Глава 15

Лекарь приехал через полтора часа.

К этому моменту Мардин перенесли в её комнату, уложили на кровать и накрыли мокрыми полотенцами, которые меняли каждые десять минут.

Виллария сидела рядом с дочерью, и её лицо, обычно безупречно контролируемое, превратилось в маску, которую я видела впервые. Глаза на мокром месте, подбородок дрожит, пальцы, судорожно перебирают край простыни. Она выглядела постаревшей на десять лет.

Когда это случилось со мной, она даже в комнату не входила.

Лекарь, сухой человек с аккуратной бородкой и потёртым чемоданом долго осматривал ожоги, трогая кожу специальным инструментом, похожим на тонкую лопатку. Мардин стонала сквозь зубы при каждом прикосновении, и Виллария, стоявшая за его плечом, вздрагивала каждый раз синхронно, будто боль передавалась ей по воздуху.

Я стояла у двери. Меня позвала Виллария, точнее, крикнула прислуге, чтобы «все были здесь», и я послушно пришла, встала у косяка и молчала.

— Ожоги второй и третьей степени, — сказал лекарь, выпрямляясь. Его голос был ровным, профессиональным, без эмоций. — Левая щека, височная область, шея до ключицы. Самые глубокие повреждения здесь, — он указал на участок под скулой, — и здесь, на шее. Кипяток попал с близкого расстояния, обширная площадь, и первая помощь запоздала. Кожа прогорела до нижних слоев.

— Что это значит? — спросила Виллария. Её голос был хриплым, чужим.

Лекарь помолчал. Снял очки, протёр их, надел обратно.

— Я наложу повязки с лечебной мазью. Это уменьшит воспаление. Менять дважды в день. Через неделю станет понятнее, как заживает. — Он сделал паузу. — Рубцы останутся. На щеке и шее точно. Глубина повреждений слишком серьёзная.

Виллария зажала рот ладонью.

— Вы... вы уверены?

— Я уверен, леди Дэбрандэ. Мне жаль.

Мардин лежала с закрытыми глазами. По её здоровой правой щеке медленно текла слеза, крупная, прозрачная, и впитывалась в подушку.

Лекарь наложил повязки, оставил мази и инструкции, получил плату и уехал. Виллария проводила его до дверей, потом вернулась в комнату дочери и закрыла дверь.

Через несколько минут, стоя в коридоре, я услышала её резкий голос:

— Найдите мне эту служанку. Я хочу видеть её через пять минут.

Ренита, Иветта и Лоренна уехали в тот же вечер, раньше, чем планировали. Иветта шла к экипажу белая, как бумага, и ни разу за весь путь от террасы до ворот на меня так и не посмотрела. Кора ехала с ними, но я видела, как Виллария перехватила Рениту у экипажа и что-то быстро, яростно прошептала ей на ухо, после чего Ренита побледнела, кивнула и практически затолкала дочерей в карету.

Вечером, после ужина, на который никто толком и не пришёл, Виллария нашла меня в коридоре.

Я шла к своей комнате. Она стояла у стены, в полутьме, будто поджидала. Её глаза были красными, опухшими, и в них горело что-то такое, от чего я на секунду пожалела, что за моей спиной нет Лирры.

— Ты, — сказала она тихо.

— Матушка?

— Ты сидела рядом с ней. Ты встала за секунду до того, как... — Она осеклась. Её ноздри раздувались. — Тебе повезло, Элея. Тебе очень повезло, что ты встала именно в тот момент.

— Мне повезло, — согласилась я. — У меня зацепился подол.

— Подол.

— Да, матушка. За ножку стула.

Мы стояли друг напротив друга. Коридор был пуст. Свеча в настенном подсвечнике потрескивала, и тени ползали по стенам, как живые.

— Это Кора, — сказала Виллария, и её голос стал глуше, будто она говорила сама с собой. — Эта бестолковая девица споткнулась. Такую прислугу держать при себе...

