Глава 11

Вечером в дверь деликатно постучали. Я сразу поняла, что нагрянула Виллария.

Я сидела на кровати с книгой на коленях и записной книжкой под подушкой. Лирра ушла на кухню десять минут назад, и мачеха, разумеется, выждала именно этот момент.

— Войдите, — сказала я.

Виллария вошла с подносом. Чайник, одна чашка, блюдце с медовыми печеньями. Она улыбалась той тёплой, заботливой улыбкой, которую надевала, как перчатку, всякий раз, когда собиралась сделать что-то особенно мерзкое.

— Элея, милая, — произнесла она, ставя поднос на столик у кровати. — Ты сегодня весь день была на ногах. Подумала, что тебе нужно согреться перед сном. Завтра длинный день, праздник Мардин, потом бал… Тебе нужны силы.

Она сама налила чай с демонстративной заботой. Пар поднимался от чашки тонкой, ленивой спиралью. Я смотрела на этот пар и думала о том, что Виллария пошла в открытую.

Последний вечер перед совершеннолетием дочери, а внушение до сих пор не сделано. Завтра Мардин должна получить в подарок моё приданое, точно так же, как в прошлой жизни, с той же пухлой папкой документов.

Только документов больше нет, лавки уже мои, и Виллария это знает. Но она всё равно пришла. Потому что отчаявшийся человек хватается за любую соломинку, даже за сломанную.

— Спасибо, матушка. Как заботливо с вашей стороны, — я взяла чашку, поднесла к губам и сделала вид, что пью. Чуть запрокинула голову, прикрыла глаза. Горячий пар коснулся губ, но ни одна капля в рот не попала. Старый трюк, которому я научилась во дворце Лифаса, где доверять тому, что наливают в твою чашку, было равнозначно самоубийству.

Поставила чашку обратно на блюдце. Облизнула губы, будто смакуя вкус.

— Вкусный. Мята?

— Мята и ромашка, — подтвердила Виллария, внимательно наблюдая за мной. — Элея, я хотела поговорить с тобой о завтрашнем дне.

— Слушаю, матушка.

— Совершеннолетие Мардин очень важно для нашей семьи, — начала она, и её голос стал мягче, обволакивающе, каждое слово падало с продуманной тяжестью. — Ты ведь любишь сестру, Элея. Вы выросли вместе. Она всегда была рядом с тобой.

Рядом. Интересное слово. Как паразит рядом с хозяином. Как клещ рядом с собакой.

— Конечно, матушка, — кивнула я, снова поднеся чашку к губам и снова притворившись, что пью.

Виллария подалась вперёд. Её голос опустился на полтона, стал вкрадчивым, густым.

— Было бы прекрасно, если бы ты показала свою любовь к сестре. Публично. Перед гостями. Мардин заслуживает… знака поддержки от старшей сестры. Ты ведь понимаешь, о чём я?

— Я понимаю, — ответила я, глядя ей прямо в глаза с выражением послушной, чуть рассеянной доброжелательности.

Виллария ждала. Вглядывалась в мои зрачки, искала признаки действия отвара. Ничего этого, разумеется, не было, потому что чай стоял в чашке ровно в том же объёме, в каком был налит.

Секунды текли. Мачеха сжала губы и попробовала снова, с удвоенным нажимом.

— Элея, посмотри на меня. Ты хочешь сделать сестре подарок. Ты хочешь показать всем, что наша семья едина. Ты знаешь, что это правильно.

Я смотрела на неё. Молча. С послушным, пустоватым выражением. Внутри у меня что-то тихо, злорадно веселилось, наблюдая, как Виллария бьётся головой о стену, искренне убеждённая, что за стеной есть дверь.

— Да, матушка, — произнесла я ровно. — Я обязательно подумаю, что подарить Мардин.

Виллария застыла в растерянности. Реакция оказалась совсем не той, на которую она надеялась. Она ожидала безэмоционального согласия и кивка, но в ответ прозвучала лишь учтивая фраза, не несущая в себе никаких гарантий — такая же пустая, как и мой желудок, в котором не было ни капли чая.

Она попробовала ещё раз. Голос стал жёстче, нажим откровеннее, и я уже видела, как под маской заботливой матери проступает загнанная в угол хищница.

