь в платке, голося моё имя на каждом шагу. Добежала. Вцепилась в юбку, уткнулась, и мне ничего не оставалось, кроме как подхватить её на руки. Она была лёгкая, как тряпичная кукла, и горячая, и держалась за мою шею так, словно её отрывали.

Рабочие у ворота обернулись на голос. Кто-то заулыбался в бороду. Гарт крякнул и ничего не сказал.

— Она же... — Крис стоял у телеги и смотрел на сестру во все глаза. — Она при чужих ни звука. Никогда.

— Значит, тут не чужие, — сказала я в тёплый платок.

Том спешился, стянул шапку и молча, обстоятельно поклонился Гарту. Гарт так же молча смерил его взглядом, от сапог до макушки.

Пару, тянувшую телегу, я разглядела, только теперь. Гнедые, ладные, ухоженные. Про таких гнедых отец читал мне вслух за завтраком, в утро после открытия врат. У Северина тогда увели двух прямо со двора.

— Хорошие кони, — сказала я.

Том проследил за моим взглядом. Даже бровью не повёл.

— Куплены, — сказал он. — Почти честно.

— Том.

— Долг не ждал, госпожа, а ночь была удобная. — Он похлопал ближнюю по шее, без всякого раскаяния.

— Северину возместите. Деньгами, через третьи руки, без имён. Иначе никакого дела у нас с вами не будет.

— Возмещу, — легко согласился Том. — Я и сам собирался. Как разбогатею.

По лицу его было решительно непонятно, шутит он или нет.

Мужчины ушли говорить, и по тому, как оба одинаково ссутулились в дверях, я поняла, что они сговорятся.

Ори я спустила на землю только у самого дома для семейных, и то она тут же взяла меня за палец и больше не отпускала. Мы обошли сруб, выбрали, где чья лавка, и у окна она вдруг потянула меня за палец вниз, к себе.

— А красивый господин тоже придёт? — спросила она шёпотом.

— Какой господин, солнышко?

— Который каждый день приходит. — Ори поглядела на меня с лёгким укором, словно я забыла что-то всем известное. — Он мне сладости носит. Вчера петушок был, на палочке. Он сказал, он присма... — слово было длинное, и она одолела его со второго захода, — присматривает. За мной присматривает.

Я стояла и хлопала глазами.

Он все-таки выполнил обещание. На душе аж как-то потеплело, что ли.

Повелитель Бездны. С петушком на палочке.

— Придёт, — сказала я, потому что горло вдруг стало тесным. — Обязательно придёт. Ему только новую дорогу показать надо.

Ори кивнула и больше ничего не говорила, но это было другое молчание. Довольное.

Уезжать собрались, когда солнце легло на холмы. Деб нигде не было.

Я обошла контору и нашла её за углом, у колодца. Сайс стоял, прислонившись плечом к срубу, со своей описью под мышкой, и что-то говорил ей вполголоса. Деб слушала, комкая в руках край платка. Он смотрел на неё пристально, не отрываясь, со спокойным южным вниманием, и под этим взглядом Деб краснела так, что жар, по-моему, доставал до колодезной воды.

Я кашлянула.

Деб подскочила на месте и уронила платок.

— Ой. Госпожа. Мы тут... — она подхватила платок, уронила снова, — про корзинку. Про припасы то есть. Опись припасов.

— Я объяснял, как составляется опись припасов на зиму, — невозмутимо подтвердил Сайс, и только в самой глубине его глаз искрилось от смеха.

Обратно мы ехали в сумерках. Деб сидела в углу очень прямо, прижав к себе пустую корзинку, смотрела в окно и время от времени зачем-то трогала ладонями щёки. За окном тянулись синие холмы, и я позволила себе четверть часа простого, ничем не отравленного довольства. Дети под крышей. Том при деле. Слёзы найдут дорогу к мастерам, а деньги к людям.

