Глава 14

Мы вернулись в зал через ту же боковую дверь. Музыка ударила в уши, людской жар дохнул в лицо, и на секунду мне показалось, что я шагнула в раскалённую печь, где вместо углей тлели сотни придворных улыбок.

Дед шёл впереди, раздвигая толпу одним своим присутствием. Дэйрон отделился от нас ещё на пороге и через мгновение его чёрный мундир растворился среди мундиров гвардейцев у дальней колонны.

Я сделала три шага к стене, и тут же почувствовала знакомое давление чужого взгляда на затылке.

— Элея.

Виллария стояла в двух шагах, стиснув веер так, что костяшки побелели. Её улыбка была безупречной, приклеенной, но в глазах бушевало что-то совсем уж злое.

— Где ты была? — спросила она сквозь зубы, продолжая улыбаться проходящей мимо баронессе. — Я искала тебя полчаса. Ты уходишь без предупреждения. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Я была с дедушкой на террасе, матушка. Он сам попросил.

— С дедушкой, — повторила она, и слово прозвучало так, будто я сказала непристойность. — Я просила тебя держаться рядом с семьёй. Ты слышала? Или тебе нужно...

Она осеклась. Её взгляд метнулся куда-то за моё плечо, и лицо мгновенно изменилось, расплылось в широкой приветливой улыбке, будто кто-то дёрнул за ниточки.

Я обернулась.

Император Эстен шёл прямо к нам.

Он двигался неспешно, с ленивой уверенностью. Двое гвардейцев следовали в трёх шагах позади, но их присутствие казалось излишним. Вокруг императора и без того образовался коридор из расступившихся гостей.

Виллария присела в глубоком реверансе. Я повторила за ней, чуть медленнее, чувствуя, как сердце ускоряет ход.

— Генерал Клэйборн хвалил свою внучку, — сказал Эстен, остановившись передо мной. Его голос был суховатым. — Леди Дэбрандэ, если память мне верна?

— Ваше величество. Элея Дэбрандэ, — ответила я, выпрямляясь.

Он протянул руку. Я подала свою, и он коснулся губами тыльной стороны моей ладони.

Поверх его склонённой головы, в десяти шагах за его спиной, я увидела Дэйрона. Он стоял у колонны, сложив руки за спиной, и смотрел на нас. Его лицо было абсолютно ровным, ничего лишнего, но что-то в его взгляде потемнело, сгустилось, стало тяжелее, как небо перед грозой, когда тучи ещё далеко, но воздух уже другой.

Император выпрямился и, проследив за направлением моих глаз, обернулся. Увидев Дэйрона, он добродушно усмехнулся, коротко и тепло, и снова повернулся ко мне.

— Любопытно, — сказал он, разглядывая моё платье. Его серые глаза скользнули по ткани, задержались на вышивке по рукавам, на серебряном ландыше у горла. — Скромно. Но со вкусом. Среди всего этого золота и бордо ваше платье единственное, на котором глаза отдыхают.

— Благодарю, ваше величество.

Он чуть наклонил голову, принюхиваясь, и его брови едва заметно приподнялись.

— Что за аромат?

У меня внутри что-то подобралось. Это какой-то допрос?

— «Нежная леди Клэйборн», ваше величество. Мой собственный парфюм. Основная нота, сильфий.

— Сильфий, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Редкий цветок. Я помню его по саду моей матери. Она выращивала несколько растений в южном крыле.

Он помолчал. Тень воспоминания промелькнула по его лицу, быстрая, едва уловимая.

— Хорош, — сказал он коротко. — Завтра я пришлю к вам кого-нибудь из своей свиты. Подберите аромат лично для меня. Что-нибудь сдержанное.

— Будет исполнено, ваше величество.

Я склонила голову, и в этот момент он стоял совсем близко, и я уловила его собственный запах. Он парфюмом совсем точно пользовался мало, если пользовался вообще. Пахло от него жёстко и просто: выделанная кожа, тёплый кедр и что-то железистое, минеральное, как нагретый камень. Запах человека, который проводит утро на лошади и день за письменным столом.

Он кивнул мне, бросил короткий кивок Вилларии, стоявшей рядом с выражением полного благоговения, и пошёл дальше к группе генералов у стола.

Три секунды тишины.

Потом мир вокруг меня сдвинулся.