Она замолчала. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Иди спать, Элея, — сказала она наконец. Тихо, почти мягко. И ушла, шурша юбкой.

Я стояла в коридоре ещё минуту, слушая, как стихают её шаги. Потом вошла к себе, закрыла дверь, села на кровать и выдохнула.

На следующий день, ближе к полудню, во двор поместья въехал экипаж с императорским гербом.

Я была в своей комнате, когда Лирра влетела без стука, чего с ней обычно просто не случалось, и выпалила:

— Леди Элея, внизу принц Лифас.

Я подошла к окну. Белый экипаж с золотой отделкой стоял у крыльца. Два гвардейца в парадных мундирах застыли по бокам распахнутой дверцы. И Лифас, высокий, в светлом дорожном костюме, с волосами, собранными на затылке серебряной заколкой, уже поднимался по ступеням.

Внизу началась паника. Я слышала голос Вилларии, срывающийся на шёпот, потом голос отца, хриплый и растерянный, потом топот прислуги, звон посуды, стук дверей. Они метались по дому, пытаясь за три минуты навести порядок, который наводят за три дня.

В прошлой жизни Лифас тоже приезжал. После того, как кипяток изуродовал мне лицо. Он вошёл в гостиную, увидел мои бинты, мои красные заплаканные глаза, мою съёжившуюся фигуру в углу дивана. И сказал, спокойно, с этой своей обволакивающей улыбкой: «Это совершенно ничего не значит, леди Дэбрандэ. Красота увядает. Верность остаётся».

Тогда я расплакалась от благодарности. Тогда мне казалось, что он видит меня настоящую за шрамами и бинтами.

Сейчас я понимала, что ему действительно было всё равно. Ему было всё равно, как выглядит инструмент, лишь бы он выполнял свою функцию.

Он женился на мне ради крови Клэйборнов, ради связей деда, ради приданого. Моё лицо, целое или изуродованное, в его расчётах занимало ровно столько же места, сколько цвет обивки в карете. Лишь приятная мелочь, от отсутствия которой ничего принципиально не менялось.

Я переоделась. Выбрала простое дневное платье, тёмно-серое, с закрытым горлом. Убрала волосы. Спустилась вниз.

Гостиная была наскоро прибрана. Глэй стоял у камина, багровый, потный, в наспех застёгнутом сюртуке, и его руки мелко тряслись, то ли от волнения, то ли от злости, то ли от дикой смеси того и другого. Виллария сидела в кресле, прямая, как палка бледная и с улыбкой, приклеенной к лицу так надёжно, что, казалось, её можно было бы содрать только вместе с кожей.

Мардин внизу просто не было.

Лифас стоял посреди гостиной.

Вблизи, при дневном свете, он выглядел ещё красивее, чем на балу, и от этой красоты хотелось ослепнуть. Светлые, почти белые волосы блестели. Голубые глаза были прозрачными, спокойными. Он улыбался, и эта улыбка была безупречно-мягкой, располагающей, такой, от которой у большинства женщин подкашиваются колени.

Сейчас меня от неё подкатывала тошнота.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он, делая шаг навстречу. — Я рад видеть вас. Прошу прощения за незапланированный визит. Я хотел поговорить лично, потому что письма, к сожалению, передают слова, но совершенно бессильны передать намерения.

Его слова лились изящно и гладко. Приятный тембр, богатство интонаций и точно рассчитанные паузы. Всё это напоминало игру актёра, до блеска заучившего свою роль. А у него за спиной стоял Глэй, который непрерывно кивал с радостной улыбкой, словно находясь на грани обморока от переполняющего его блаженства.

— Ваше высочество, — я присела в реверансе. — Мне лестно ваше внимание.

