Глава 9

Слово «фонари» ещё висело в воздухе, а Том уже двигался.

— Сколько? — Он не смотрел ни на меня, ни на Рэйнда. Он смотрел на громилу.

— Не считал. Идут по нашей стороне, тихо идут. Без колотушек.

— Значит, не стража. — Том выдохнул сквозь зубы и рывком повернулся к нам. — Так. Вы двое. Задний ход, через угольный лаз, направо по канаве и не оборачиваться. Если вас возьмут на моём пороге, вы утопите всех. Меня, детей, всю улицу. Уходите. Живо.

Я открыла рот, чтобы спросить про детей. Про Ори. Про то, куда он денет сонных ребятишек, если фонари уже в конце квартала. За дощатыми перегородками по-прежнему стояла сонная тишина, и от этой тишины, от тёплого запаха каши и спящих людей, которым через минуту предстояло проснуться, у меня сводило горло.

Спросить я не успела.

Рэйнд неспешно поднял руку, и воздух посреди коридора треснул. Просто треснул, как корка льда под каблуком, и разошёлся в стороны дугой чистой черноты. Из дыры потянуло горячим паром. Громила отшатнулся к стене, зажимая рот кулаком. Том замер с фонарём на весу, и на его лице было написано всё сразу.

— Ты... — начал он.

Договорить ему не дали. В дверь убежища грузно ударили.

Рэйнд даже не обернулся на дверь. Он коротко взглянул на меня, а его пальцы сомкнулись на моём запястье, и меня втянуло в черноту, как нитку в игольное ушко. Я успела услышать, как за спиной охнул громила и как второй удар сотряс дверные петли.

Последнее, что я увидела, был Том. Он стоял посреди своего коридора с фонарём в руке и смотрел нам вслед, и на его лице застыло потрясение.

Мир мигнул. Исчез пол, исчез фонарь, исчезло всё. На один бесконечный удар сердца осталась только звенящая пустота, а потом она разжалась, и я рухнула вниз.

В воду.

В горячую, обжигающе горячую после ночного холода воду, с головой, с плеском, с задравшимся пузырём плаща. Я забарахталась, вынырнула, отплёвываясь и хватая ртом густой влажный воздух, и не сразу поняла три вещи.

Что вокруг полутёмный зал малой купальни, знакомые мозаичные своды и одинокая масляная лампа у дальней стены.

Что подо мной дно, но сижу я почему-то не на дне.

И что руки, спокойно лежащие у меня на талии, мне не принадлежат.

Я сидела у Рэйнда на коленях. Посреди бассейна, в облаке пара, в насквозь мокром платье, и его руки держали меня ровно настолько крепко, чтобы это нельзя было назвать объятием, но и вырваться было нельзя.

— Ну вот, — сказал он совершенно спокойно, словно мы продолжали давно начатую беседу. — Здесь хотя бы тепло.

Тепло. Здесь было даже жарко. Вода в этом бассейне держалась почти на пике закипания, от неё валил пар, и после ледяного ночного “променада” это тепло вползало под мокрую одежду и все обжигало.

— Почему сюда? — Я наконец огляделась по-настоящему и узнала своды. — Из всех мест в городе...

— Это единственное место в городе, которое я знаю изнутри, — пожал он плечами. — Выбор у меня был небогатый. Моя кровать или это.

Я предпочла пропустить первую половину ответа мимо ушей.

— Нас увидят, — прошипела я, озираясь. Полутёмный зал был пуст. Ни банщиков, ни поздних гостей, только лампа у дальней стены да мозаичные рыбы под сводом. — Здесь же...

— Здесь никого. В этом крыле не бодрствует ни одна живая душа, я бы услышал. — Он помолчал и добавил с явным удовольствием. — А вода горяча, заметь. Новый истопник в этом заведении определённо знает своё дело.

— Отпустите.

— Непременно.

Он не пошевелился. Вода тихо плескалась о бортики, расходясь кругами от моего барахтанья. Пар поднимался к тёмному своду и таял там, среди мозаичных рыб. Его глаза снова были чёрными, безо всякой человеческой маскировки, и в свете единственной лампы в них плавали два крошечных огонька.

— Там Том! — Я упёрлась ладонями ему в грудь. — Там дети, а вы...

— Том не дурак. — Рэйнд даже не качнулся. — У его норы выходов больше, чем у крысиной, а гостей он ждал ещё до нашего прихода, иначе не держал бы у дверей человека с ножом. Он справится. А вот тебя там быть не должно было вовсе.

— Вы обещали девочке проследить.

— Я и прослежу. — Это прозвучало ровно, без насмешки, хотя я не имела ни малейшего представления, как он это сделает. А потом насмешка вернулась. — Но сперва один вопрос, маленькая леди. Какой бездны ты сорвалась в город? Ночью. Одна.

— Я должна была предупредить Тома.

— Послать было некого?

— Некого. И… о таком не посылают.

Я снова рванулась. Всерьёз, со злостью, упираясь коленом в скользкое дно и обеими руками отталкиваясь от его груди. С тем же успехом можно было вырываться из каменной кладки. Его руки даже не напряглись, они просто продолжали обвивать мою талию, и от этой лёгкости, с которой он удерживал меня одним движением, внутри что-то трепетало.

