Глава 8

Дышать по счёту можно было хоть до самого утра. Времени это не прибавляло. Я поднялась с кровати, вытащила из глубины гардероба самое тёмное платье из всех, что у меня были, и начала одеваться, не зажигая свечей.

Пальцы всё ещё дрожали. Пусть. Дрожащие пальцы способны затянуть шнуровку не хуже спокойных.

Тёплый плащ, дорожные перчатки, крепкие ботинки, в которых я гуляла по ярмарке. Волосы я стянула в тугой узел и спрятала под капюшон. Из зеркала в лунном свете на меня глянула худая тень с бледным пятном вместо лица. Прекрасно. Чем меньше во мне сегодня останется от леди, тем лучше.

Чёрная лестница едва не сдала меня внезапным скрипом третьей ступени. Я замерла на секунду, прислушиваясь к тишине дома. Вроде, тихо.

Задний двор встретил меня стылой предутренней тишиной. Никого. Пахло прелой листвой и сырой землёй, над крышей конюшни висела щербатая луна. Я перебежала двор, держась тени ограды, и уже взялась за тяжёлую щеколду конюшни, когда позади тихо стукнула дверь.

— Госпожа!..

Через двор, спотыкаясь и придерживая на груди платок, ко мне бежала Деб. Босая, в одной ночной сорочке, с распущенной на ночь косой. Окошко людской смотрело прямо на задний двор. Видно, она так и не уснула после моего полуночного возвращения и заметила меня в окно.

— Госпожа, миленькая, куда же вы, — зашептала она с отчаянием, поравнявшись со мной. — Ночь на дворе. По городу такое творится, люди говорят, чудовище ходит, стража всех хватает. Не пущу.

— Деб.

— Не пущу! — Она загородила собой ворота конюшни, маленькая, встрёпанная, насмерть перепуганная, и голос её сорвался с шёпота. — Хоть казните. Хоть завтра же гоните прочь… Куда вы в такую ночь одна, госпожа?

— Тише. — Я взяла её за плечи. Худые, острые, ходящие ходуном под моими ладонями. — Деб, послушай меня. Одному человеку этой ночью грозит смерть. Если я не успею до рассвета, его убьют… а следом и меня. Я не могу тебе объяснить больше, и я знаю, как это звучит. Но мне нужно ехать, и мне нужно, чтобы ты вернулась в дом и заперла за мной калитку.

— Тогда я с вами...

— Нет. — Я сжала её плечи крепче. — Ты нужна мне здесь. Если утром меня хватятся, скажешь, что у меня с вечера разболелась голова и я велела не будить. Никого не пускай. Ни Агну, ни матушку. Особенно матушку. Сможешь?

Деб смотрела на меня снизу вверх огромными, блестящими в лунном свете глазами. Потом всхлипнула, сорвала с себя платок и торопливо повязала его мне на шею, поверх ворота плаща.

— Он тёплый, — пробормотала она, давясь слезами. — И простой. В таком за благородную не признают.

Я молча поцеловала её в лоб и толкнула щеколду. И как раньше я не замечала эту девушку?

В конюшне пахло сеном и лошадиным потом. Из дальнего денника доносился раскатистый храп конюха, вперемешку с лошадиным. Отцовская верховая кобыла, гнедая Литара, повернула ко мне голову и тихо фыркнула в темноте. Я прижала палец к губам, будто она могла понять этот жест, но она, кажется, поняла. Седлать было некогда, да и грохот сбруи перебудил бы весь двор. Я накинула уздечку, вывела Литару в поводу через дальнюю калитку для прислуги и только за оградой, с каменной тумбы, забралась ей на спину. Юбка задралась самым непристойным образом. Свидетелей этого падения нравов, по счастью, не нашлось.

В прошлой жизни гувернантки считали мою страсть к верховой езде неподобающей для юной леди. Сегодня эта неподобающая страсть должна была спасти человеку жизнь.

— Ну, милая, — шепнула я в тёплое подрагивающее ухо. — Не подведи.

И мы полетели.

Ночной город нёсся мне навстречу холодным ветром, редкими пятнами фонарей и гулким эхом копыт от спящих фасадов. Подкованные копыта грохотали по брусчатке оглушительно, на весь квартал, и с этим я ничего не могла поделать. Оставалось только гнать.