— Леди Дэбрандэ? — раздался голос справа. Женщина средних лет, в тёмно-зелёном бархатном платье, с крупным изумрудом на шее, смотрела на меня с жадным, плохо скрытым любопытством. — Графиня Марсо. Скажите, где можно приобрести ваш парфюм? Император, я заметила, был весьма впечатлён.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слева уже подступала ещё одна, моложе, с пышной причёской и бриллиантовыми серьгами.

— Простите, что вмешиваюсь. Баронесса Лёвиль. Вы сказали, сильфий? Я впервые слышу об этих цветах, где его выращивают?

— Я...

— Леди Дэбрандэ, — третий голос, из-за плеча, — виконтесса Тарнесс. Мой муж упоминал вашу лавку. Вы принимаете частные заказы?

Их стало четверо, потом пятеро. Они обступали меня тесным кольцом, все с одинаковой жадностью в глазах, все с одинаково приклеенными улыбками, и каждая задавала вопрос раньше, чем я успевала ответить на предыдущий.

Через головы дам я увидела Мардин.

Она стояла в пяти шагах, у края колонны, и кусала нижнюю губу так, что та побелела. Её зелёные глаза перебегали с меня на толпу вокруг, с толпы обратно на меня, и от этого взгляда у неё мелко подрагивали ноздри.

Я улыбнулась графине Марсо и назвала адрес салона.

Обратно мы ехали в молчании.

Экипаж покачивался на мостовой. Фонари за окном проплывали медленно, бросая на лица полосы жёлтого света. Отец сидел, откинувшись к стенке, и сопел, расстегнув верхнюю пуговицу сюртука. Виллария смотрела в окно, сцепив руки на коленях. Мардин вжалась в угол напротив и молчала, но её молчание было таким густым, таким осязаемым, что, казалось, занимало в экипаже отдельное место.

— Элея, — подал голос отец, когда мы проезжали мост через канал. Он прочистил горло. — Император... ты ведь понимаешь, что это значит? Он попросил тебя лично.

— Я понимаю.

— Завтра нужно быть готовой. Подбери что-нибудь достойное. В смысле... — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слова, — ну, ты в этом разбираешься. Ароматы, духи, всё это. Главное, лицом в грязь перед двором... ну, ты понимаешь.

— Справлюсь, отец, — ответила я коротко.

Глэй замолчал, будто споткнулся о тон моего голоса. Тишина вернулась, ещё плотнее, ещё тяжелее.

За окном тянулись спящие улицы. Мардин поджимала губы и сверкала глазами каждый раз, когда свет очередного фонаря скользил по её лицу. Виллария так и просидела до самого дома, повернув голову к окну. Ни слова.

Утром следующего дня, когда я собиралась в салон, в ворота поместья влетел всадник в императорской ливрее.

Я наблюдала из окна своей комнаты, как он спешился, бросив поводья конюху, и быстрым шагом направился к парадной двери. В руке у него был тубус из тёмной кожи с золотой застёжкой.

Через десять минут из кабинета Глэя раздался грохот ладони по столу. И вопль, который можно было бы назвать криком радости, если бы он принадлежал кому-то менее сдержанному.

— Виллария! — заорал он на весь дом. — Виллария, иди сюда! Немедленно!

Я стояла у окна и слушала суету внизу. Торопливые шаги Вилларии по коридору, снова крик отца, его голос, захлёбывающийся от возбуждения, срывающийся на фальцет. Потом тишина. Потом что-то похожее на сдавленный визг Вилларии, короткий и тут же задушенный, будто она зажала себе рот.

Через четверть часа отец ворвался ко мне.

Без стука. Его лицо было красным, потным, с таким выражением, будто ему только что сообщили, что все долги семьи Дэбрандэ чудесным образом списаны.

— Элея, — выдохнул он, и его глаза блестели какой-то лихорадочной, почти пугающей радостью. — Элея, сядь.

— Я постою, отец.

— Тогда держись за что-нибудь. — Он поднял тубус обеими руками, торжественно, как храмовник поднимает реликвию. — Наследный принц Лифас Астэнд прислал официальное письмо. С просьбой о твоей руке.

Он сказал это так, будто произнёс имя бога. Буквально задохнулся на последнем слове, и ему пришлось хватануть воздуха ртом, прежде чем продолжить.

— Понимаешь? Лифас. Наследный принц. Просит руки моей дочери. Моей!

Он потряс тубусом в воздухе, потом опомнился и прижал его к груди, будто боялся, что я вырву и порву.

Я молчала. Считала удары собственного сердца. Один, два, три.

