Глава 16

Пять дней в доме деда, и я до сих пор просыпалась с ощущением, что всё это мне снится.

Особняк Клэйборнов стоял на холме за городом, в окружении старых лип, и пах совсем иначе, чем поместье Дэбрандэ. Дивным ароматом сухого кедра, сухими травами из гербариев на стенах, которые делала бабушка до конца своей жизни и легкой ното смолы.

Моя комната была просторной, с двумя окнами в сад, с тяжёлой кроватью под льняным пологом и письменным столом, за которым, по словам деда, когда-то сидела моя мать.

Я ждала.

Каждое утро спускалась к завтраку, садилась напротив деда, ела кашу с мёдом, пила травяной отвар и спрашивала одно и то же:

— Есть новости?

И каждое утро дед качал головой.

— Отбор идёт, Элея. Канцелярия перенаправляет мальчиков по спискам. Это занимает время.

— Сколько?

— Столько, сколько нужно. Ешь.

Я ела, ждала, работала. Ездила в салон, проверяла поставки, обсуждала с Маргой новую партию сильфия. Возвращалась, ложилась спать и просыпалась с мыслью о Роэлзе, о его рыжей макушке и мамином ландыше на его шее, и ждала снова.

На пятый вечер, после ужина, дед отложил газету и посмотрел на меня поверх очков.

— Завтра мы едем к виконту Тарнессу. Обед с его семьёй. Я обещал ему показать внучку и воспитанника.

— Воспитанника?

— Роэлза. Когда он приедет.

— Дедушка, он же ещё...

— Он приедет, Элея, — сказал дед тем тоном, которым, вероятно, говорил своим полковникам «позиция будет удержана». — Доверься мне и выспись. Завтра длинный день.

Я кивнула.

На шестое утро, ближе к полудню, во дворе раздался стук копыт.

Я сидела в библиотеке, перечитывая записи по составу нового аромата, когда звук донёсся через открытое окно. Одна лошадь, ровный размеренный шаг. Потом мужской голос, тихий, и голос конюха в ответ.

Я встала. Руки вдруг стали холодными.

Вышла из библиотеки в коридор, столкнулась с дедом, который шёл от кабинета, уже в сапогах и накинутом на плечи мундире.

— Пойдём, — сказал он коротко.

Мы вышли на крыльцо.

По гравиевой дорожке от ворот к дому шёл Дэйрон Драгмор. Лицо усталое, будто он провёл в седле несколько часов.

А за руку он вёл Роэлза.

Мой брат. В той же куртке, в которой я его отправила, только чуть помятой и пыльной от дороги. На шее серебряная цепочка с маминым ландышем. Его рыжая макушка едва доставала Дэйрону до локтя.

Роэлз увидел меня и рванулся.

— Лея!

Он бежал по гравию, спотыкаясь, и я сбежала по ступеням ему навстречу, подхватила его, и он врезался в меня с такой силой, что я отступила на шаг. Его горячие руки обвились вокруг моей шеи, он прижался щекой к моему плечу и засопел, глотая слёзы.

— Лея, — бормотал он в моё плечо. — Лея, я так скучал.

Я держала его, зажмурившись, и у меня самой горло сжималось так, что говорить было физически больно. Просто стояла и держала, чувствуя, как бьётся его сердце.

— Я здесь, — прошептала я. — Я здесь. Всё. Ты дома.

Дэйрон остановился в пяти шагах и молча ждал. Дед спустился по ступеням и подошёл к нему.

— Генерал, — сказал Дэйрон. — Мальчик из списка на отбор в северный гарнизон. Я лично провожу отбор воспитанников. Когда увидел на нём кулон, — он кивнул в сторону Роэлза, — узнал его. Решил, что правильнее будет доставить мальчика вам самому, а формальности мы уладим через канцелярию.

Дед кивнул. Его лицо было спокойным, но в уголках глаз собрались морщины, и я знала, что это его версия широкой улыбки.

