Глава 13

С утра я была в салоне.

Три линейки стояли на витрине, каждая на своей полке, каждая с собственной этикеткой, выписанной рукой Марги. «Нежная леди Клэйборн», женский парфюм в изящных флаконах из матового стекла с сургучной печатью. «Притягательная светлая», более лёгкая цветочная вода, доступнее по цене, для тех, кому «Нежная леди» была пока слишком дорога. И «Благородный тёмный», мужская линейка с нотами сандала, кожи и всё того же сильфия, только темнее, гуще, со смолистым низом.

Первую неделю продаж я провела в салоне, наблюдая, как покупательницы реагируют на новинки. «Притягательная светлая» расходилась бойко, по три-четыре флакона в день, ровно как я рассчитывала для среднего сегмента.

«Благородный тёмный» покупали реже, но женщины, которые всё-таки решались взять в подарок, вскоре возвращались за вторым флаконом, и это был лучший знак из возможных.

А «Нежная леди Клэйборн» стояла на верхней полке, в единственном экземпляре для пробы, и стоила десять золотых империалов. За две недели ушло четыре флакона. Всего четыре. Но каждая покупательница, выходя из салона, прижимала свёрток к груди с таким выражением, будто уносила государственную тайну.

Марга говорила, что одна из них, жена столичного банкира, вернулась на следующий день и спрашивала, можно ли заказать эксклюзивный аромат на основе сильфия. Персональный. За любые деньги.

Четыре флакона были только началом. Я это знала.

Но сегодня парфюм был нужен мне самой.

Из потайного кармана в сумке я достала маленький флакон, отложенный специально для этого вечера, и убрала его в бархатный мешочек. Потом развернула свёрток, который Лирра забрала от модистки вчера.

Платье. Бледно-серебристое, цвета лунного сильфия, с лёгким перламутровым отливом, который менялся при каждом движении. Модистка мадам Элле, к которой меня отправила Кассия, оказалась тихой, внимательной женщиной с цепкими глазами и привычкой задавать вопросы. Я пришла к ней со свежим цветком сильфия и сказала: «Вот этот цвет. Вот этот силуэт. Ничего лишнего». Она поняла с полуслова.

Лиф был простым и строгим, с закрытым горлом и длинными, узкими рукавами, но ткань облегала фигуру точно, без единой лишней складки. Юбка падала мягкими, текучими линиями, без рюшей, без оборок, без единого банта. По нижнему краю рукавов и подолу шла тончайшая вышивка серебряной нитью, еле заметная при обычном свете, но вспыхивавшая холодным мерцанием при огнях. Мадам Элле вышила мелкие колокольчики сильфия, повторяющие форму настоящих цветов с такой точностью, что хотелось потрогать.

Идеально. С моими белыми волосами и бледной кожей это платье превращало меня в ппрекрасного призрака зимней ночи, явившийся посреди осеннего бала.

Я убрала платье обратно в свёрток и поехала домой.

Поместье встретило меня привычным хаосом. Виллария металась по дому, отдавая распоряжения. Мардин визжала из своей комнаты, требуя горничную, потому что шпилька выскочила из причёски и «всё пропало, абсолютно всё». Глэй сидел в кабинете с закрытой дверью, вероятно, прячась от женской истерики, которая в день бала достигала масштабов стихийного бедствия.

Я поднялась к себе, закрыла дверь и начала переодеваться. Лирра помогла с платьем, застегнула крючки на спине, расправила подол. Волосы я уложила просто: гладко зачёсанные назад, собранные в низкий узел на затылке, без единого украшения, кроме маминого серебряного ландыша на шее. Нанесла каплю «Нежной леди Клэйборн» на запястья и за уши.

Посмотрела в зеркало. Бледное серебро платья, белые волосы, голубые глаза, тонкая серебряная цепочка с крошечным цветком на груди. Просто. Холодно. Непохоже на всё, что обычно носили девушки моего возраста.

Именно так и нужно.

Я расправляла складки на платье, когда дверь распахнулась. Без стука, разумеется. Виллария влетела в комнату, как вихрь, с красными пятнами на скулах и бешеными глазами.

— Элея! — выпалила она, остановившись посреди комнаты. — До меня дошли слухи, что ты ведешь себя, как распутница! Мне рассказали, что тебя видели с каким-то оборванцем в трактире, вдвоём, за закрытой дверью! Это правда?!