Силы были неравны. Настолько неравны, что сама эта борьба выглядела, наверное, смешно. Мокрая, взъерошенная девица барахтается в руках существа, которое час назад останавливало сердца силой мысли. Я перестала барахтаться. Не из покорности, конечно, а просто поняла, что сила ничего не решит. Надо по-другому.

Сердце глупо зачастило. Совсем не так, как оно колотилось в переулке, от страха. По-другому. Хуже. Пар льнул к лицу, мокрое платье облепило плечи, под ладонями сквозь чёрную ткань чувствовалось чужое тело, и всё это вместе мне решительно, категорически не нравилось.

Прекрати. Немедленно прекрати, Лиссандра. Он четыреста лет сидел в яме, он убил сегодня двух человек у тебя на глазах, он опасен, как сама Бездна. Нашла время.

— В переулке осталась лошадь, — сказала я как можно суше, чтобы занять голову хоть чем-то полезным. — Отцовская верховая. Привязана у подворотни. Правда, я не седлала ее, боясь разбудить конюха, но все равно.

Рэйнд устало откинул голову назад, на мраморный бортик, и прикрыл глаза.

— Лошадь без седла и без клейма владельца на попоне, потому что попоны нет, — лениво проговорил он. — Утром её отвяжет первый смышлёный оборванец, а твой конюх обнаружит пропажу и будет неделю бояться признаться. Никто не свяжет её с тобой. Кроме тех двоих в переулке, но их уже не расспросишь.

С этим было не поспорить. Я и не стала. Литару было жалко, глупо и по-детски жалко, отец души в ней не чаял. Но лошадь была самой малой из потерь этой ночи, и я велела себе оставить её судьбу первому смышлёному оборванцу.

Я смотрела на Рэйнда, на запрокинутое бледное лицо, на мокрые тёмные волосы, облепившие шею, и задала вопрос, который мучил меня с самого переулка.

— Как вы узнали?

Он приоткрыл один глаз.

— Что именно?

— Что я в опасности. Вы спали. Вы сами сказали, что спали. Как вы узнали и... — я запнулась, — и почему пришли?

Некоторое время он молчал. Вода расходилась кругами, где-то в трубах глухо ухало, далеко за стенами спал город, дознавателей и страха горожан. А он смотрел на меня из-под полуопущенных век, и в этом взгляде сейчас не было ленивой издёвки.

— Ты очень громко боишься, маленькая леди, — сказал он наконец.

— Что это значит?

— То и значит. Одни люди боятся тихо, про себя. Ты боишься громко. На весь город. — Он повёл плечом, словно эта тема наскучила ему ещё четыреста лет назад. — А пришёл я потому, что, вообще-то, я тебе благодарен.

И его большой палец медленно, почти невесомо погладил мои пальцы, лежавшие поверх его руки.

Я одёрнула руку так резко, что по воде плеснуло.

— Я не собиралась вас вызволять. Это вышло случайно. Я хотела утопить ключ, вы прекрасно это знаете.

— Знаю. — Он усмехнулся, и огоньки в чёрных глазах качнулись. — И тем не менее ты меня вызволила. Четыреста лет, маленькая леди. Четыреста лет никто не мог, не хотел и не пытался. А потом пришла девочка, которая даже не собиралась, и распахнула дверь настежь. Разве это не судьба? Можешь, конечно, сколько угодно называть это случайностью, но моего отношения к тебе это уже не изменит.

На это мне ответить было нечего. Совсем нечего. Я сидела в горячей воде, у него на коленях, в неприличном заведении, и молчала.

— Те двое, — сказала я, глядя на воду. — В переулке. Вы...

— Они бы не остановились. — Он ответил сразу, ровно, не открывая глаз. — Ни на твоём крике, ни после него.

Мы помолчали. Вода тихо толкалась о бортики. Усталость навалилась разом, вся, накопленная за эти сумасшедшие дни. Гудели ноги, ныл локоть, за который меня хватал высокий стражник, слипались глаза. Горячая вода убаюкивала, и где-то на краю сознания мелькнула совершенно дикая мысль, что вот так, в этом пару и тепле, можно было бы просто уснуть. Я отогнала её вместе со всеми остальными дикими мыслями этой ночи. Очередь из них выстроилась уже приличная.

— Мне нужно домой, — сказала я наконец. — Как-то. А я вся мокрая.

— М-м. — Он снова прикрыл глаза, и уголок его рта пополз вверх. — Мне, признаться, приятно об этом думать.

— О чём?

— О том, что ты вся мокрая.

Я честно, несколько долгих мгновений пыталась понять, что он имеет в виду.

Не поняла.

В том, что я вымокла до нитки, не было ровным счётом ничего приятного, и приятного для него я здесь тоже не видела. Наверное, он просто потешался над тем, как я барахталась. В его голосе, впрочем, было что-то такое, отчего щёки у меня всё-таки потеплели, хотя причины этому я тоже не нашла.

Разбираться я не стала. С этим существом чем меньше разбираешься, тем целее.