— Элея, ты меня слышишь? Я говорю тебе…

— Матушка, — перебила я мягко, с улыбкой. — Я вас прекрасно слышу. И я благодарна за чай. Но я очень устала, и мне нужно выспаться перед завтрашним днём. Вы сами сказали, что день будет длинным.

Тишина. Виллария смотрела на меня. Я смотрела на Вилларию. Между нами стоял поднос с чаем, к которому я не притронулась, и обе мы знали, что происходит на самом деле, только одна из нас была в этом уверена, а вторая начинала подозревать.

— Доброй ночи, Элея, — произнесла мачеха наконец. Голос ровный. Лицо спокойное. Только пальцы, подбирая поднос со стола, чуть подрагивали.

— Доброй ночи, матушка.

Она вышла. Дверь закрылась беззвучно. Я досчитала до десяти, потом встала, подошла к двери и повернула щеколду. Прислонилась лбом к дереву и позволила себе тихо, почти беззвучно рассмеяться.

Утро дня рождения Мардин началось с грохота, криков и запаха горелого сахара с кухни.

Дом превратился в поле боя. Прислуга носилась по коридорам, сталкиваясь на поворотах. Виллария отдавала распоряжения с такой скоростью и так громко, будто ожидался визит императорской четы с полным двором, а в действительности приглашено было человек сорок, из которых половина, как я прекрасно помнила, скажется больными, занятыми или внезапно уехавшими. Никто из дворян выше графского титула ножкой порог поместья Дэбрандэ переступать не собирался, и Виллария, при всей своей амбициозности, прекрасно это понимала. Но злилась она от этого только сильнее.

— Где цветы?! Я заказывала белые лилии, а это что?! Это полевые ромашки! Кто посмел?!

— Госпожа, лавка прислала то, что было…

— Отправьте обратно! Немедленно! И скажите этому бездарному флористу, что если через два часа здесь не будут лилий, я лично прослежу, чтобы он лишился патента!

Я позавтракала в своей комнате. Лирра принесла кашу и чай. Пока ела, прислушивалась к доносившемуся снизу хаосу и мысленно перебирала план на вечер.

После завтрака я достала из ящика стола маленький флакон с «Нежной леди Клэйборн», положила его в поясную сумку и спустилась к чёрному выходу.

Каурая кобыла стояла в деннике, тихая и покладистая. Я оседлала её без помощи Бертама и выехала через боковые ворота. Никто меня не окликнул. В доме, охваченном предпраздничной лихорадкой, моё отсутствие заметили бы ещё нескоро.

Утренний воздух был прохладным, пахло скошенным сеном и яблоками. Поля вдоль дороги уже тронула первая позолота осени.

Кассия ждала на нашем берегу, верхом, в рабочих штанах и сапогах, перепачканных землёй. Сезон сбора сильфия был в разгаре, и по Кассии это было видно: загорелое лицо, обветренные руки, тёмные круги под глазами от ранних подъёмов. Но глаза горели тем живым, деятельным блеском, который появляется у людей, занятых делом, которое их по-настоящему увлекает.

— Доброе утро, — сказала она, приподнимая бровь. — Ты рановато. Я думала, у тебя сегодня грандиозный праздник.

— У Мардин грандиозный праздник. У меня грандиозная головная боль, — ответила я, спешиваясь. — Кассия, у меня для тебя кое-что.

Я достала из сумки флакон и протянула ей. Кассия взяла его двумя пальцами, повертела, прочитала надпись на аккуратной этикетке, выведенную рукой Марги: «Нежная леди Клэйборн. Парфюмерный дом Элвери».

— Красивое название, — сказала Кассия. — Это из наших цветов?

— Из ваших цветов. Попробуй.

Кассия откупорила пробку и поднесла к носу. Несколько секунд молчала, прикрыв глаза, и я видела, как её брови чуть приподнимаются, а губы складываются в одобрительной улыбке.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — По-настоящему хорошо. Мягкий, тёплый, и эта сладость из сильфия… она здесь совсем по-другому звучит, чем в чистом виде.

— Мы добавили ирисовый конкрет.

Кассия аккуратно закупорила флакон и убрала во внутренний карман.

— Сколько цветов ушло?

— Два мешка на один флакон концентрата.

Кассия присвистнула.

