35

Матвей

Меня не пускают в реанимацию. Дежурный врач дал слабую надежду на то что она останется жива. О её ногах, не идёт даже речи. Я видел её, когда спасатели доставали из смятого железа её тело. Я был рядом, хотя душой горел в самом пекле горящего ада. Очень много крови. Её ноги оказались пережаты покореженной передней частью автомобиля. Если бы это случилось где-то в другой стране, например в Южной Корее, то врачи бы постарались собрать то что есть. Но у нас… Они борются за её жизнь, переливают кровь, останавливают кровотечение и собирают консилиум, чтобы решить что делать с её ногами. Я чувствую всю её боль. Мне страшно за неё. Я-то буду любить её любую. Если потребуется, буду носить на руках и возить в инвалидной коляске, мыть, выносить утку. Но как она с этим справится? Какого ей будет очнуться и узнать что она больше не может ходить, танцевать? Я смогу пережить свою боль. Но ее боль, для меня убийственна. Я не боюсь за себя, я не ставлю под сомнения свою любовь, я буду рядом с ней независимо от исхода, только бы она осталась жива. Я боюсь за неё. Мне очень страшно! Я боюсь её потерять.

Стою у больничной стены возле дверей реанимации, прижимаюсь лбом к прохладной стене.

— Андрей Семёнович приедет? Там пациентку сложную доставили, после аварии. — Слышу молодой женский голос из-за угла, где находится пост дежурной медсестры.

— Едет. — Отвечает другой голос, женский, но более взрослый и хмурый. — Он всегда приезжает за три часа до смены, старается на рассвете быть на месте.

— Вот ему делать нечего! — хихикает медсестра. — Как его жена только отпускает?

— Андрей Семёнович — врач от Бога. — Строго поясняет старшая медсестра. — Я работаю здесь уже девятнадцать лет, и он всегда приезжает к рассвету.

— Почему?

— Пациенты чаще всего уходят на рассвете. Иногда, кажется, что давление стабилизировали, дыхание наладили, нет причин для беспокойства. Ночь спокойная. А под утро уходят, никого не спросив. Вот он и приезжает перед рассветом, чтобы быть рядом. Знаешь, сколько жизней он спас благодаря вот этим нескольким часам которые он проводит в больнице до начала рабочего дня? И ты думаешь, его жена этого не понимает?

— Слушай, так он получается святой! — снова хихикает молодая.

— Он просто хороший врач. Которому не плевать на своих пациентов.

Судорожно вздыхаю и отлипаю от стены, смотрю в окно в коридоре на темнеющую синеву. Совсем скоро настанет рассвет. Небо озарится первыми лучами солнца. Горожане проснутся и побегут готовиться к новому году. И мало кто задумается о том, что в этот самый момент, где-то уходит жизнь. Сколько раз я сравнивал Алену с рассветом? Сколько раз любовался ею на утренней заре? Сколько раз мысленно говорил себе что она— мой рассвет? И теперь, этот самый рассвет, угрожает забрать её у меня.

— Она пришла в сознание. — Объявляет дежурный врач.

— Я должен быть рядом, — пру к двери.

— Нельзя, это реанимация. — Останавливает меня.

— Я должен быть рядом! — кричу и смотрю в его уставшие глаза. — Я буду с ней!

— Сейчас не лучший момент.

— А когда будет лучший? На похоронах?

Врач долго смотрит в мое лицо. Слишком долго, для того чтобы я смог увидеть все в его глазах. Он не уверен в том что она доживёт до утра. Только поэтому разрешает мне зайти.

Алёна с капельницей, подключена к аппаратам, но в сознании. Её укрыли тонкой белой простыней, которая уже успела пропитаться кровью в ногах. Чёртовы врачи. Ждут чего-то. Никак не могут решить на своём консилиуме что делать с ногами. Ей очень больно, она тяжело дышит и бредит.

— Зайчик, я здесь. — Бросаюсь к ней. — Держись, ладно? Ты только не сдавайся!

— Кот, я больше не могу,—крупная, хрустальная слеза скатилась по её щеке и сорвалась с подбородка. — Мне очень больно. Отпусти меня…

В ее глазах мольба о смерти. В них много боли и смиренного отчаяния, которые отнимают последние силы. Она хочет невозможного! От её слов душа рвётся на части и воет от невыносимой боли.

— Зайчик, нет, — задерживаю дыхание чтобы не дать слабости отразиться на моей коже. Она сразу её почувствует. Уловит даже её запах и воспримет как разрешение сдаться. Беру её ослабшую руку и с силой сжимаю, как будто могу передать ей свои жизненные силы. — Возьми меня за руку, ну же! Чувствуешь? Я тебя держу. Я не отпущу тебя. Я буду жрать землю, но не отпущу! Слышишь? Не смей сдаваться!

— Кот, мне очень больно, у меня уже нет сил, — ее ослабевший голос затихает, тухнет, как свет в тёмной прихожей. Она засыпает. Вот так резко, от упадка сил. А я сжимаю её руку и трясусь от страха одолевающего каждую клетку моего тела. Я боюсь того что происходит с ней пока не со мной. Мне страшно, потому что я не могу влиять на неё пока она по ту сторону этой реальности. Я ненавижу всех ангелов и демонов, посланников смерти, притаившихся за тонкой гранью между её сознанием и сном. Слова медсестры о том что души уходят с рассветом, выедают мозги словно кислота.