Поздравляю, Лиссандра. У тебя теперь есть каменоломня, скупщик, бывший раб, орда детей и повелитель Бездны. Приданое на зависть всем невестам империи.

Дома всё было тихо. Отец за ужином, похоже, забыл про свое лицедейство и выглядел лучше, даже пошутил про мой цветущий вид и осенний воздух. Кардина была безупречна. Подкладывала мне лучшие куски, расспрашивала про прогулку, смеялась отцовским шуткам, и мёд в её чае разошёлся без остатка, с первого оборота ложечки.

Именно это меня и насторожило. Но я слишком устала за день, чтобы додумать мысль до конца.

А зря.

* * *

Меня арестовали на рассвете.

Грохот я услышала сквозь сон и сначала вплела его в сновидение, где кто-то бил кайлом в белую стену. Потом стена рассыпалась, я открыла глаза, и грохот остался. Били во входные двери.

Так стучат только те, кому откроют в любом случае.

Деб влетела ко мне без стука, в накинутом поверх рубахи платке, белая до синевы.

— Госпожа... там... — Губы у неё прыгали. — Дознаватели. Полный двор. И эти, в сером, с бляхами...

Одеться я успела. Даже волосы прибрать успела, и лента легла на предплечье привычным движением, туго и гладко. Руки делали всё сами, спокойно и точно, и где-то на дне этого спокойствия я с холодным интересом отметила, что совсем не удивлена.

В холле горели все лампы. Отец в наспех запахнутом халате стоял на нижней ступени и держался за перила. Кардина в утреннем сером платье, причёсанная волосок к волоску, стояла поодаль, сцепив пальцы у пояса, и на её лице лежала безупречная скорбная тревога.

Причёсанная. На рассвете. Волосок к волоску.

Их было восемь. Восьмой, немолодой, сухой, в чёрном, с усталым лицом сельского лекаря, развернул лист с тяжёлой печатью.

— Лиссандра Ваэль, дочь графа Литара Ваэля. — Голос у него был тихий и бесцветный. — По извету, поступившему в святую инквизицию, вы подозреваетесь в сокрытии тёмной метки, в утаённом даре пустоты и в причастности к открытию врат Бездны. Предписано доставить вас для дознания. Извольте следовать за нами.

— Это недоразумение. — Отец шагнул со ступени, и я услышала, как он задохнулся на середине шага. — Я граф Ваэль, это мой дом и моя дочь. Кто подписал извет? Я требую...

— Извет тайный, ваше сиятельство. — Дознаватель даже не повернул к нему головы. — Требовать вы можете письменно, в установленном порядке.

— Я поеду с ней.

— Нет, ваше сиятельство. Не поедете.

Двое в сером сдвинулись, мягко и буднично отрезав отца от меня. Он рванулся. Не оглядываясь на Кардину, не заботясь больше ни о каком спектакле, и я поняла, что вся наша осторожная игра в угасающего графа кончилась ровно в эту секунду.

— Папа. — Я сказала это громко и спокойно, и он замер. — Всё разъяснится. Это ошибка, и она разъяснится. Пожалуйста. Ради меня.

Он смотрел на меня через плечо серого дознавателя, и я впервые за обе жизни видела на его лице такой открытый, такой беспомощный ужас.

Кардина молчала скорбно сцепив пальцы. Когда меня вели мимо, она подняла руку, словно хотела коснуться моего плеча, и я чуть отстранилась. Рука повисла в воздухе.

— Девочка моя, — тихо сказала мачеха. — Всё будет хорошо.

Быстро, матушка. Я всё-таки думала, у меня есть хотя бы неделя.

Во дворе стояла закрытая повозка без окон. Утро было ясное, лёд на лужах хрустел под сапогами дознавателей, и последнее, что я увидела, прежде чем дверца закрылась, был отец. Он стоял на крыльце в халате, на холоде, и Кардина бережно, заботливо накидывала ему на плечи плед.