Риган. Трактир «Три ступени». Кто-то видел, кто-то рассказал, кто-то передал. Или Виллария выдумала повод из воздуха, надеясь, что я испугаюсь и начну оправдываться.

Я посмотрела на неё в зеркало, поправляя ландыш на цепочке.

— У этих слухов доказательств быть просто не может, матушка, — ответила я ровно, — потому что ничего подобного не случалось. Мне жаль, что кто-то тратит ваше время на пустые сплетни.

Виллария стояла, стиснув кулаки, и я видела, как её грудь вздымается от тяжёлого, сдерживаемого дыхания. Она хотела скандала. Хотела загнать меня в угол перед балом, чтобы я приехала во дворец с красными глазами и опущенными плечами, покорная и сломленная.

Я повернулась к ней.

— Мне нужно закончить сборы, матушка. Мы ведь выезжаем через час?

Её губы побелели. Несколько секунд она стояла неподвижно, буравя меня взглядом, потом развернулась и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжало зеркало на стене.

Лирра, пережидавшая визит за шкафом, вышла и молча продолжила поправлять на мне платье.

Перед самым выездом я зашла к Роэлзу.

Он лежал в кровати, укутанный одеялом по подбородок, с видом глубоко больного человека. На тумбочке стоял стакан воды и тарелка с надкусанным печеньем. Увидев меня, он подмигнул, быстро и воровато, убедившись, что няня, сидевшая в углу с вязанием, смотрит в другую сторону.

— Как здоровье, Роэлз? — спросила я громко, для няни.

— Плохо, — простонал он с таким трагизмом, что я едва сдержала улыбку. — Голова болит. И живот. И ноги.

— Бедный мой. Отдыхай. Я привезу тебе что-нибудь вкусное.

Он снова подмигнул. Я наклонилась и поцеловала его в лоб, горячий от одеяла, а вовсе не от температуры.

В прошлой жизни Роэлз поехал на бал. Мардин отчитала его перед гостями за то, что он наступил ей на подол во время танца. Он убежал в сад и просидел там час на холоде, пока его не нашёл лакей. А когда вернулся, Виллария влепила ему пощёчину в коридоре, за то, что «опозорил семью».

В этой жизни он лежал в тёплой кровати с печеньем и планировал, судя по хитрым глазам, дочитать атлас с картами далёких земель, пока взрослые будут заняты.

В экипаж мы сели вчетвером. Глэй, хмурый и потный в парадном сюртуке, от которого у него, судя по красным ушам, чесалась шея. Виллария, безупречная, в тёмно-бордовом платье с закрытым лифом и рубиновыми серьгами, с лицом, которое она умела делать спокойным и величественным даже после часа истерики. Мардин, сияющая в золотом платье с совершеннолетия, которое модистка подогнала для бала, добавив более длинный шлейф и новый корсаж. И я, серебристая, тихая, прижавшаяся к стенке экипажа.

Мардин бросила на меня один взгляд, когда я садилась, и её глаза сузились. Она ожидала увидеть серую мышь в тёмно-синем платье, а увидела что-то, что ей сразу категорически не понравилось, хотя она сама, вероятно, ещё не могла объяснить почему.

Дорога до дворца заняла чуть больше часа. Мардин болтала. Виллария давала ей последние инструкции: с кем здороваться, кого избегать, как отвечать на комплименты. Я молчала и смотрела в окно, на проплывающие огни столицы, и мысленно перебирала каждый шаг сегодняшнего вечера.

Императорский дворец горел тысячами огней.

Фасад из белого мрамора, подсвеченный факелами, казался раскалённым изнутри. Широкая лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, вела к парадным дверям, распахнутым настежь. У входа стояли гвардейцы в парадных мундирах с золотым шитьём, неподвижные, как статуи. Экипажи выстроились в длинную очередь, и лакеи открывали дверцы, помогая дамам спуститься на мостовую.

Бальный зал был огромным. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками, хрустальные люстры, отбрасывающие радужные блики на мраморный пол. Колонны из тёмного камня обвиты гирляндами из живых цветов. Оркестр на галерее настраивал инструменты, и лёгкие, прозрачные звуки скрипок плыли над головами гостей.

Людей было много. Сотни. Парадные мундиры, шёлковые платья, блеск драгоценностей, шорох вееров, гул голосов. Столичная знать во всей красе: графы, виконты, бароны, генералы, чиновники высших рангов, их жёны, дочери, вдовы. Воздух пах дорогими духами, свечным воском и тем особым, густым ароматом власти, который состоит из равных частей уверенности, тщеславия и страха.