— Ты не можешь уйти, слышишь? — говорю с ней, надеюсь что она там, слышит мой голос. — Мы не сдадимся! Я обещаю, я сделаю все возможное и невозможное! Пожалуйста, только не забирай её у меня…— последняя фраза обращенная к Богу, вырывается из сердца. Пока она спит и не видит меня, моя слабость проявляется обжигающими ресницы слезами.

— Матвей Корса? Вам лучше уйти. — В палату заходит другой доктор, мужчина средних лет с седыми волосами и очень глубоким, осмысленным взглядом. — Вам нужно отдохнуть.

А я держу её руку и боюсь отпустить. Как будто сразу разрушится этот мост между жизнью и смертью.

— После рассвета. Я уйду, после рассвета, — отвечаю врачу и сильнее сжимаю её ладонь.

Глаза врача застыли на моем лице отражая ход его мыслей. Он понимает о чем я.

— Я как раз для этого и пришёл. Не волнуйтесь, я буду здесь до обеда. — Обещает. — Внизу вас ждёт ваш отец.

— Да пусть хоть сам папа Римский! — срываюсь на врача поддавшись слабости. — Я же сказал! Я не уйду.

— И все же, я настоятельно рекомендую вам немедленно переговорить с отцом. Это касается вашей сестры. Я посмотрел снимки на консилиуме и уже все рассказал ему. Надеюсь, вы поможете ему принять правильное решение.

Слова врача леденят душу. О чем рассказал? Наверняка это о состоянии здоровья Алены и о возможной операции. Смотрю на доктора, хочу наброситься на него с вопросами, прижать к стенке и пытать, пока он не расскажет мне все. Но у меня нет сил на это. Я сам с трудом держусь на ногах, выгоняю из себя последние силы, эмоционально передавая их Алёне.

Я целую её руку, целую ладонь и запястье. Шепчу о том что люблю её и что я скоро вернусь.

— Не волнуйтесь. Я буду здесь. — Заверяет доктор сверяя показатели на электронной панели.

Отец сидит в холле на диване сложив руки на коленях.

— Как она? — изображает заботу.

— Ты мне расскажи, как она? — наезжаю.

— Матвей, — он произносит моё имя строгим тоном, чтобы остановить мой порыв кричать на всю больницу. Затем решает не растягивать разговор и с серьезным лицом продолжает:— Ей нужна операция. Если сделать её прямо сейчас, то Алёна поправится и уже через несколько месяцев сможет жить полноценной жизнью.

— Ну так в чем проблема? — делаю глубокий вдох облегчения. Глаза снова слезятся, на этот раз от радости. Мы почти победили, осталось за малым…

— Эта операцию обойдётся в круглую сумму. Нужно вызвать хирурга из Швейцарии, оплатить его перелёт медицинским самолетом, чтобы уже вечером он смог приступить к операции.

— Ну так оплачивай! У тебя же есть деньги! Или что? Хочешь чтобы я вывернул карманы? Пожалуйста! Забирай дом, тачки, часы, все что есть забирай! — психую. Я перевёл все свои деньги за операцию её отца, и кроме недвижимости у меня ничего нет.

— На продажу всего твоего имущества уйдёт не мало времени. А я могу оплатить все расходы прямо сейчас.

— Тогда почему ты еще здесь?!

— Я хочу заключить с тобой сделку. Я оплачиваю ей операцию и все что потребуется. А ты, возвращаешься в Америку и женишься на Камилле.

Ступор. Мой обезвоженный эмоциональным потрясением мозг, отказывается принимать факт того, что мой отец такая сволочь. Я смотрю в его глаза и не вижу в них ничего тёплого, доброго. Он же робот! Механическая кукла лишенная человеческого сопереживания и сострадания. Его любовь — это деньги.

— Ты думаешь, я не знаю о том как ты к ней относишься? — смотрит на меня давящим взглядом.

Быстрый стук каблуков по больничному полу. К нам подбегает мама Алены. Женщина сама не своя от переживаний. Она слишком бледная, потерянная, ослабшая и дерганная.

— Что сказали врачи?

— Что ей нужна операция. — Не дрогнув, отвечает отец.

— Тогда почему они ее не делают? Серёжа! Почему они медлят? Сделай что-нибудь! Это моя дочь! — Вера начинает трясись от рыданий. Отец встает на ноги и обнимает ее, чтобы утешить.

— Дорогая, от меня ничего зависит. — Гладит её по спине и смотрит на меня поверх ее головы.

— Хорошо, — киваю головой. — Я сделаю все что ты скажешь, только позвони уже своему хирургу! — ору на него и возвращаюсь в реанимацию.

Андрей Семёнович меня не пускает. Убеждает, что это лишнее и пока он рядом, мне не о чем беспокоиться. Он не понимает что мне нужно попрощаться. Я и сам не понимаю, нужно ли мне это? Прощаться. Я снимаю свое кольцо и прошу доктора передать ей. Я выхожу на улицу и вижу светлеющее небо на горизонте, над крышами высоких домов. Рассвет. Я ору на него как одинокий волк на луну. Сжимаю кулаки и рву связки. Затем, становится немного легче. Я смотрю на окна больницы и мысли о том что она будет жить, будет ходить, успокаивают душу. Со своей болью я справлюсь. Главное, чтобы она была счастлива.