* * *

В камере пахло сырой соломой и почему-то ржавчиной. Я помнила этот запах из прошлой жизни.

Дознание оказалось коротким. Мне показали лист, где чужим канцелярским почерком было переписано всё. Лента на левом предплечье и то, что под лентой. Визиты «неизвестной особы в простом платье» в очистительные купальни. Старинное золото. Даже про ожог там было, слово в слово, как я сказала об этом Эрри.

Ленту с меня сняли при двух свидетельницах и писце. Полумесяц на бледной коже казался при лампе почти чёрным. Писец скрипел пером, свидетельницы старательно смотрели мимо, и сухой дознаватель разглядывал мою руку так, словно сверял опись.

Потом с меня сняли мамин медальон и предупредили:

— Всё лишнее сдаётся под опись, ваша милость.

Я знала, что будет дальше.

Цепочку расстегнули у меня на затылке и тёмный камень лёг на сукно рядом с лентой. В комнате ничего не изменилось. Так же скрипело перо, так же горела лампа.

А потом человек в сером у стены, до этого не сказавший ни слова, оторвался от стены и подошёл ближе.

Он ничего не делал. Просто стоял в трёх шагах и смотрел на меня, а я стояла с голыми руками, без ленты и без камня, впервые за всю свою жизнь. Кожа на предплечье тянула холодом.

— Есть, — сказал он. — Слабая. Совсем слабая, я бы сказал, искра. Но пустота, тут не ошибёшься.

Перо скрипнуло особенно старательно.

Отпираться от метки было бессмысленно. Я и не отпиралась. Метка от рождения, причуда крови, никакого дара за собой не знаю, врат не открывала. Это я повторила столько раз, сколько меня спросили, одними и теми же словами, и по лицу дознавателя видела, что слова эти не значат ничего. Всё уже было решено. Извет, метка, купальни, золото. Дело сложилось само, гладко и складно, и моё место в нём было отведено заранее.

Ночами, лёжа на соломе, я думала о нём. Он слышал мой страх через полгорода. Ты очень громко боишься, сказал он мне тогда, на весь город. Значит, стоило мне закричать, по-настоящему, всем нутром, и он бы услышал. И пришёл бы.

Именно поэтому я молчала.

Я дышала медленно, считала камни в кладке, перебирала в уме опись каменоломни и держала свой страх на коротком поводке, как злую собаку. Инквизиция ждала вовсе не моего признания. Признание им было ни к чему, дело и без него сложилось гладко. Они ждали его. Ослабленного, истощённого маскировкой, в здании, где каждый камень стен пропитан их молитвами. Лучшей ловушки на Повелителя нельзя было и придумать, и приманкой в этой ловушке была я.

Обойдутся.

На третье утро мне велели привести себя в порядок. Суд был назначен на полдень.

* * *

Зал инквизиционного суда я помнила.

Другой зал, в прошлой жизни всё было в императорской судебной палате, но устроено одинаково. Высокие окна под потолком, свет столбами в пыльном воздухе, тёмное дерево скамей. Помост для судей. Загородка для обвиняемой. Народу набилось столько, что стражникам приходилось осаживать задних, и по залу висел тот особенный гул, который толпа издаёт в предвкушении.

Я стояла в загородке в сером платье без пояса и с обнажённым до локтя левым предплечьем. Метку полагалось видеть всем. Она и была видна, тёмный полумесяц на белой коже, и на неё смотрели, вытягивая шеи, и шёпот полз по скамьям, как сквозняк.

Кардины в зале не было. Я искала её глазами по первым рядам, где сидела знать, дважды прошла ряд за рядом и не нашла ни серо-голубого платья, ни герцогского золотого сокола. Безутешная мачеха не пришла на суд над падчерицей, и брат её не пришёл, и это сказало мне о сегодняшнем дне больше, чем весь извет.