— Я получил ваш ответ, — сказал он, чуть склонив голову. — И, признаюсь, был удивлён. Барон Дэбрандэ был так любезен, что объяснил ваше решение... некоторыми обстоятельствами. — Он бросил короткий взгляд на отца, который закивал ещё энергичнее. — Но я хотел бы услышать от вас лично. Потому что мне кажется, что между тем, что передают письма, и тем, что вы думаете на самом деле, могут быть несоответствия.

Умно. Он давал мне возможность сказать, что отказ был ошибкой, что отец поторопился, что на самом деле я польщена и готова пересмотреть решение. Отец за его спиной смотрел на меня с таким выражением, будто мысленно зашивал мне рот и вкладывал в него нужные слова.

— Ваше высочество, — сказала я, — мой ответ принадлежит мне. Отец передал его верно. Я благодарна за оказанную честь, но принять ваше предложение я не готова.

От этой секундной заминки у меня свело скулы. Лифас продолжал внимательно сканировать мое лицо, сохраняя на губах свою мягкую улыбку.

Его взгляд изменился кардинально. Голубые радужки резко потемнели, зрачки стянулись в крошечные точки, обдавая меня колким холодом.

Глубоко за этим идеальным фасадом заворочалась глухая, мастерски сдерживаемая ярость. Именно так бесится привыкший к абсолютному послушанию человек, впервые в жизни получивший жесткий отпор.

Причем дважды подряд.

— Понимаю, — произнёс он ровно. — Что ж. Я уважаю ваше решение, леди Дэбрандэ. Хотя искренне надеюсь, что однажды вы позволите мне изменить ваше мнение.

Лифас исполнил заученный светский поклон, бросив Глэю пару дежурных фраз и коротко кивнув Вилларии. Затем его взгляд выжидающе пополз по ступеням вверх, цепляясь за темный пролет второго этажа. Там наверху стояла Мардин, но как только она поняла, что замечена, она юркнула к себе в комнату.

Принц пошел к выходу. Следом за хозяином на улицу потянулась вся его вышколенная гвардия. Скрипнули рессоры тронувшегося экипажа, белые колеса с хрустом перемололи гравий, окончательно стихая за захлопнувшимися створками ворот.

Гостиную затопила липкая тишина. Нас словно накрыли толстым мокрым пледом, блокируя доступ к воздуху.

Отец медленно повернулся ко мне, сводя челюсти до отчетливого мышечного спазма. В его потемневших глазах стояла абсолютно чистая, концентрированная ярость. Я инстинктивно подалась назад, больно впечатавшись лопатками в стену.

— Ты, — начал он, но Виллария положила руку ему на плечо.

— Позже, — сказала она тихо. — Прислуга слышит.

Он стиснул зубы так, что заходили желваки, резко развернулся и ушёл в кабинет. Дверь хлопнула. Виллария посмотрела на меня, и в её глазах была такая усталая, выжженная ненависть, что я на секунду почувствовала себя почти виноватой.

Почти.

Я поднялась к себе и закрыла дверь.

Прошло ровно семь дней. Каждые сутки тянулись издевательски долго, напоминая прилипшую к подошвам густую смолу.

Мардин все это время находилась в своей спальне. Сквозь закрытую деревянную дверь наружу просачивались сдавленные всхлипы, регулярно уступающие место тяжелым паузам гнетущей тишины. Периодически там звучал ровный голос Вилларии, пытающейся заговорить чужую панику монотонным успокаивающим бормотанием.

Пропитанные мазью и выделениями бинты выносили в коридор строго дважды за сутки.

Приходящий лекарь появлялся в доме через день. Завершив очередной осмотр, он укладывал инструменты обратно в сумку абсолютно молча, до побеления сжимал челюсти и упорно прятал глаза от присутствующих. Его тяжелое молчание каждый раз било по нервам, ощущаясь как заранее вынесенный приговор.

Глэй цедил слова сквозь зубы исключительно по делу, одаривая меня тяжелыми взглядами надзирателя. От сквозящей в его интонациях абсолютной враждебности у меня мучительно сводило скулы.