— Письмо составлено по форме, — продолжил Глэй, уже чуть тише, деловым тоном. — Формулировки безупречные. Канцелярия принца, всё как положено. Он просит ответа в течение недели, но я, разумеется, отвечу сегодня. Согласием.

— Нет.

Слово вышло из меня легко. Как острый камешек, который долго держишь в зажатом кулаке и наконец разжимаешь пальцы.

Глэй моргнул. Потом моргнул ещё раз. Его улыбка медленно сползла с лица, оставив после себя растерянное выражение.

— Что?

— Я отказываюсь, отец. Я благодарна за оказанную честь, но выходить замуж за принца Лифаса я не готова.

Тишина. Отец стоял с тубусом в руках и смотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке.

Как бы странно это не выглядело, но в отличии от Мардин, насильно выдать замуж он меня не мог, даже если бы мою руку просил сам император.

По крайней мере, без масштабного скандала, ведь за моей спиной стоит Диваль Клэйборн, который может не то, что против наследного принца, а против императора армию поднять.

В прошлой моей жизни все сложилось так, что я сама дала согласие.

— Ты... — начал он и осёкся. Потом повторил, уже громче: — Ты отказываешься?

— Да.

— От наследного принца?

— Да, отец.

Он медленно опустил тубус. Положил его на комод. Очень аккуратно, почти нежно. Потом повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Краснота, вызванная радостью, никуда с него так и не ушла, но теперь она означала совсем другое.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? — Его голос стал тихим. — Ты понимаешь, что ты делаешь с этой семьёй?

— Я понимаю, что делаю, отец.

— Понимаешь? — Он шагнул ко мне. Ещё шаг. Я стояла у окна и отступать было некуда. — Ты понимаешь, что наследный принц просит руки дочери барона Дэбрандэ, а дочь барона Дэбрандэ заявляет, что ей это... что?.. Она, видите ли, «Не готова»?!

На последних словах его голос сорвался на крик. Жилы на шее вздулись. Лицо из красного стало багровым.

— Я приму любое наказание, которое вы сочтёте нужным, отец. Мой ответ останется прежним.

— Любое наказание? — он оскалился. — Любое? Хорошо, будет тебе наказание. Роэлз. Я отправлю мальчишку к Лафалю. Завтра. Подам прошение через имперскую канцелярию, и через неделю твой драгоценный братец будет стоять в строю на северной крепости, и поверь мне, Элея, Лафаль вышибет из него всю дурь в первый же месяц.

У меня внутри всё сжалось. Тугой, холодный узел в животе, от которого перехватило дыхание. Дедовский голос зазвучал в памяти.

«Когда пригрозят Лафалем, согласись».

— Может быть, вы правы, — сказала я.

Отец замер.

— Что?

— Может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина. Здесь его... — я сглотнула, заставив себя произнести это ровно, без дрожи, — здесь его балуют. А у Лафаля хотя бы порядок. Возможно, ему там будет лучше, чем здесь.

Я смотрела Глэю прямо в глаза. Каждое слово давалось мне с усилием, будто я выталкивала их из горла по одному, и каждое оставляло после себя привкус желчи.

Глэй молчал. Его лицо медленно менялось, проходя стадии: от ярости к недоумению, от недоумения к чему-то похожему на злобную, растерянную обиду. Он ждал, что я прогнусь. Что брошусь ему в ноги, зарыдаю, буду умолять, лишь бы Роэлз остался. В прошлой жизни именно так и было.

Но я стояла ровно и смотрела на него, и он видел, что я говорю серьёзно. Или, по крайней мере, верил, что вижу.

— Так тому и быть, — процедил он сквозь зубы.

Развернулся и вышел. Дверь грохнула так, что с полки посыпались флаконы.

Я стояла ещё несколько секунд, совершенно неподвижно, слушая, как его шаги удаляются по коридору. Потом мои колени подогнулись, и я вцепилась в подоконник. Из меня словно все силы вытянуло.

Зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание. Перед глазами стояло лицо Роэлза, его рыжая макушка, его тёплые ладони, его привычка прижиматься щекой к моему плечу, когда ему страшно. И рядом, как на гравюре из плохого сна, холодный плац северной крепости, строй мальчишек с пустыми глазами, и генерал Лафаль, от одного имени которого у деда сжимались кулаки.

Я убрала волосы со лба, медленно выпрямила спину и открыла глаза.

Всё идёт как надо. Всё идёт по плану. Отказ от помолвки даст деду повод подать встречное прошение. Роэлз окажется у Клэйборна, а Глэй потеряет последний рычаг давления на меня. Я должна была довериться дедушке.