— Два мешка. При нашем урожае это… — она прикинула в уме, — около тридцати флаконов концентрата за сезон, если отдавать все срезы. Маловато.

— Для масла, да. Но я собираюсь продавать готовый парфюм, Кассия. Одного флакона концентрата Марге хватает на пятьдесят флаконов парфюма. Тридцать концентратов за сезон, это полторы тысячи флаконов готового продукта.

Кассия подняла бровь.

— Полторы тысячи. И сколько за флакон?

— Десять золотых империалов. Пока это новинка и эксклюзив парфюмерного дома, цену можно ставить высокую. Столица любит платить за то, чего больше ни у кого нет.

В карих глазах Кассии отразился деловой интерес.

— Полторы тысячи флаконов по десять империалов, — произнесла она медленно. — Пятнадцать тысяч за сезон. Минус себестоимость, работа Марги, флаконы, упаковка. Скажем, чистыми тысяч десять. Из цветов, которые мы раньше выбрасывали.

— Из цветов, которые вы раньше выбрасывали, — подтвердила я.

Кассия помолчала. Потом усмехнулась, коротко, одним уголком рта.

— Ладно, Клэйборн, — сказала она. — Ты меня убедила. Обсудим условия на этой неделе. А сейчас пойдём, твоя серая скучает.

Мы перешли ручей вброд и поднялись к конюшням Морванов. Астра стояла в просторном деннике, чистая, сытая, с блестящей шерстью. Увидев меня, она подняла голову и тихо заржала, ткнувшись носом мне в ладонь.

— Привет, девочка, — прошептала я, прижавшись щекой к её тёплой шее. — Скучала?

Она фыркнула мне в волосы, как делала всегда, и от этого привычного жеста что-то внутри наконец отпустило, хотя бы ненадолго.

— Её Торвис балует, — сообщила Кассия, привалившись к стенке денника. — Двойная порция овса каждый вечер. По-моему, она тут располнела.

Я рассмеялась. Погладила Астру по крупу, проверила копыта, убедилась, что с ней всё в порядке. Потом обернулась к Кассии.

— Спасибо.

— Хватит меня благодарить, — привычно отмахнулась она. — Лучше скажи, готова ты к сегодняшнему вечеру?

— Готова. Настолько, насколько можно быть готовой к собственному кошмару.

Бал начался в восемь вечера.

Большой зал поместья Дэбрандэ, обычно полутёмный и пахнущий сыростью, сегодня горел сотнями огней. Виллария расщедрилась на магические кристаллы и расставила их повсюду: в канделябрах, в настенных бра, в напольных подсвечниках. Свет заливал зал тёплым, золотистым потоком, маскируя потёртые гобелены и выщербленный паркет. Цветы всё-таки привезли, белые лилии, и они стояли в высоких вазах вдоль стен, наполняя воздух тяжёлым, приторным ароматом.

Гости прибывали неспешно. Местное дворянство: пара баронов с жёнами, виконт Тарнесс с семьёй, престарелая графиня Дольм, которая приезжала на каждое мероприятие в округе исключительно ради сплетни. Человек тридцать, может, чуть больше. Зал, рассчитанный на сотню, выглядел полупустым, и я видела, как Виллария стискивает веер с такой силой, что костяные пластины трещат.

В прошлой жизни она тоже злилась. Рассылала приглашения по всей провинции, а приезжала треть. Для семьи Дэбрандэ, с их скромным баронским титулом и мутной репутацией, это было потолком. Но Виллария мечтала о большем, всегда мечтала, и каждое пустое кресло в зале было для неё личным оскорблением.

Мардин стояла в центре зала и выглядела так, как хотела выглядеть: ослепительно. Платье цвета расплавленного золота, расшитое мелким жемчугом, облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Рыжие волосы уложены в высокую, сложную причёску, скреплённую шпильками с крошечными рубинами. На шее сверкало ожерелье, которое Виллария заказала у лучшего ювелира. Мардин сияла, улыбалась, принимала комплименты и выглядела абсолютно, безоговорочно счастливой.

Я стояла у стены, в своём тёмно-синем платье, с серебряным ландышем на шее и каплей «Нежной леди Клэйборн» на запястьях. Наблюдала.