Судей было трое, все в чёрном. Читал средний, тот же тихий, бесцветный, с лицом сельского лекаря. Извет. Опись примет. Показания слуги, пожелавшего остаться неназванным. Показания управляющего купальнями о золоте старинной чеканки. Заключение о метке, писанное по итогам осмотра.

Слушала я вполуха. Я знала этот путь наизусть, каждый его поворот, и знала, куда он ведёт. Странным было другое. Страх, который я ждала, всё не приходил. Вместо него внутри стояла усталая, звенящая ясность, и в этой ясности я разглядывала зал, лица, столбы света и думала о том, что в этот раз у Кардины не получится задуманное, но судить меня все равно будут. За дар пустоты, который отец скрывал с момента моего рождения.

— ...таким образом, дознание полагает доказанным, — читал судья, — что обвиняемая с рождения несёт на себе тёмную метку, утаённую от святой инквизиции, владеет запретным даром пустоты и причастна к открытию врат, повлёкшему исход тьмы в мир. Желает ли кто-нибудь свидетельствовать в пользу обвиняемой?

Формула. Пустая формула, её произносили и в прошлый раз. В прошлый раз за ней стояла тишина. Долгая, вязкая, до сих пор снившаяся мне тишина, в которой мой отец сидел в третьем ряду, смотрел в пол и молчал.

— Я желаю.

Я вздрогнула и подняла голову.

Отец стоял. В парадном графском облачении, с цепью рода поверх, бледный до желтизны, и держался за спинку передней скамьи, но стоял он прямо. Гул в зале осел и стих.

— Я, Литар, граф Ваэль, свидетельствую перед Истоком и людьми. — Голос у него был негромкий и сорванный, и в мёртвой тишине его было слышно до последних рядов. — Метку моя дочь носит от рождения. Я видел её в первый час её жизни. Ни выбирать её, ни отказаться от неё моя дочь не могла, как никто из нас не выбирает цвет глаз. Скрывал метку я. Мой приказ, моя воля, мой грех, если это грех. Судите за сокрытие меня.

— Граф Ваэль...

— Я не закончил. — Отец качнулся и сжал спинку скамьи так, что побелели костяшки. — Восемнадцать лет я смотрю на эту девочку каждый день. Она не открывала никаких врат. В ночь, о которой толкует извет, она спала под моей крышей. Я готов присягнуть в этом на книге Истока, здесь и сейчас, и пусть Исток сожжёт меня, если я лгу.

По залу прошёл ропот. Присяга была делом нешуточным, это знали все, и все смотрели теперь на судей.

Я стояла, вцепившись в перекладину загородки, и не могла отвести от него глаз. Горло жгло. В прошлой жизни я пять недель ждала от него хоть слова. Хоть взгляда. Я придумывала ему оправдания, болезнь, угрозы, отчаяние, а он сидел в третьем ряду и смотрел в пол.

Но в этот раз он не молчал.

— Свидетельство отца, — сухо сказал средний судья, — принимается к сведению. Отеческая любовь достойна уважения, но слепа. Присяга родича в делах о тёмных силы не имеет, ибо кровь свидетельствует за кровь. Сядьте, граф.

— Тогда судите нас двоих.

— Сядьте, граф Ваэль, — повторил судья тем же бесцветным голосом, — или стража поможет вам сесть, и тогда род Ваэлей за одно утро лишится и чести, и наследницы. Вам выбирать.

Двое стражников уже стояли по бокам от отца. Он посмотрел на них, потом на меня. Я едва заметно качнула головой. Пожалуйста. Сядь. Ты нужен мне живым, и ты даже не представляешь, до какой степени ты мне сейчас нужен живым.

Он сел. Медленно, ломко, как очень старый человек, и спрятал лицо в ладонях.

Инквизиции было всё равно.

Судьи даже не совещались. Средний выпрямился, взял лист, и зал встал в шорохе сотен подошв. Меня тоже развернули лицом к судье. Всё повторялось с точностью дурного сна. Свет столбами, чужое дыхание сотен людей, скрип пера, заносящего каждое слово для истории.