Мои дни превратились в тягучую череду изматывающего ожидания утренней почты, сменяющуюся привычными поездками в салон и работой над новыми композициями бок о бок с Маргой.

Ранним утром девятого дня после отъезда Лифаса тишину двора нарушил хруст гравия.

К воротам поместья подкатил строгий казенный экипаж, отмеченный крошечным имперским орлом на лакированной дверце. На землю уверенно ступили подтянутый офицер с идеальной армейской выправкой и сопровождающий его юнец, судорожно прижимающий к ребрам пухлый кожаный портфель.

Глэй увел прибывших в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Явно рассчитывал уладить формальности в полной тишине.

Я осталась стоять в коридоре, добела сжимая кулаки и жадно ловя каждое просачивающееся сквозь толстое дерево слово.

Мужчины деловито обсуждали официальное распоряжение канцелярии и полностью удовлетворенное прошение барона Дэбрандэ.

За мальчиком приехали прямо сегодня.

Генеральный штаб требовал передать ребенка властям для прохождения отбора в программу военного воспитания.

Через двадцать минут отец поднялся наверх и вошёл в комнату Роэлза.

Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.

— Роэлз, одевайся. Ты уезжаешь.

— Куда?

— Ты будешь проходить отбор для военного обучения. Это честь, мальчик. Собирайся быстро.

Тишина. Потом тонкий, растерянный голос Роэлза:

— Лея знает?

— Элея знает. Это из-за неё ты туда едешь. Собирайся, у тебя десять минут.

Я вошла в его комнату, когда Глэй вышел. После этой сцены называть его отцом даже мысленно я больше не хотела. Надеялась, что он одумается, но нет.

Роэлз стоял босой и растрепанный посреди комнаты, с блокнотом в руках, и его лицо было белым, а глаза огромными.

— Лея, — прошептал он. — Я еду к Лафалю?

— Ты едешь, — сказала я, опускаясь перед ним на колени. Взяла его за руки. Они были ледяными. — Послушай меня. Внимательно. Ты садишься в экипаж, ведёшь себя спокойно. Ты будешь храбрым, потому что ты мой брат и ты храбрый. Я обещаю тебе, слышишь? Обещаю, что всё будет хорошо. Мы будем вместе. Очень скоро.

— Откуда ты знаешь? — Его подбородок задрожал. — Откуда ты знаешь, что будет хорошо?

— Потому что я всё устроила. Ты мне веришь?

Рыжая макушка резко дернулась. Роэлз вскинул голову, встречая мой взгляд блестящими от влаги глазами.

Восьмилетний ребенок судорожно прижимал к груди свой пухлый блокнот. Я успела хорошо изучить эти потертые страницы, пестрящие старательными карандашными зарисовками всякой живностью вроде мохнатых пауков и змеиных кладок.

Он усердно кусал дрожащую нижнюю губу. Изо всех сил цеплялся за остатки самообладания.

А спустя долгую секунду решительно кивнул.

— Верю.

— Тогда одевайся. Я помогу собрать вещи.

Мы собрали его сумку за пять минут. Две смены одежды, тёплый свитер, блокнот с карандашами, атлас с картами далёких земель. Я застегнула пуговицы на его куртке, поправила воротник, пригладила вихор на макушке.

— Возьми, — я сняла с шеи мамин серебряный ландыш и застегнула цепочку на его шее. — Пусть будет у тебя. Ненадолго.

Он прижал ландыш к груди обеими руками.

Мы спустились вниз. В холле у парадной двери стояли офицер и писарь. Глэй рядом, руки за спиной, лицо каменное. Виллария чуть поодаль, бледная, с поджатыми губами. На лестнице, на половине пролёта, стояла Мардин.