А тошнота, подступавшая к горлу при мысли о Лифасе, пусть останется при мне. Сейчас были дела поважнее.

Я встала и пошла одеваться. Откладывать парфюм для императора было чревато, а значит, нужно было срочно вытрясти сандаловое масло из поставщика, который безбожно срывал сроки.

Посланник Эстена оказался молодым подтянутым адъютантом с безупречными манерами и полным отсутствием собственного мнения о запахах. Я провела с ним два часа в салоне, составляя композицию на основе «Благородного тёмного» с усиленной базой кедра и ветивера, приглушив сильфий до едва уловимого шлейфа. Адъютант увёз флакон в бархатной коробке.

Отец написал отказ принцу, сухой и формальный. Я узнала об этом от Лирры, которая слышала, как он диктовал секретарю, чеканя каждое слово так, будто заколачивал гвозди в крышку гроба.

Виллария после отказа ходила по дому с лицом, на котором сменяли друг друга облегчение и ярость, причём ярость выигрывала с перевесом. Она потеряла невестку-принцессу, но приобрела повод ненавидеть меня ещё сильнее, а это, судя по всему, оказалось почти равноценной заменой.

Мардин, узнав об отказе, вышла из своей комнаты впервые за два дня и за ужином улыбалась так широко, что было видно задние зубы.

А я ждала. Каждое утро я ждала известий от деда. Каждый вечер проверяла почту. И каждую ночь просыпалась с колотящимся сердцем, прислушиваясь к звукам в коридоре, потому что Глэй пообещал отправить Роэлза к Лафалю, и я точно знала, что он способен сделать это молча, без предупреждения, просто усадив мальчика в экипаж ранним утром, пока все спят.

На второй день пришла записка от деда, короткая, в одну строку: «Прошение подано. Жди».

Я спрятала записку в шкатулку с маминым ландышем и впервые за двое суток выдохнула так, что расправились плечи.

На третье утро я проснулась с ощущением грядущей бури, ведь в этот день приезжают родственники Вилларии.

Я помнила этот день до мельчайших подробностей. В прошлой жизни он начался с визга и закончился моим изуродованным лицом.

В этой жизни мотивы у окружающих были другими, перекроенными моим отказом от помолвки, но ненависть Мардин, подогретая завистью, никуда не делась.

Лифас получил отказ, Мардин получила надежду, а я получила враждебность всей семьи разом. Для того, что Мардин задумала, ей хватило бы и меньшего повода.

К семи утра я была одета, причёсана и складывала в сумку записи по закупкам. План был прост: уехать до появления гостей, вернуться, когда они уберутся.

Я застёгивала сумку, когда дверь открылась.

Виллария стояла на пороге в утреннем платье, с ещё влажными после умывания висками и очень спокойным лицом. Слишком спокойным.

— Ты собираешься куда-то, — сказала она ровно.

— В лавки, матушка. Поставки, встречи с поставщиками, новая партия трав...

— Сегодня приезжает моя сестра с дочерями. Ты остаёшься дома.

— Матушка, у меня правда срочные...

— Элея. — Она шагнула в комнату, прикрыв за собой дверь, и её голос стал тише. — Ты остаёшься. Это гости семьи. Твоё отсутствие будет выглядеть, как пощёчина моей сестре. После всего, что ты устроила с помолвкой, нам хотя бы перед родственниками нужно выглядеть нормальной семьёй.

— Поставщики ждали меня неделю. Я могу вернуться к обеду...

— Роэлз тоже остаётся дома.

Она сказала это мягко, почти между делом, и посмотрела мне прямо в глаза.

Я поняла. Если я уеду, Роэлз останется один среди гостей Вилларии, без меня. С племянницами, которые таскали его за волосы, прятали книги и однажды заперли в чулане на два часа, потому что «смешно».

Я медленно расстегнула сумку и положила её на стол.

— Хорошо, матушка. Остаюсь.

Виллария кивнула, развернулась и вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Я опустилась на кровать и сжала руки. Пальцы заныли. Ладно. Я знала, что будет дальше. В прошлой жизни я тоже осталась, тоже сидела за столом, тоже терпела. И заплатила за это лицом.

Гости приехали к полудню.

Сестра Вилларии, Ренита, оказалась точно такой, какой я её помнила: крупная, громкоголосая женщина с привычкой хохотать после каждой собственной фразы, будто сама себя находила невероятно остроумной.