— Именем Истока и святой инквизиции. — Тихий голос заполнил зал до самых окон. — Дознание объявляется завершённым, вина доказанной. Лиссандра Ваэль, за сокрытие тёмной метки, за утаённый дар пустоты и за причастность к открытию врат Бездны приговаривается...

Договорить ему не дали.

Лампы вдоль стен погасли разом, все до единой, словно их накрыли ладонью. Столбы света из верхних окон посерели и истончились. По залу, от дверей, потянуло холодом. Настоящим, глубоким, зимним холодом, от которого дыхание сотен людей разом стало паром, а по тёмному дереву скамей побежала, тонко потрескивая, белая изморозь.

И в этой внезапной полутьме, в мёртвой тишине, стали слышны шаги. Неторопливые, мягкие, почти беззвучные.

Он шёл по центральному проходу, и толпа отжималась от прохода волной, давя друг друга, беззвучно разевая рты. Чёрная одежда без единого украшения. Спокойное, невозможно красивое лицо. И глаза.

Глаз у него не было. Была чернота. Цельная, глухая, без белка и радужки, и от этой черноты у людей отнимались голоса. Я слышала, как где-то в задних рядах тонко, монотонно заскулила женщина. Как забормотал молитву писец, тыча пером мимо чернильницы. Стражники у помоста вскинули мечи, и я увидела, как металл в их руках враз оделся инеем, а сами они застыли на половине движения, словно воздух вокруг них стал густым и вязким.

Рэйнд дошёл до середины зала и остановился. Огляделся с вежливым интересом гостя, которого забыли встретить.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал он. Негромко, но услышали все. — На чём вы остановились? «Приговаривается». Смелое слово. Договаривайте.

Средний судья стоял с раскрытым ртом. Лист в его руке ходил ходуном. Левый судья медленно, по стеночке, оседал в своё кресло. Правый творил знак Истока, раз за разом, мелко и беспомощно, как та женщина с корзиной на солнечной аллее.

— Тварь... — выдавил средний. — Отродье Бездны...

— И это тоже, — согласился Рэйнд.

Он повернулся и пошёл ко мне. Толпа за его спиной не шевелилась. Сотни людей стояли в морозном пару собственного дыхания и смотрели, и в зале было так тихо, что я слышала, как потрескивает изморозь, расползаясь по перилам помоста.

Метка ожила, когда он был в пяти шагах. Тепло толкнулось под кожей, налилось, окрепло, и по чёрному полумесяцу, видному всему залу, побежало мягкое тёмное свечение. По рядам пронёсся общий, единый вздох.

Рэйнд остановился у загородки. Посмотрел на мои руки, стянутые впереди тонкой цепью, и чуть поморщился, словно увидел дурно сшитое платье. По цепи поползли темные ручейки, она хрустнула и осыпалась с моих запястий трухой.

— Я же просил, — сказал он мне одному, вполголоса, с бесконечным укором. — Ты можешь просить меня о чём угодно. О чём угодно, маленькая злодейка. Тебя не было три дня, и где я тебя нахожу?

Горло у меня не работало. Я смотрела в его черноту и не могла выдавить ни звука. Просто потому что внезапно поняла, что… кажется, я влюбилась.

А он развернулся к залу, и голос его вдруг раскатился от стены до стены, спокойный и огромный, словно говорила сама тьма.

— Смотрите. Все. И запоминайте, потому что повторять я не стану. — Он поднял мою левую руку за запястье, бережно, словно драгоценность, и тёмное свечение полумесяца стало видно, наверное, даже с улицы. — Эта женщина — моя истинная пара. Метка на её руке — моя метка. Она носит её с первого часа жизни, задолго до того, как ваш суд выучился читать. По вашим законам вы судили её за эту метку. По моим законам всякий, кто тронет её, тронул меня. — Он обвёл зал чёрными провалами глаз, неторопливо, ряд за рядом. — Подумайте, хочется ли вам трогать меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за высокими окнами, далеко, тревожно и вразнобой, начинают бить храмовые колокола.