— Благодарю, Дэйрон. Ты проделал длинный путь. Зайди, выпей чаю.

— Благодарю, генерал.

Дед повернулся к нам. Роэлз по-прежнему вцепился в меня и отпускать явно собирался ещё очень нескоро.

— Роэлз, — сказал он, и его голос стал мягче. — Иди-ка сюда. Дай посмотреть на тебя.

Роэлз чуть отстранился от меня, посмотрел на деда снизу вверх. Диваль Клэйборн, крупный, прямой, с генеральской выправкой, для восьмилетнего мальчика казался, вероятно, горой в мундире.

— Ты похож на отца, — сказал дед. — Ну, это мы переживём. Пойдём в дом. Экономка сварила сливовый компот, и если мы его с тобой сейчас выпьем, пока Элея разговаривает с гостем, нам никто слова не скажет.

Он протянул Роэлзу руку, огромную, жилистую. Роэлз посмотрел на неё, потом на деда, потом на меня. Я кивнула. Он осторожно вложил ладонь, и они пошли к дому, медленно, подстраиваясь друг под друга.

На крыльце дедушка обернулся, бросил на меня взгляд, и в нём мелькнула хитринка, быстрая, как блик на клинке. Потом дверь за ними закрылась.

Мы с Дэйроном остались одни.

Двор был пуст. Его лошадь стояла у коновязи, фыркая и мотая хвостом. Солнце грело камни крыльца. Где-то за домом методично стучал дятел.

Я молчала. Стояла на нижней ступени, Дэйрон в двух шагах от меня, на гравии.

— Спасибо, — сказала я наконец. — За Роэлза. Вы могли отправить его с обычным конвоем.

— Мог, — согласился он.

Пауза. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на меня тяжёлым внимательным взглядом.

Потом шагнул. Протянул руку, и его теплые пальцы осторожно обхватили мою ладонь. Он поднёс её к губам и поцеловал.

Медленно.

Его губы были горячими, и от прикосновения по моей руке, вверх по запястью, по предплечью, до самого плеча прошла горячая волна, от которой у меня перехватило дыхание.

Он задержал мою руку у своих губ на секунду дольше, чем требовал этикет.

На две. На три. Потом поднял глаза.

— Похоже, — сказал он тихо. — С той поры, когда я мальчишкой отдал вам записку, ничего не изменилось.

У меня зашумело в ушах. Сердце колотилось так, что его наверняка было слышно, и я подумала, что вот сейчас, прямо сейчас, происходит то, чего я не ожидала от своей второй жизни.

— Дэйрон, я...

Меня оборвал стук копыт со стороны дороги.

Мы оба обернулись. Дэйрон мягко отпустил мою руку.

Через ворота въехал всадник в штатском. Мужчина лет сорока, широкоплечий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, и лицом, которое могло бы быть приятным, если бы глаза были чуть теплее. Он легко спешился, привязал лошадь рядом с лошадью Дэйрона.

— Драгмор, — произнёс он ровным дружелюбным голосом, но что-то в интонации скребнуло по моим нервам. — Какая встреча. Я к генералу, по делу о реформе. Ты здесь какими судьбами?

— Арвин, — ответил Дэйрон. — Привёз воспитанника генерала.

— А, — мужчина кивнул и перевёл взгляд на меня. — Леди Клэйборн, верно? Арвин Грэнт, советник при военной канцелярии. Рад знакомству.

Он широко улыбнулся и вежливо поклонился. Всё безупречно и жест, и слово, и тон. Но мне что-то в нём сразу не понравилось.

— Рада знакомству, лорд Грэнт, — ответила я.

Он снова посмотрел на Дэйрона, и тогда я увидела. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно. Оценивающий, цепкий и осторожный. Так смотрят на зверя, которого уважают, но которому не доверяют.

При дворе на Дэйрона так смотрели люди, которые улыбались ему в лицо, а сами точили ножи за спиной.

— Я доложу генералу о вашем визите, — сказала я и пошла в дом, оставив их во дворе.