Она покинула свою комнату впервые за семь долгих дней. Плотная бинтовая повязка наглухо скрывала левую половину её лица, оставляя на виду лишь уродливый край багрового рубца. Воспаленная бугристая кожа уходила из-под ткани прямо на шею.

Единственный открытый глаз мазнул по Роэлзу абсолютно равнодушно. Взгляд оставался совершенно пустым, словно прислуга протаскивала мимо старую пыльную мебель.

Спустя мгновение этот взор уперся прямо в меня. Мои легкие болезненно сжались от чужой жгучей злобы, перекрывая дыхание. Я ощутила этот обжигающий порыв всеми нервными окончаниями, словно рядом распахнули дверцу раскаленной печи.

Офицер прервал затянувшуюся паузу тяжелым чеканным шагом. Он подошел вплотную к Глэю.

— Барон Дэбрандэ, от лица имперской военной канцелярии я выражаю вам огромную благодарность, — четко произнес мужчина. — Ваше решение передать сына на государственное воспитание служит эталоном преданности. Это поистине серьезный и достойный вклад в будущее империи. Генеральный штаб высоко ценит подобную готовность среди дворянских семей.

Глэй кивнул, принимая благодарность.

Роэлз судорожно стиснул мою руку, до боли сдавливая костяшки. Его горячие, скользкие от пота пальцы глубоко впечатались в раскрытую ладонь.

Я присела перед ним на корточки. Взяла его лицо в ладони. Посмотрела ему в глаза.

— Езжай спокойно, — прошептала я. — Я обещаю. Мы будем вместе. Совсем скоро.

Он всхлипнул. Один раз, тихо, сдавленно. Потом выпрямился, вытер нос рукавом и шагнул к офицеру, который ждал у двери. Его маленькая фигура в куртке, чуть великоватой в плечах, прошла мимо Глэя, мимо Вилларии, мимо Мардин на лестнице, и ни на кого из них Роэлз так и не взглянул.

Писарь подхватил сумку. Офицер распахнул парадные створки, пропуская нас на свежий утренний воздух. У ступеней ждал глухой казенный экипаж с имперским орлом на лакированной дверце. Лошади переступали копытами, тихо позвякивая упряжью, пока конюх услужливо держал ручку.

Глэй спустился первым, заложив руки за спину. Виллария замерла на верхней ступени, крепко обхватив плечи, словно спасалась от лютого холода. Мардин застыла в дверном проеме, уставившись на происходящее единственным глазом, весьма напоминая жутковатую фарфоровую куклу. Лирра держалась поодаль у перил.

Роэлз обернулся у самой подножки. Встретился со мной взглядом. Я растянула губы в улыбке, сжимая челюсти до острой боли в скулах. Брат ответил серьезным, совершенно взрослым кивком и шагнул внутрь. Писарь подсобил ему забраться, дверца захлопнулась.

Кучер щелкнул кнутом. Экипаж покатился по гравию к воротам, и этот резкий хруст камней под колесами эхом отдавался прямо у меня в ребрах.

Глэй развернулся ко мне. Его лицо исказила густая, откровенная гримаса чистого злорадства.

— Вот так.

Он произнес эти слова с интонацией абсолютного победителя в затянувшемся споре.

— Смотри, Элея. Внимательно смотри. Согласись ты на помолвку, мальчик ехал бы на летний бал. Теперь он отправляется к Лафалю. Исключительно твоими стараниями.

Виллария лишь плотнее сжала дрогнувшие губы, поспешно отводя взгляд в сторону.

Я застыла на крыльце, провожая глазами проезжающий ворота экипаж. Черная коробка выворачивала на дорогу, стремительно уменьшаясь в размерах.

Утреннюю тишину внезапно разорвал совершенно иной звук.

Ритмичный стук копыт угрожающе нарастал. Всадник мчался со стороны города по главной дороге прямо навстречу нашему экипажу.

Глэй тоже уловил этот шум. Резко обернулся.