С ней приехали две дочери, Иветта и Лоренна, обе чуть младше Мардин. У обеих были одинаковые мелкие цепкие глаза и одинаковая манера оглядывать комнату, оценивая стоимость каждого предмета.

Ренита обняла Вилларию на пороге, звонко расцеловала в обе щёки и тут же, обернувшись ко мне, окинула взглядом от причёски до туфель.

— Так вот она! Которая принцу отказала! — протянула она, растягивая слова. — Ну-ну. Хорошенькая. Бледненькая только, будто месяц на солнце не выходила. Ты, душечка, понимаешь, от чего отказалась?

— Элея много работает в помещении, — вставила Мардин, спускаясь по лестнице. Её голос звучал мягко, сочувственно, что означало ровно обратное. — В своей лавке. Она ведь торгует парфюмами.

— Торгует? — Иветта приподняла бровь. — В смысле, прямо сама? За прилавком?

— Да что ты, за прилавком у неё служанка, — Мардин покачала головой. — Элея руководит. Из подсобки.

Лоренна фыркнула. Ренита хохотнула.

Я улыбнулась, кивнула гостьям и предложила пройти в столовую.

За обедом я сидела между Роэлзом и отцом. Напротив устроились гостьи, по обе стороны от Мардин, и втроём они образовали маленький, плотный кружок, из которого то и дело доносился сдавленный смех.

— А правда, — Иветта понизила голос, но ровно настолько, чтобы я слышала каждое слово, — что Элею видели одну в трактире? С каким-то мужчиной? — Она сделала паузу и положила вилку. — Ну, она ведь ездит повсюду без сопровождения. Вот люди и подумали всякое.

— В каком трактире? — спросила Лоренна с горящими глазами.

— Да я точно знаю, в каком-то на окраине, — Иветта пожала плечами. — Мардин рассказывала, что ей рассказали...

— Иветта, — я подняла голову и посмотрела ей в глаза. Она осеклась.

— Я езжу по делам, потому что мои дела требуют моего присутствия, — сказала я ровным тоном. — А что касается слухов: содержанки обычно носят чужие украшения. Я ношу фамильное серебро и зарабатываю сама. Возможно, людям, которые распускают эти истории, просто скучно жить.

За столом стало тихо. Иветта моргнула.

— Я... просто спросила.

— А я просто ответила.

Лоренна уставилась на меня с приоткрытым ртом. Мардин перестала жевать. Ренита шумно поставила стакан на стол.

— Элея, — стальной голос Вилларии прорезал тишину. — Следи за тоном. Наши гости проделали длинный путь, и мне бы хотелось, чтобы обед прошёл в приятной атмосфере.

— Конечно, матушка. Прошу прощения.

Я вернулась к супу. Роэлз под столом осторожно сжал мою руку.

После обеда Виллария предложила чай на террасе, выходившей в сад. Погода стояла тёплая, безветренная, и слуги вынесли стол, стулья, фарфоровый сервиз с позолоченным краем.

Я села, расправив юбку, и первым делом повернулась к Роэлзу, который примостился рядом с видом загнанного зверька.

— Роэлз, — сказала я, понизив голос. — Помнишь, ты рассказывал про ужей? Что хотел найти гнездо для атласа?

Он посмотрел на меня настороженно.

— Ну... да.

— Садовник утром говорил, что видел крупного ужа у дальней стены оранжереи. Под старыми досками, у компостного ящика. Может быть, там кладка. Ты же хотел зарисовать яйца?

Его глаза загорелись мгновенно.

— Правда? У оранжереи?

— У дальней стены. Возьми блокнот, карандаш. Руками яйца трогать нельзя, мать бросит гнездо. Зарисуй, как лежат, сколько штук, какого цвета скорлупа.

— Лея! — он вскочил так быстро, что чуть опрокинул чашку, схватил со скамейки свой блокнот и рванул по лестнице в сад, стуча ботинками по каменным ступеням.

— Роэлз! — крикнула Виллария ему вслед. — Куда...

— Пусть идёт, матушка, — сказала я спокойно. — Мальчику скучно за взрослым столом. Он будет в саду, у оранжереи, под присмотром садовника.

Виллария посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, но промолчала.

Хорошо. Роэлз далеко и в безопасности.

Теперь остальное.