На крыльце я обернулась. Дэйрон стоял, скрестив руки на груди, слушая Грэнта. Лица обоих были спокойны. Но между ними висело напряжение.

На следующий день, ближе к полудню, я была в салоне с Кассией.

Мы сидели в мастерской за длинным столом, заваленным пробирками, бумажными полосками и образцами масел. Кассия, загорелая после нескольких дней на своих полях, листала мою тетрадь с расчётами, покусывая кончик карандаша.

— Следующая партия цветов будет через три недели, — говорила она. — Сильфий дозревает медленнее, чем в прошлом году. Тёплых дней мало, дожди затянулись. Мои работники говорят, что урожай выйдет скромнее.

— Сколько цветов сможешь поставить?

— Четыре мешка. Может, четыре с половиной, если месяц будет сухим. Корнеплоды отдельно, как обычно, но тебя ведь корни совершенно не интересуют.

— Мало. Мне нужно минимум шесть мешков цветов, чтобы закрыть заказы на «Нежную леди Клэйборн» и оставить запас на «Притягательную светлую». — Я потёрла переносицу. — Четыре мешка... Ладно. Тогда всё пущу на «Нежную», она дороже, маржа выше. «Притягательную» переведу на старый запас, растяну остатки до следующего урожая.

— Могу поговорить с работниками, — предложила Кассия. — Может, удастся выжать ещё полмешка, если подгадать со сбором. Но сильфий капризный, ты сама знаешь. Он делает, что хочет, и в собственном темпе.

— Прямо как я, — пробормотала Марга, проходя мимо с подносом флаконов.

— Как мы все, — усмехнулась Кассия.

Дверь мастерской открылась. На пороге стояла Лирра с чем-то маленьким в руках, завёрнутым в тёмную ткань.

— Леди Элея. Посылка. Привёз посыльный в чёрной форме. Без имени отправителя, только записка.

Я взяла свёрток. Развернула ткань.

Внутри лежал флакон. Крошечный, размером с мизинец, из тёмного стекла, с притёртой пробкой и этикеткой, название на котором меня несколько обескуражило.

Я вынула пробку и поднесла к носу.

И замерла.

Аромат был такой, что у меня чуть поехала земля под ногами. Густой, смолистый, с мощной базой, в которой угадывались тёплый янтарь, сандал, сухая древесина и что-то жгучее, тёмное, ни на что не похожее.

— Здесь написано, что это масло драконьего дерева, — сказала я. — Его добывают за океаном, на островах Саррэ. Одна капля стоит больше, чем весь наш месячный оборот. Я видела описание в старых каталогах мамы, но вживую... — Я осторожно закрыла пробку. — Вживую ни разу.

— И кто прислал? — спросила Кассия, подавшись вперёд.

Я развернула записку. Почерк чёткий, буквы ровные.

« Конфискат. Подумал, вы найдёте этому лучшее применение. Такому редкому ингредиенту совсем не место на пыльных полках казны ».

Подписи не было. Но посыльный был в чёрной форме, и почерк я узнала, потому что однажды, много лет назад, такой же рукой была написана записка, которую мальчик сунул мне в ладонь на пороге гостевой спальни.

Я молчала, уставившись на бумагу, и чувствовала, как щёки медленно заливает тепло.

— Элея, — Кассия наклонила голову, и в её глазах заплескалось веселье. — Ты краснеешь.

— Я размышляю.

— Ты краснеешь и размышляешь. Одновременно. Это, знаешь ли, симптом.

— Симптом чего?

— Масло драконьего дерева, — встряла Марга, проходя мимо с тем же подносом, который явно служил ей поводом кружить рядом. — Из-за океана. Стоимостью в месячный оборот. С запиской без подписи. От человека в чёрной форме. — Она остановилась и посмотрела на меня поверх очков. — Леди Элея, я парфюмер, а вовсе не физиогномист, но даже я вижу, что у вас сейчас лицо девушки, которой прислали букет, а вовсе склянку с маслом.