— Отпустите меня. Немедленно.

— Как скажете, госпожа.

Руки на моей талии разжались, и от внезапной свободы я едва снова не ушла под воду. Выбиралась я позорно долго. Мокрое платье весило, кажется, больше меня самой, плащ тянул на дно, как утопленника, и на мраморный бортик я выползла с грацией мешка с мукой. Встала. С меня ручьями стекала вода, собираясь на тёплом полу в целое озеро.

Рэйнд наблюдал за этим из бассейна с нескрываемым удовольствием.

— Сейчас, — сказал он, отдышавшись, и потёр лицо ладонью. — Переведу дух и высушу твою одежду. Постой пока так.

Я посмотрела на него внимательнее. На серую бледность, проступившую даже сквозь пар. На то, как тяжело лежат его руки на бортике. На то, каких усилий ему стоило держать голос ленивым и лёгким. За эту ночь он сделал столько, сколько ни один маг пустоты за все годы жизни не сделает.

— Не нужно, — сказала я. — Вода стечёт. Доберусь так.

— Через весь город. Пешком. В мокром платье, по ночному морозцу. — Он хмыкнул и тяжело поднялся из воды. — Я понимаю, маленькая леди, что весь ваш мир четыреста лет считает меня злом во плоти. Но не настолько же злом.

Он выбрался из бассейна одним длинным движением, и вода схлынула с его чёрной рубахи как-то сразу, вся, словно ткань просто передумала быть мокрой.

Со мной такого фокуса не произошло. Я стояла у лампы и увеличивала размер лужи своим платьем.

Как я буду добираться домой, я действительно не представляла. Пешком через полгорода в мокром платье, мимо патрулей, к рассвету, когда конюх обнаружит пропажу Литары и, возможно, поднимет крик. Об этом я старательно не думала.

Рэйнд подошёл ко мне. Близко, ближе, чем позволяли приличия, впрочем, о приличиях этой ночью вспоминать было уже смешно. Я задрала голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и хотела отступить.

Не успела.

Он поднял руку и указательным пальцем легко коснулся моего лба. Прикосновение было прохладным и коротким, как капля. Я так растерялась, что даже возмутиться не успела, как платье на мне стало сухим, а за моей спиной уже знакомо треснул воздух.

Как это случилось, я могла только гадать. Может быть, он подсмотрел дорогу в моей памяти, как подсматривают адрес на конверте. Может быть, что-то совсем другое, чему в нашем языке и слов не придумали. Спросить я не решилась. У этой ночи и без того накопилось слишком много вопросов, которые я собиралась задавать дозированно и чуть позже, когда мысли перестанут скакать в голове, как сумасшедшие блохи.

Посреди купальни, между лампой и бортиком, висела дуга черноты. Из неё тянуло знакомым запахом. Лавандовой водой, которой Деб протирала мои подоконники. Пахло домом.

Моей комнатой.

— Как... — начала я.

— Иди, — усмехнулся Рэйнд, хотя в голосе сквозила усталость. — И больше не смей разгуливать по ночам, маленькая леди. Иначе мне придётся наказать тебя за плохое поведение.

— Вы не в том положении, чтобы...

— Иди, — повторил он мягче, но спорить расхотелось окончательно.

Наказать. За плохое поведение. Меня, наследницу дома Ваэль, отчитали, как нашкодившую семилетку, и пообещали наказание. Возмутительнее всего было то, что возмутиться по-настоящему у меня не получалось. Щёки горели, и я очень надеялась, что в полумраке этого не видно.

Я не нашлась с ответом. Я даже спасибо не сказала. Просто подобрала уже сухой подол и нырнула в черноту, зажмурившись и не дав себе времени передумать.

Один удар сердца.

И мои ноги встали на ковёр собственной спальни.

Знакомая темнота, знакомое окно с щербатой луной, приоткрытая дверца гардероба, из которого я вечность назад вытаскивала самое тёмное платье. С тех пор прошло всего несколько часов. В это не верилось совершенно. За спиной тихо, почти беззвучно схлопывалась чёрная дуга. Я обернулась и смотрела, как тьма сжимается в трещину, трещина в нить, нить в ничто.

И только когда стена стала просто стеной, я позволила себе выдохнуть.

Дом спал. За дверью стояла глубокая, ватная тишина, только где-то внизу размеренно тикали напольные часы, отмеряя остаток этой невозможной ночи.

Деб я заметила не сразу. Она спала в моём кресле у окна, свернувшись калачиком, и худая рука её свешивалась с подлокотника. Значит, калитку она заперла, вернулась и караулила меня здесь.

Будить я её не стала. Утром проснётся, увидит меня в постели, целую и невредимую, и успокоится.

Стараясь не шуметь, я стянула с себя платье, скатала его вместе с плащом в тугой ком и затолкала на самое дно гардероба, за зимние меха. Платок Деб положила перед ней на столик.

Колени подогнулись сами. Я легла на кровать, прижала ладони к лицу и лежала так долго-долго, слушая тихое дыхание Деб и то, как глупо колотится сердце.

И колотилось оно совсем не от страха.