Император Эстен появился на возвышении в дальнем конце зала ровно в восемь. Высокий, сухощавый, со светлыми, начинающими седеть волосами и лицом, которое могло бы быть красивым, если бы улыбалось хоть раз в десятилетие. Он произнёс короткую приветственную речь, сухую и формальную, которую выслушали стоя и в молчании.

За его правым плечом стоял Дэйрон. Тень императора. В чёрном мундире без единого украшения, кроме серебряной застёжки с драконьим когтём. Его тёмные глаза медленно обводили зал, и от этого тяжелого цепкого взгляда, казалось, что температура в помещении упала на градус.

А по левую руку от императора стоял Лифас.

Мир вокруг меня замедлился.

Наследный принц. Высокий, стройный, с длинными, почти белыми волосами, свободно падающими на плечи белого парадного мундира с золотым шитьём. Голубые глаза, светлые до прозрачности, как осколки зимнего неба. Черты лица тонкие, правильные, унаследованные от отца, но мягче, моложе, и от этой мягкости они казались ещё опаснее, потому что за ними пряталась жестокость, которую я испытала на себе.

Он стоял, чуть откинув голову, с лёгкой, рассеянной полуулыбкой, и его глаза скользили по залу с ленивым интересом.

Мои пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони так глубоко, что я почувствовала тупую боль. Внутри поднялась волна, горячая, чёрная, густая, от которой зашумело в ушах и сжало горло.

Вот он. Человек, который взял меня в жёны, как племенную кобылу ради крови и родословной. Который унижал, ломал, использовал. Который отравил моего ребенка. Который стоял на помосте и смотрел сверху вниз, пока топор опускался на мою шею.

Будь ты проклят, Лифас!

Я стиснула зубы и заставила себя разжать кулаки. Медленно, палец за пальцем. Расправила плечи. Выровняла дыхание.

Он меня ещё не знал. Я была для него одним из сотен лиц в этом зале. Пока.

После приветственной речи начался ужин. Длинные столы, уставленные серебром и хрусталём, фарфоровая посуда с императорским гербом, блюда, которые выносили вышколенные лакеи в белых перчатках. Я сидела между Глэем и каким-то пожилым бароном, имя которого забыла сразу после того, как он его назвал, и делала вид, что ем.

Лифас сидел за главным столом, на возвышении, по правую руку от императора. Он ел мало, пил ещё меньше и большую часть ужина провёл, переговариваясь с отцом и какими-то придворными. Но несколько раз, краем глаза, я ловила его взгляд. Он смотрел на меня.

В прошлой жизни от этого взгляда у меня потели ладони и заливались краской щёки. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к стеклу, и одновременно безумно, отчаянно польщённой тем, что сам принц обратил на меня внимание.

Сейчас я ела жареную перепёлку и думала о закупочных ценах на розовый абсолют.

После ужина начались танцы.

Оркестр заиграл, пары вышли на паркет, и зал наполнился шорохом шёлка и мягким стуком каблуков. Глэй, раскрасневшийся от еды, поднялся из-за стола и тронул меня за локоть.

— Пойдём, — буркнул он. — Хочу поздороваться с виконтом Тарнессом.

Я знала, зачем он тащит меня за собой. Виконт Тарнесс был связан с несколькими влиятельными семьями, а в его компании всегда крутились молодые холостяки из хороших родов. Глэй намеревался показать товар лицом, выгуливая меня мимо потенциальных женихов, как заводчик выгуливает породистую суку мимо покупателей. Метафора была грубой, но точной.

Мы подошли к группе, стоявшей у дальней колонны. Виконт Тарнесс, грузный мужчина с пышными бакенбардами и добродушным лицом. Его жена, тихая женщина в зелёном платье. Граф Дольм с супругой. И рядом с ними, чуть в стороне, со стаканом воды в руке, Дэйрон Драгмор.

В чёрном мундире, среди ярких парадных костюмов, он выделялся, как тёмное пятно на холсте. Стоял прямо, спокойно, слушая виконта, и его присутствие ощущалось так же, как в парфюмерном салоне: будто за его спиной стоит армия, готовая к бою.