Из-за поворота вылетел всадник на взмыленном жеребце. Темно-синий мундир имперской канцелярии сверкал серебряными пуговицами. На плече покачивалась кожаная перевязь с массивной гербовой застежкой. Наездник осадил коня у самых ворот, высекая подковами искры из булыжника, ловко спрыгнул на землю и быстрым шагом направился к крыльцу, на ходу вытягивая свернутый пергамент.

Нашивка на рукаве выдавала в прибывшем мужчине имперского герольда из канцелярии государственных актов.

— Барон Глэй Дэбрандэ?

Мужчина чеканил слова, взлетая по ступеням.

— Да, — Глэй шагнул вперед, машинально одергивая полы сюртука. — Это я.

Герольд замер на середине лестницы, развернул пергамент и заговорил громко, предельно четко, с выученной казенной торжественностью, превращающей любые обыденные фразы в историческое событие.

— Указ его императорского величества Эстена Астенда. Оглашается публично, вступает в силу с момента оглашения.

Посланник набрал полную грудь воздуха.

— Элея, дочь барона Глэя Дэбрандэ, урожденная по материнской линии из рода Клэйборн, настоящим указом возвращается в родовую линию Клэйборн и признается прямой наследницей генерала Диваля Клэйборна. Генерал Диваль Клэйборн назначается ее законным опекуном и главой рода. Все права и обязательства опекунства барона Дэбрандэ в отношении вышеназванной настоящим аннулируются.

Поставленный баритон разнесся по двору, звонко отскочил от каменных стен поместья и растаял в воздухе.

Двор погрузился в абсолютную тишину.

Глэй окаменел на ступенях, уставившись на посланника пустым взглядом. За пять секунд его лицо сменило три оттенка, пройдя путь от багрового до мертвенно-серого. Нижняя челюсть отвисла, превращая еще недавно властного барона в выброшенную на берег рыбу.

— Что...

Он с трудом протолкнул слова через пересохшее горло.

— Что это все значит?

Герольд ловко скрутил пергамент, протягивая его прямо мне.

— Леди Клэйборн, ваш экземпляр. Вторая копия направлена генералу Дивалю Клэйборну. Третья остается в архивах канцелярии.

Мужчина отвесил короткий учтивый поклон.

— Примите мои искренние поздравления, леди.

Мои пальцы сомкнулись на плотной бумаге. Подушечки ощутили шероховатость водяных знаков, выпуклость золотого оттиска имперского орла, рельеф размашистой подписи монарха.

Элея Клэйборн. В смысле, полноправная наследница великого рода, что звучало как крайне приятный статус.

Я подняла голову, встречаясь взглядом с Глэем. Он стоял на ступень ниже. Впервые за все прожитые годы я смотрела на этого человека сверху вниз. Его зрачки лихорадочно метались от меня к герольду, затем к пергаменту и обратно. Густое, тяжелое осознание катастрофы медленно затапливало его расширенные глаза.

— Подстроила.

Слова выходили из его рта сухим хрипом.

— Сговорилась с Дивалем. За моей спиной. Ты...

— Я ухожу, отец.

Мой голос звучал абсолютно ровно.

— Премного благодарна за опеку.

Лицо Вилларии приобрело землистый оттенок, словно кожа вмиг лишилась всей крови. Мардин мертвой хваткой вцепилась здоровой кистью в дверной косяк, таращась на меня единственным широко распахнутым глазом.

Герольд отвесил финальный кивок, сбежал по ступеням, взлетел в седло и пустил коня в галоп. Он действовал предельно деловито, точно курьер с десятком адресов до обеда.

Я повернулась к Лирре. Служанка застыла у перил, а на ее вечно спокойном лице промелькнула тень настоящей улыбки, похожая на быстрый солнечный луч сквозь плотные тучи.

— Лирра, собирай вещи. Мы едем домой.

На последнем слове мои губы сами собой растянулись в улыбке. Как же приятно это было произносить!