Кассия расхохоталась. Я попыталась сохранить серьёзное выражение, и мне это почти удалось, если бы Марга вдруг сама не прыснула, чего я от неё ожидала примерно так же, как снегопада в июле.

— Хватит, — сказала я, пряча флакон в карман. — Мы обсуждали поставки сильфия.

— Конечно, леди Элея, — Кассия утёрла глаза. — Поставки. Сильфий. Четыре мешка. Всё безумно серьёзно.

Марга хмыкнула и ушла к себе. Кассия ещё минуту хихикала в кулак, потом вернулась к тетради.

Я смотрела на записку и улыбалась, как дура.

Вечером мы ехали к виконту Тарнессу.

Дедов экипаж был тяжёлым, тёмно-зелёным, с гербом Клэйборнов на дверце. Дед сидел напротив, прямой, в парадном мундире, и выглядел так, будто ехал принимать парад.

Роэлз сидел рядом со мной, прижавшись плечом, и смотрел в окно. За день он успел обследовать библиотеку, съесть три порции яблочного пирога с корицей и подружиться с дедовой борзой, которая ходила за ним по пятам.

— Роэлз, — сказал дед, когда экипаж выехал за ворота. — Запомни одну вещь. Когда входишь в чужой дом, первым делом смотри на хозяина. Если встречает стоя, значит, уважает. Если сидя, значит, либо болен, либо считает себя выше. А если идёт навстречу, значит, ему от тебя что-то нужно, и вот тут смотри в оба.

— А если он стоит и идёт одновременно?

Дед хмыкнул.

— Тогда он виконт Тарнесс, и у него подагра.

Роэлз фыркнул. Я закусила губу.

— Дедушка, а лорд Тарнесс добрый?

— Тарнесс любопытный, — ответил дед. — А любопытные люди обычно добрые, потому что им слишком интересно жить, чтобы тратить время на злость. Запомни это тоже.

Роэлз кивнул серьёзно и снова уставился в окно. Его рука лежала на моей, такая тёплая и родная.

Особняк виконта горел огнями. Нас встретили у крыльца. Тарнесс, грузный, с пышными бакенбардами, действительно хромал на левую ногу, но встретил стоя, шагнув навстречу, и пожал деду руку так, что я услышала хруст.

— Диваль! Наконец-то. И это та самая внучка? Клэйборн до мозга костей, по лицу видно. А мальчишка чей?

— Мой воспитанник, — сказал дед. — Роэлз. Познакомишься за обедом.

Гостей было человек двадцать. Нас усадили за главный стол, и первые полчаса прошли в привычном ритме светского обеда: разговоры, тосты, лёгкие шутки.

Потом, на середине основного блюда, в гостиную вошли опоздавшие гости.

Глэй и Виллария.

Глэй в парадном сюртуке, красный, потный, с ссадиной на подбородке от торопливого бритья. Виллария рядом, безупречная, в тёмном платье с кружевным воротником. Мардин с ними не было.

Они вошли, поздоровались с хозяином, Тарнесс указал им на свободные места за дальним концом стола. Глэй сел, поправил салфетку, поднял глаза.

И увидел меня.

Его лицо прошло через три выражения за секунду: удивление, узнавание, бешенство. Потом его взгляд сместился правее и нашёл Роэлза, сидевшего рядом со мной в аккуратном костюме, с ландышем на шее и стаканом компота в руке.

Глэй побелел.

Виллария проследила за его взглядом. Её лицо менялось медленнее: спокойствие, недоумение, понимание, и потом, как трещина по льду, расползлось нечто похожее на ужас.

Рядом за столом загудели голоса.

«Клэйборн... внучка... мальчик Дэбрандэ... указ императора...»

Я продолжала есть. Роэлз рядом рассказывал деду про ужиные яйца, которые нарисовал в блокноте. Он слушал с видом человека, которому докладывают о результатах рекогносцировки.

И тогда Виллария встала.