Когда мы приблизились, он как раз здоровался с графом Дольмом и его женой. Граф пожал ему руку, коротко и чуть нервно. Графиня кивнула, прижав руки к себе, чтобы точно не подать ладонь для поцелуя. Обычная реакция. Тень императора пугал людей, и дамы предпочитали держать дистанцию, а Дэйрон, судя по всему, давно перестал обращать на это внимание. Или, что вернее, никогда не ожидал от них другого.

Глэй подвёл меня ближе, громко здороваясь с виконтом Тарнессом, и мы оказались в двух шагах от Дэйрона. Он повернулся. Его тёмные глаза зафиксировали сначала Глэя, потом меня, и на долю секунды что-то в его лице изменилось, едва уловимо.

Его взгляд опустился. Скользнул по моему платью, серебристому, мерцающему в свечном свете. Задержался на ландыше на моей шее. И опустился к моей руке, свободно лежавшей вдоль тела.

Я видела, как он смотрит на мою ладонь. В прошлой жизни этого момента просто не было. Тогда Дэйрон так не смотрел. Но сейчас что-то изменилось.

Мой пульс скакнул. Я чуть подняла ладонь, начиная движение, которого в прошлой жизни себе не позволяла, и в этот момент сбоку вклинился Лифас.

Он появился стремительно. Его белый мундир сверкал золотым шитьём, длинные светлые волосы были собраны на затылке серебряной заколкой, и от него пахло тяжёлыми, дорогими мужскими духами.

Он перехватил мою руку прежде, чем я успела её протянуть. Просто взял, уверенно, по-хозяйски, и поднёс к губам.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он, и его голос был бархатным, с обволакивающей теплотой, от которой в прошлой жизни у меня подгибались колени. — Позвольте представиться. Лифас Эстен. Я заметил вас ещё за ужином и не мог устоять.

Его губы коснулись моей кожи. Тёплые, сухие, уверенные. И от этого прикосновения внутри меня что-то вздрогнуло и заледенело.

Краем глаза я видела Дэйрона. Его лицо стало каменным, ровным, абсолютно закрытым. Он отвернулся и сделал шаг назад, как делал это, вероятно, всю свою жизнь.

— Вы окажете мне честь? — спросил Лифас, всё ещё держа мою руку.

Отказать наследному принцу в танце было равнозначно публичному оскорблению императорской семьи. Глэй за моей спиной наверняка сиял от восторга.

— Конечно, ваше высочество, — ответила я ровно.

Он вывел меня на паркет. Оркестр заиграл вальс. Его рука уверенно легла мне на талию и он умело повёл меня в танце с безупречной техникой и лёгкой улыбкой.

В прошлой жизни я краснела. Путалась в шагах. Спотыкалась. А Лифас прижимал меня теснее, пользуясь моей неловкостью, и шептал что-то на ухо, от чего я заливалась ещё гуще и чувствовала себя одновременно самой счастливой и самой жалкой девушкой на этом балу.

В этой жизни я держала дистанцию. Когда его рука попыталась сместиться ниже по талии, я чуть отстранилась, и его пальцы вернулись на место, будто натолкнулись на невидимую стену. Его улыбка на мгновение дрогнула.

— Вы прекрасно танцуете, леди Дэбрандэ, — сказал он, склонившись ближе. — И выглядите потрясающе. Это платье вам очень к лицу.

— Благодарю, ваше высочество.

— Скажите, вы часто бываете при дворе? Мне кажется, я бы запомнил такое лицо.

— Я редко покидаю поместье, ваше высочество.

— Какая жалость. Столица многое теряет.

Заученные фразы. Отработанный набор придворного обольщения, который Лифас, вероятно, использовал на каждой второй дебютантке, меняя только имена. В прошлой жизни каждое его слово казалось мне личным, уникальным, адресованным только мне.

— Вы молчаливы, — заметил он, и в его голосе впервые мелькнула нотка раздражения, быстрая, как искра, тут же погашенная. — Я вас смущаю?

— Я просто наслаждаюсь танцем, ваше высочество.

— Просто наслаждаетесь, — повторил он, и его светлые глаза чуть сузились. Видимо, он привык к другой реакции. К заливающимся краской щекам, к дрожащим голосам, к восторженным взглядам снизу вверх. А я смотрела ему прямо в глаза и отвечала так, будто беседовала с торговцем тканями о цене на лён.

Музыка стихла. Я отступила на шаг и присела в безупречном реверансе.

— Благодарю за танец, ваше высочество. Позвольте откланяться.

Лифас стоял, и его улыбка, по-прежнему мягкая и обволакивающая, едва уловимо провисла по краям.