— Приговор, — Рэйнд повернулся к судьям, и средний отшатнулся, — считайте оглашённым. Я её забираю.

Истинная пара.

Слова болтались у меня в голове, огромные и пустые, и никак не желали складываться в смысл. Он перешагнул сломанную загородку, снял с себя чёрный плащ и укутал меня, спокойно и обыденно, словно мы стояли не посреди суда, а в прихожей. Плащ был тёплый. От него пахло холодом, смолой и почему-то розами.

— Идём, — сказал он. — Нам здесь наскучило.

И мы пошли. Через весь зал, по центральному проходу, мимо оцепеневшей стражи с заиндевелыми мечами, мимо белых лиц, мимо писца, так и застывшего с пером над бумагой. Толпа отжималась от нас, не дыша. У третьего ряда я нашла глазами отца. Он стоял, держась за скамью, смотрел на меня, и по его лицу текли слёзы. Он не утирал их. Я успела улыбнуться ему. Криво, дрожаще, но успела, и увидела, как он прижал ладонь к губам.

А потом были двери, и ступени, и площадь.

* * *

Площадь кипела.

Колокола били уже по всему городу, наперебой, захлёбываясь, и под этот рваный звон площадь перед судом превращалась в водоворот. Кто-то бежал прочь, роняя корзины. Кто-то, наоборот, лез ближе, вытягивая шею. Торговка бросила лоток, и яблоки раскатывались под ноги бегущим. У коновязи бились и хрипели лошади. Стража у дверей суда вжалась в стену и смотрела на нас, выставив перед собой мечи, словно они могли чем-то помочь.

— Повелитель! — крикнули из толпы, и крик подхватили, размножили, разнесли. — Повелитель Бездны, сам, средь бела дня!

— А с ним ведьма. Глядите, люди, ведьма его, из благородных!

— Метка... метка у неё светится!

Толпа качалась, кричала, чертила воздух знаками Истока, падала на колени и давила упавших. Над всем этим бился колокольный звон, и я вдруг некстати вспомнила башни магов пустоты. Три колокола. Первый про беду, что близко. Второй про беду, которой не миновать.

В этом городе не было башен магов пустоты. Но если бы были, сегодня звонили бы все три разом.

Рэйнд оглядывал площадь с видом человека, которому нравится погода. Паника его не трогала. Он вёл меня сквозь неё, держа за руку, и перед нами сама собой открывалась пустота. Люди отшатывались, не дожидаясь его взгляда.

И вот тут, посреди чужого крика, звона и хруста яблок под ногами, моя голова наконец заработала. Холодно, ясно и очень быстро, как она умела работать только в самые скверные минуты моей жизни.

В прошлой жизни им пришлось потрудиться. Убить императора тайно, в его покоях. Выдумать чудовище, выпущенное глупой девчонкой. Подгонять свидетелей, стряпать улики, спешно вести меня на помост, пока никто не начал задавать вопросы, и молиться, чтобы никто не спросил главного. Где чудовище? Куда делось? Отчего его никто не видел?

Теперь вопросов не будет.

Чудовище шло по столице средь бела дня, на глазах у тысячи свидетелей. Прекрасное, невозможное, с глазами из цельной черноты, оно остановило суд святой инквизиции и забрало приговорённую ведьму. Из знати. Мою мачеху с герцогом теперь никто ни о чём не спросит. Столица сама, добровольно, с колокольным звоном сложит им сказку, лучше прежней. Императора убил Повелитель Бездны. А выпустила его и навела на помазанника ведьма Ваэль, его истинная пара.

Им оставалось только убить императора и подождать.

И для этого им больше не нужен был ключ.