Я держала в голове всё, что услышала за портьерой. Посты на площадях встанут к утру, значит, площади ещё пусты, но соваться туда всё равно нельзя. Мосты перекрыты, но мне и не нужно за реку. Дознаватели ходят по домам в нижнем городе, значит, в нижнем городе придётся смотреть в оба.

Я гнала в объезд площадей, петляя переулками. Дважды впереди мелькали фонари патрулей, и я сворачивала раньше, чем нас успевали разглядеть. Один раз вслед что-то заорали. Я не обернулась. Литара шла ровно, послушная каждому движению, и её горячие бока дышали подо мной, как кузнечные мехи. Умница. Отец выбирал лошадей куда удачнее, чем жён.

Прости, мама. Не в обиду, но с этим фактом не поспоришь.

Где-то на середине пути я поймала себя на том, что совершенно не думаю о последствиях. Юная леди из благородного дома, ночью, верхом без седла, на неоседланной краденой лошади, в квартале, куда и днём не заезжают приличные экипажи. Одного этого хватило бы, чтобы погубить репутацию до конца дней. Смешно. Репутация. В прошлой жизни я умерла с безупречной репутацией, и на помосте она не подала мне даже руки.

Нижний город встретил меня знакомой вонью. Гнилая капуста, мокрый камень, холодный дым из низких труб. Улицы сузились, потом сузились ещё раз, и у знакомого кривого переулка я соскользнула с лошадиной спины. Дальше верхом было не пройти. Я завела Литару в чёрную подворотню, накинула повод на крюк для вывесок и погладила её по тёплой шее.

— Стой тихо, милая. Я быстро.

Я успела сделать по переулку шагов десять.

Они вышли навстречу из-за поворота. Двое, в форменных плащах городской стражи, с фонарём. Свет качнулся, выхватил меня из темноты, и оба остановились.

— Ты глянь, — протянул первый, высокий, с рыхлым лицом. — А говорили, ночью приличные люди по домам сидят.

— А это разве приличные? — хохотнул второй, коренастый, и качнул фонарём, разглядывая меня с ног до головы. — Приличные в такой час вниз не суются. Это, брат, птичка залётная. Заблудилась, пташка?

— Я иду к родне, — ровно сказала я, отступая на шаг. — Пропустите.

— К родне она идёт. — Высокий неторопливо двинулся ко мне, и сапоги его гулко захрустели по подмёрзшей грязи. — Слыхал, какая у нас тут родня завелась? А перчаточки-то на пташке шёлковые. А платочек-то простой, деревенский. Интересно выходит.

— Может, она у родни перчаточки одолжила, — осклабился коренастый, заходя сбоку. — А может, ещё чего одолжит. Ночь длинная. Чудовище по городу гуляет, пташка. Нехорошо одной. Мы, считай, тебя спасаем.

— За спасение положена благодарность, — поддакнул высокий, и оба заржали. — А будешь шуметь, оформим как надо. Бродяжка, ночью, без бумаг. Посидишь в холодной до выяснения, а выяснять мы умеем долго.

Переулок был пуст. Чёрные окна, глухие стены, до убежища Тома два поворота. Кричи хоть до хрипоты. В этом квартале на женский крик не открывают дверей, это всем было известно.

Я всё равно закричала. И рванулась.

Высокий поймал меня за локоть и дёрнул к себе легко, словно тряпичную куклу. От него несло кислым вином и мокрой шерстью. Я забилась, вслепую ударила свободной рукой, попала во что-то мягкое. Он выругался и стиснул сильнее, до хруста.

— Тихо, дура, — прошипел он мне в самое ухо. — Целее будешь.

И тогда рука под перчаткой вспыхнула.

Боль была короткой и злой, будто к коже прижали раскалённую монету. А потом стена напротив вздрогнула. По ней, поперёк кирпичной кладки, пробежала трещина чистой черноты, развернулась, выгнулась дугой, и из этой дуги в переулок шагнула высокая фигура.

— Я ведь только что уснул, — сообщил в пространство усталый голос. — Впервые за четыреста лет, между прочим. Так замечательно уснул.

Фонарь в руке коренастого затрясся. Оба стражника отшатнулись, высокий разжал пальцы, и я отлетела к стене, хватая ртом воздух.

Рэйнд стоял посреди переулка в одной чёрной рубахе, растрёпанный, недовольный и очень по-человечески сонный. Дуга за его спиной погасла. В темноте его глаз не было видно вовсе.