Резко, с грохотом отодвинув стул. Несколько голов обернулись. Маска, которую она носила годами, фарфоровая, безупречная, пошла трещинами. Лицо перекосило от ярости.

— Неблагодарные! — выкрикнула она, и её голос, высокий, срывающийся, разнёсся по всей гостиной. — Мы растили её, кормили, одевали, дали ей всё! А она забрала моего сына! Обманом! За нашей спиной!

Мёртвая тишина. Двадцать пар глаз уставились на Вилларию, которая стояла посреди чужой гостиной, задыхаясь, с красными пятнами на скулах и трясущимися руками.

Глэй вцепился в её локоть и шипел, пытаясь усадить обратно. Виллария стряхнула его руку.

— Вы все здесь сидите и молчите, а эта... эта девчонка... с этим стариком...

— Виллария, — произнёс дед. Тихо. Просто сказал её имя, и она осеклась, будто наткнулась на стену. — Сядь.

Она стояла ещё секунду, потом Глэй дёрнул её за руку, и она рухнула на стул. Глаза мокрые. Руки трясутся.

Виконт Тарнесс покашлял, промокнул салфеткой усы.

— Что ж. Десерт, надеюсь, будет спокойнее. Мой повар делает превосходное суфле, и я был бы признателен, если бы мы дали ему шанс.

Несколько человек нервно рассмеялись. Разговоры осторожно возобновились. За дальним концом стола Глэй поднялся, тяжело, взял Вилларию под руку и повёл к выходу. Они ушли молча, без прощания.

Дедушка проводил их взглядом, потом повернулся к Роэлзу, который сидел с широко распахнутыми глазами.

— Вот, — сказал он. — Поэтому в чужих домах нужно вести себя сдержанно. Дети бывают благодарны, когда их любят. А когда ими торгуют, они вырастают и уходят.

Роэлз кивнул.

Вечер продолжился. Суфле действительно было превосходным.

Домой мы вернулись поздно. Роэлз уснул в экипаже, привалившись ко мне, и дед осторожно нёс его в дом на руках.

Я уложила брата, сняла ботинки, накрыла одеялом. Он пробормотал что-то во сне, перевернулся на бок и затих.

Я сидела на краю его кровати и думала. Роэлз в безопасности. Дедушка рядом. Имя Клэйборн возвращено. Салон работает. Мардин лежит дома с рубцами, которые предназначались мне. Лифас получил отказ дважды. Виллария собственными руками похоронила свою репутацию на глазах у двадцати столичных гостей.

Всё шло так, как я хотела. Каждый шаг.

Я легла, потушила свечу, закрыла глаза. В темноте мелькнуло лицо Дэйрона, его тёмные глаза, его губы на моей руке, его тихий голос:

«Ничего с тех пор не изменилось».

Впервые за две жизни я засыпала с улыбкой.

Следующий день прошёл в аптекарских лавках.

Аптекарь Тальвер, скрупулёзный человек с привычкой протирать очки перед каждой фразой, показал мне новый крем. Лёгкий, на основе пчелиного воска и миндального масла, тающий на коже и впитывающийся за секунды.

— Формула готова, — сказал он, протирая очки. — База стабильна, консистенция ровная, хранение три месяца в прохладном месте. Осталось решить вопрос отдушки.

— Что пробовали?

— Лаванду. Резко. Жасмин. Слишком сладко. Бергамот. Слишком цитрусово для крема, который будут наносить на лицо.

Я взяла пробник, растёрла каплю на запястье.

— Роза. Классическая дамасская роза. Привычный, мягкий аромат, которому женщины доверяют. Для крема, который будет стоять на туалетном столике и использоваться каждый день, экзотика скорее оттолкнёт. А роза ляжет, как родная.

Тальвер протёр очки.

— Роза, — повторил он. — Пожалуй. Розовый абсолют у меня есть, партия из Далриана. Приготовлю образец к завтрашнему дню.

— Если одобрю, запускаем партию из двадцати банок для пробы.

— Хорошо, леди Клэйборн.