Гостьи расселись вокруг стола. Мардин устроилась напротив меня, потом, будто передумав, поднялась и пересела ближе, на соседний стул, так что между нами оставалось меньше локтя. Иветта и Лоренна по другую сторону. Виллария с Ренитой чуть поодаль, занятые собственным разговором. Отец, разумеется, сбежал в кабинет при первой возможности.

Я знала, зачем Мардин пересела. Она выбрала это место и в прошлой жизни, по той же причине: ей нужен был обзор.

Слуги разлили чай. Разговор потёк, привычный, бессмысленный. Лоренна живо рассуждала про отказ:

— Так ты правда отказала принцу? — спросила она, подавшись вперёд с горящими глазами. — Лифасу? Наследному? Ты в своём уме?

— Я в своём уме, Лоренна.

— Говорят, он безумно красив, — Лоренна покачала головой. — Я его ни разу живьём не видела, только на портретах. А ты с ним танцевала и отказала. Это... это вообще как?

— Одного танец вполне достаточно, чтобы составить впечатление, — сказала я и отпила чай.

— Один танец, он просит руки, а она отказывает, — хмыкнула Иветта. — Знаешь, Элея, есть разница между гордостью и глупостью. По-моему, ты их путаешь.

Мардин рядом со мной молчала. Пила чай мелкими судорожными глотками, но в отличие от племянниц её лицо было расслабленным, почти благостным. Она получила то, что хотела: Лифас снова свободен. Она за весь разговор ни разу не взглянула на меня, и именно это довольное спокойствие выдавало её с головой.

Дверь на террасу открылась. Вышла служанка с подносом.

Кора. Худая, жилистая девица. Служанка Иветты.

Она обошла Лоренну. Прошла за спиной Иветты. Я следила за ней краем глаза, продолжая помешивать чай. Серебряная ложечка мягко позвякивала о фарфор.

Три шага. Два. Один.

Кора поравнялась с моим стулом, а я поставила чашку и тут же потянулась вниз, подбирая подол юбки, который «зацепился» за ножку.

Нога Коры начала движение к краю ковра.

Я встала одним плавным, ленивым движением, будто просто решила расправить складку.

В этот момент Кора споткнулась. Поднос качнулся. Чайник поехал по гладкому серебру.

Кипяток выплеснулся ровной тяжёлой волной туда, где секунду назад сидела я.

Туда, где сидела Мардин, специально пересевшая поближе, чтобы всё разглядеть.

Вода ударила ей в лицо. В шею. В открытый вырез платья.

Секунда тишины.

Потом Мардин закричала.

Пронзительный крик ввинтился в воздух. Она вскочила, опрокидывая стул, прижимая руки к лицу, и между пальцами проступали красные пятна. Кожа на левой щеке и виске стремительно вздувалась, покрывалась белёсыми пятнами. По шее, от уха до ключицы, расползалось багровое пятно.

Левая щека. Висок. Шея. Ключица. Те же самые места. До последнего сантиметра.

Кора стояла на коленях с пустым подносом, белая, как полотно. Иветта визжала. Лоренна опрокинула чашку. Ренита вскочила, расплёскивая чай. Виллария, побледневшая до зелени, рванулась к дочери.

— Воды! — кричала она, срывая голос. — Холодной воды! Лекаря! Кто-нибудь, лекаря сюда!

Мардин рыдала, запрокинув голову, и её всхлипы переходили в мокрый, булькающий вой.

Я аккуратно расправила юбку. Опустила подол. Вернулась на своё место и села.

— Что стоишь?! — рявкнула Виллария на Кору. — Беги за водой! Холодной! Живо!

Кора вскочила и бросилась в дом. Её руки тряслись.

Ренита причитала. Иветта хлопала глазами. Лоренна застыла с чашкой в руке, забыв поставить.

Я пила чай.

Лекарь приедет минимум через час. Может, через два. Дорога из города длинная. Шрамы останутся. Я знала наверняка, потому что мои шрамы от того же самого кипятка, на тех же самых местах, остались на всю мою недолгую жизнь.

Ни один лекарь, ни одна мазь. Кипяток, выплеснутый в лицо с близкого расстояния, прожигает кожу до мяса, особенно когда первая помощь опаздывает.

Я сделала ещё один глоток и посмотрела на Кору, вернувшуюся с ведром воды. Наши глаза встретились. В её взгляде был ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который попал ровно туда, куда метил, но поразил совершенно другую цель.

Я отвела глаза. Поставила чашку на блюдце.

Со стороны сада, от оранжереи, долетел далёкий счастливый крик Роэлза, нашедшего, судя по всему, змеиное гнездо.