— Б-бездна, — просипел коренастый, пятясь. — Свет истока, это же...

И тут фонарь качнулся ниже. Свет скользнул по закатанному рукаву, по бледному запястью. По бронзовому браслету с клеймом купален.

Коренастый выдохнул. И засмеялся, мелко, с облегчением, зло.

— Раб, — сказал он почти с нежностью. — Ты глянь, брат. Беглый банный раб с фокусами. А я уж думал... Ну, тварь, иди сюда. За беглого нам с тобой премия, а за фокусы ему...

Они бросились на него вдвоём. Что произошло дальше, я так и не смогла понять. Никакого движения я не увидела. Просто воздух в переулке стал твёрдым и очень холодным, фонарь погас, коротко хрустнул… лёд? И наступила тишина.

Когда глаза привыкли к темноте, оба стражника лежали на подмёрзшей грязи. Неподвижно. Неправильно. Так не лежат живые люди, даже мертвецки пьяные.

Меня затрясло. Крупно, всем телом, от затылка до колен. Только что эти двое дышали, гоготали, стискивали мой локоть до синяков. Я ненавидела их и боялась до дурноты. А теперь они лежали на мёрзлой грязи, и от них поднимался пар, и мне хотелось одновременно кричать, и бежать, и чтобы меня стошнило прямо здесь, у стены.

Вот так это выглядит. Вот за это его и заперли на четыреста лет. А ты выпустила.

Я загнала эту мысль поглубже, туда же, куда все это время загоняла остальные. У меня не было на неё времени. У меня вообще ни на что не было времени.

И тут же следом пришла вторая мысль, холодная и трезвая. Утром эти тела найдут. Двое стражников, замёрзших насмерть в сухую ночь, в двух поворотах от убежища Тома, в квартале, который и без того завтра перетряхнут до последней щепки. Я ничего не могла с этим поделать. Ни спрятать, ни объяснить, ни отмотать назад. Ещё одна гиря на весы, и весы эти качались уже совсем не в нашу сторону.

Рэйнд повернулся ко мне и вздёрнул бровь. Спокойно, вопросительно, почти лениво. Целая фраза в одном движении. Чего испугалась, маленькая леди. Ты же знала, что это неизбежно.

Его повело в сторону, и он придержался ладонью за стену. Даже в темноте было видно, чего ему стоили эти несколько мгновений.

На разговоры у меня не было ни сил, ни времени, ни желания. Совсем никаких сил. Я оттолкнулась от стены, на негнущихся ногах прошла мимо него и мимо того, что лежало на земле.

— Спасибо, — сухо сказала я на ходу. — Возвращайтесь в купальни.

До убежища оставалось два поворота. Я прошла их, не оглядываясь и вжимая кулаки в карманы плаща, чтобы унять дрожь.

Дверь убежища я нашла по памяти. Кулак сам часто заколотил в неё, и стучала я, наверное, слишком долго, потому что когда дверь наконец приоткрылась, в щели блеснул нож.

— Пошла вон отсюда, — сказал знакомый мужской голос. Громила, вечно торчавший у дверей Тома, смотрел на меня сверху вниз без всякого выражения. — Ночью не подаём.

— Мне нужен Том.

— Всем нужен Том. Вон пошла, сказал.

— Передай ему, что пришла Лис. — Я вцепилась в дверной косяк. — Скажи, за ним уже идут. Люди герцога и дознаватели, с двух сторон. Если он вышвырнет меня, не выслушав, до завтрашнего вечера он не доживёт. Слово в слово передай.

Нож в щели не шелохнулся. Потом дверь захлопнулась. Я стояла в темноте, слушая своё сердце, и считала. Где-то далеко, в стороне набережной, глухо перекликались колокола. Совсем рядом, за стеной, скреблась и попискивала мышь. На счёте сорок дверь открылась снова, уже целиком.

— Заходи, — буркнул громила. — Быстро.

В знакомом коридоре пахло дымом, кашей и спящими людьми. Том вышел мне навстречу из глубины, в наброшенной на плечи куртке, заспанный, с фонарём в руке. За его спиной, в глубине убежища, тянулся знакомый тёмный коридор. Где-то там, за дощатыми перегородками, вповалку спала его разношёрстная дюжина. Кто-то из детей заворочался и забормотал во сне, и Том, не оборачиваясь, прикрыл ближайшую дверь носком сапога.