Тальвер проводил меня до двери, и Лирра, ждавшая в приёмной, поднялась навстречу.

На улице было темно. Фонари горели через один, осенний ветер гнал по мостовой сухие листья. Мы вышли из аптеки, Лирра придержала дверь.

Экипаж стоял в десяти шагах, у края мостовой. Кучер дремал на козлах.

Я сделала пять шагов по тротуару, и мир сломался.

Вспышка. Белая, ослепительная, как удар молнии в трёх шагах от лица. Я зажмурилась и отшатнулась, закрыв глаза рукой, и в ту же секунду из переулка справа метнулись фигуры. Тёмные и быстрые, как тени. Их было четверо или пятеро.

— Лирра! — крикнула я, но голос утонул в грохоте. Что-то хлопнуло, будто разбилось стекло, и воздух вокруг загудел, наэлектризованный, как перед грозой.

Первый нападавший подлетел ко мне и протянул руку, чтобы схватить за плечо. Его пальцы были в двух дюймах от моей кожи.

И тогда его отбросило.

Волна прошла через воздух, тёмная, плотная, но видимая, как чернильная вода, хлынувшая из ниоткуда. Она ударила его в грудь и швырнула в стену противоположного дома с такой силой, что штукатурка посыпалась ему на голову. Второго отбросило следом, третьего крутануло в воздухе и приложило о фонарный столб.

Я стояла, вцепившись в стену аптеки, и чувствовала, как вокруг меня пульсирует что-то тёплое, будто невидимая ладонь накрыла меня сверху.

Четвёртый нападавший, здоровый мужик в тёмном капюшоне, поднялся с мостовой, сплюнул кровь и заорал:

— Он что, повесил на девчонку все свои охранные печати?! Да он покои императора бережёт вдвое слабее!

Охранные печати?

Дэйрон. Кто ещё мог такое сделать. Когда? На балу? Или когда целовал мне руку?

Пятый, стоявший поодаль, достал из-за пазухи что-то блеснувшее в свете фонаря. Чёрный гладкий камень размером с кулак, пульсирующий тусклым мертвенным сиянием, от которого у меня заломило виски.

Я узнала его.

Кристалл пустоты. Лифас показывал мне такой в императорской сокровищнице, в прошлой жизни, уже после помолвки. Водил пальцем по витрине и лениво рассказывал, что таких камней в мире осталось три штуки и каждый способен погасить любую магию в радиусе двадцати шагов.

«Забавная безделушка, — говорил он тогда. — Если бы кто-нибудь когда-нибудь решил убить дракона, он бы начал именно с этого».

Мужик с кристаллом шагнул вперёд. Камень в его руках загудел, мертвенное сияние стало ярче, и защитный контур вокруг меня дрогнул. Тёмная стена, державшая нападавших на расстоянии, пошла рябью, как водная гладь, в которую швырнули булыжник.

Кристалл плавился. Буквально. Чёрная поверхность пузырилась и текла между пальцев, и мужик рычал от боли, но держал, давил, продавливал.

Контур треснул.

Я почувствовала, будто лопнула сталь и воздух вокруг стал обычным.

Они бросились все разом. Кто-то схватил меня за руку, кто-то набросил на голову грубую мешковину. Лирра где-то кричала, и её крик оборвался коротким глухим ударом. Меня подхватили, понесли, и я билась, пыталась кричать, но мешковина забивала рот, а руки, сжимавшие меня, были грубыми.

Грохот. Скрип дерева. Меня швырнули на что-то твёрдое, пахнущее сеном и лошадиным потом. Повозка. Хлопнул борт. Щёлкнули поводья.

Повозка рванула с места, и стук копыт по мостовой стал единственным звуком, который я слышала, лёжа в темноте с мешковиной на голове и одной мыслью, бьющейся в висках, как набат.

Кристалл пустоты. Из императорской сокровищницы. Лифас говорил, что их осталось три.

И я совершенно точно знала, что два из них давно были утеряны.

Будь ты проклят, Лифас!