В прошлой жизни я бы сейчас мучилась от зависти и чувства собственной неполноценности. Стояла бы в углу, сутулясь, пряча глаза, мечтая быть хоть чуточку такой же яркой, как Мардин. Считала бы ресницы на своих туфлях и ненавидела себя за то, что родилась такой бледной, такой тихой, такой незаметной.

Какой же я была внушаемой дурой.

Ближе к девяти Глэй поднялся с бокалом в руке и постучал по нему ложечкой. Гул голосов стих. Виллария встала рядом с мужем, положив руку ему на локоть. Мардин стояла чуть впереди, сложив руки перед собой, с выражением скромного достоинства, которое она, вероятно, репетировала перед зеркалом всю неделю.

— Дорогие гости, — произнёс Глэй, и его голос, обычно грубый и рявкающий, сегодня звучал торжественно, почти мягко. — Благодарю вас за то, что разделяете с нами этот радостный день. Моя… — он запнулся на секунду, — моя дочь Мардин сегодня вступает в совершеннолетие. И в честь этого знаменательного события я хочу сделать объявление.

Он откашлялся и расправил плечи.

— С сегодняшнего дня я официально признаю Мардин своей законной дочерью и даю ей право носить фамилию Дэбрандэ.

По залу пронёсся шёпот. Тихий, осторожный, как шелест сухих листьев. Я стояла у стены и смотрела на лица гостей. Удивление, у некоторых плохо скрываемое. Быстрые, косые взгляды в мою сторону, тут же отведённые. Графиня Дольм подняла лорнет и уставилась на Мардин с выражением, которое лучше всего описывалось словом «любопытство», хотя, учитывая её возраст и характер, «злорадство» подошло бы точнее.

Баронесса Вальт наклонилась к мужу и прошептала что-то, после чего оба синхронно посмотрели на меня с одинаковым выражением сочувственного ужаса. Виконт Тарнесс сделал глоток из своего кубка, и его брови поднялись так высоко, что почти исчезли под париком.

Мардин стояла рядом с Глэем, и на её лице сияла улыбка такой ослепительной, торжествующей радости, что от неё можно было зажечь ещё сотню свечей. Она дождалась. Она получила то, ради чего Виллария годами плела интриги и строила планы. Фамилия Дэбрандэ, законный статус, официальное признание.

Виллария стояла позади мужа с идеально спокойным лицом, и только я, знавшая её достаточно хорошо, могла заметить крошечную, победную искру в её светлых глазах.

А я стояла у стены. С каменным лицом. С ландышем матери на шее. И вспоминала.

В прошлой жизни я стояла на этом же месте, в этом же зале, и улыбалась. Я улыбалась, потому что думала, что это нормально. Что семья так и устроена. Что Мардин заслуживает этого. Что отец знает лучше. Что мачеха хочет как лучше.

Какой же я была бесконечной дурой.

Мардин относилась ко мне «хорошо» через раз. Могла обнять утром и подставить подножку вечером. Могла часами болтать со мной по душам, а назавтра высмеять перед гостями. И я каждый раз прощала, потому что «ну она же моя сестра», потому что «у неё просто такой характер».

Я стояла у стены, смотрела на ликующую Мардин Дэбрандэ и ощущала внутри только гладкую, прохладную тишину. Моё наследство было при мне. Лавки мои. Салон мой. Аромат, который я создала из выброшенных цветов, стоил дороже, чем всё ожерелье на шее сестры. А фамилия Дэбрандэ, которую Глэй с таким пафосом только что вручил Мардин, через считаные дни перестанет иметь ко мне какое-либо отношение.

Гости поглядывали на меня с жалостью. Бедная Элея, думали они. Отец предпочёл приживалку родной дочери. Какой позор для крови Клэйборнов.

Пусть жалеют. Скоро у них будет повод жалеть совсем о другом.

Музыканты заиграли. Мардин открыла танец с Глэем, и гости, оправившись от удивления, потянулись к паркету. Виллария стояла у стены напротив меня и смотрела на дочь с таким выражением, будто наблюдала восход солнца.

Я отпила воды из кубка, который сама наполнила из графина на глазах у Лирры, и посмотрела на довольного собой отца. В голове крутился только один вопрос. Почему к нам с Роэлзом он такой любви не питает?