Он молча выслушал всё. Про посредника, который сдал приметного мальчишку. Про герцогских людей, которые к рассвету принесут хозяину имя. Про дознавателей, которые роют с другого конца и роют туда же. Я говорила тихо, коротко, самую суть, как докладывал когда-то отцу его старый управляющий. Откуда я всё это знаю, Том не спросил. Он вообще ни разу меня не перебил, и от этого молчания становилось только страшнее.

Он слушал, не перебивая, и смотрел не на меня. Он смотрел мне за спину, и с каждым мгновением взгляд его становился всё тяжелее и осторожнее.

Оборачиваться я не стала. Спину обдавало знакомым ровным холодом, и я уже догадывалась, кто стоит у меня за плечом. В купальни он, разумеется, не вернулся. Я сделала каменное лицо и продолжала говорить так, словно ничего странного в этом переулке, в этом доме и в этой ночи не происходило вовсе.

— Уходи, — сказал Том, когда я закончила. Голос у него был ровный и очень трезвый. — Я тебя услышал, Лис. Дальше мои заботы. Уходи и забудь дорогу сюда. Надолго.

— Том...

— Ты своё сделала. — Он поднял ладонь, обрывая меня. — Ты приехала ночью, через весь город, чтобы предупредить вора, которому должна денег. Одного этого мне хватит, чтобы потом, когда всё уляжется, пересмотреть наши с тобой условия. А теперь не порти впечатление и уходи.

— А дети? — Я не сдвинулась с места. — Крис. Его брат. Куда ты денешь дюжину детей до рассвета, Том?

— Это тоже мои заботы...

Скрипнула боковая дверь. Из тёмного проёма, щурясь на свет фонаря, вышла крошка Ори. Босая, в длинной, не по росту, рубахе, со спутанными со сна волосами. Она тёрла глаза кулачком и удивлённо смотрела на меня. Потом перестала тереть.

Потому что смотрела уже не на меня.

— Позабочусь я обо всём, сказал же, — с нажимом повторил Том, косясь на неё. — А тебе пора. И друга своего забирай, пока мои люди...

Рэйнд шагнул из-за моей спины.

Он пересёк коридор, ничуть не заботясь о том, как шарахнулся в сторону громила у двери, и медленно опустился перед Ори на корточки, словно перед пугливым зверьком.

— Здравствуй, — тихо сказал он.

Я впервые слышала, чтобы он говорил так. Без насмешки. Вообще без всего, что было в его голосе раньше. Осталось что-то простое и очень древнее. Как родительское тепло.

— Не бойся меня, — так же тихо продолжил он. — Тебя здесь никто не обидит.

И крошка Ори, которая за всё время нашего знакомства не издала ни единого звука, которая смотрела на весь мир молча, словно маленький настороженный совёнок, вдруг доверчиво потянулась вперёд и обняла его за шею.

А потом зашептала. Быстро-быстро, горячо, захлёбываясь, прямо ему в ухо. Я не могла разобрать ни слова. Я вообще не могла пошевелиться. Том застыл с фонарём в руке, громила у двери приоткрыл рот, и вся эта немая сцена длилась, и длилась, и длилась, пока детский шёпот бился в тишине коридора, словно пойманная птица.

Рэйнд слушал. Осторожно гладил её по спине самыми кончиками пальцев и слушал, чуть наклонив голову. Потом что-то шепнул в ответ. Одно слово, может, два.

— Никто никого не обидит, — сказал он уже вслух, для всех. — Я прослежу.

Ори разжала руки. Отступила на шаг, серьёзно, по-взрослому кивнула ему, потом повернулась ко мне и помахала ладошкой. И ушла обратно в темноту, только босые пятки прошлёпали по доскам.

В коридоре стало очень тихо.

Том открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня так, словно это я должна была ему сейчас всё объяснить, и не нашёл ни единого слова. Человек, который держал в кулаке половину нижнего города, который торговался с ворами, скупщиками и стражей и которого я ни разу не видела растерянным, стоял посреди собственного коридора и молчал.

Рэйнд поднялся с корточек. Неспешно отряхнул колено и повернулся к нам. В свете фонаря его тёмно-карие глаза казались почти человеческими. Почти.

— Хозяин, — сипло позвал громила, не отрываясь от смотровой щели. — Тут это... Фонари. Много фонарей.