— Разумеется, леди Дэбрандэ, — произнёс он холодно. — Надеюсь, мы ещё увидимся.

Я развернулась и пошла обратно к отцу.

Через зал, у противоположной стены, Мардин смотрела на меня. Её зелёные глаза горели ядовитым огнём. Злость. Зависть. Ревность, такая густая и жгучая, что она пропитывала воздух вокруг неё, как дым от пожара.

И я знала, совершенно точно знала, чем это обернётся.

Я вернулась к Глэю, который стоял у колонны с выражением человека, только что выигравшего в лотерею. Виллария была рядом, и на её лице читалась сложная смесь торжества и тревоги. Танец с принцем был мечтой, которую она лелеяла годами. Но танцевала не та дочь.

Я взяла стакан воды с подноса проходящего лакея и встала у стены.

Вечер продолжался. Музыка играла.

А взгляд Мардин жёг мне щёку, как раскалённое клеймо.

Через полчаса я увидела дедушку.

Диваль Клэйборн стоял у дальней колонны, в парадном мундире генерала в отставке, тёмно-зелёном с серебряными эполетами. Он был один и его широкая, прямая фигура выделялась среди расфранчённой толпы, как дуб среди декоративных кустов. Рядом с ним поздороваться подходили то один, то другой, коротко, с почтительными кивками, и отходили быстро, будто погрелись у костра и отступили, пока жар терпим.

Я отделилась от стены и пошла к нему. Глэй с Вилларией были заняты разговором с баронессой Вальт и моего ухода просто не заметили.

Дед увидел меня, когда я была в десяти шагах. Его серо-голубые глаза чуть потеплели, морщины вокруг них собрались в знакомый узор, и он кивнул мне.

— Дедушка, — сказала я, подойдя.

— Внученька, — он окинул меня взглядом сверху донизу, задержался на платье, на ландыше, на лице. — Красивая. Вся в мать.

— Спасибо.

— Душно здесь, — он поморщился, покосившись на толпу. — Пойдём, подышим.

Мы вышли через боковую дверь на террасу, нависавшую над дворцовым садом. Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, пахнущий мокрой листвой и поздними розами. Внизу тянулись дорожки, посыпанные гравием, и тёмные силуэты подстриженных кустов. Фонари горели через один, и тени от них лежали на траве длинными, косыми полосами.

Дед привалился к каменным перилам, поставив бокал на балюстраду.

— Я подал прошение императору, — сказал он без предисловий. — Три дня назад. О признании тебя моей прямой наследницей и возвращении в род Клэйборн.

Сердце стукнуло.

— И?

— Канцелярия приняла. Эстен лично ознакомится с документом на этой неделе. У него ко мне есть собственный интерес, военная реформа, которую он готовит, требует моих старых связей в генералитете. Так что прошение пойдёт быстро. Дело за малым, Элея.

Элея Клэйборн. Совсем скоро. Я стояла на ночной террасе, слушала далёкую музыку из бального зала и пыталась уложить в голове, что скоро перестану носить фамилию человека, который продал меня, как породистую кобылу.

— Жаль, Роэлза сегодня нет, — произнёс дед, глядя в сад. — Я надеялся увидеть мальчишку.

— Он дома. Сказался больным.

Дед хмыкнул.

— Хитрый. Это ты его научила?

— Подсказала. В прошлый… — я осеклась. — На прошлом приёме с ним обошлись скверно. Я решила, что ему лучше побыть дома.

— Правильно решила.

Он кивнул и потянулся за бокалом, когда шаги за нашими спинами заставили обоих обернуться.

Дэйрон вышел на террасу из той же боковой двери. Чёрный мундир сливался с ночной темнотой, и на секунду он казался продолжением тени, отброшенной колонной, пока свет из дверного проёма не очертил его силуэт.

Он увидел деда и остановился.

— Генерал, — произнёс он, и в его голосе прозвучало то, чего я прежде в нём не слышала: уважение. Настоящее, тяжёлое, выученное годами, проведёнными под началом этого человека.

— Дэйрон, — дед кивнул и протянул руку и Дэйрон крепко пожал её. — Давно не виделись.

— Месяца два, генерал. Вы были заняты.

— Я всегда занят. Это называется старость: занят тем, что пытаешься ничего не делать, и постоянно с этим справляешься. Как служба?

— Без изменений. Император готовит реформу, вы, вероятно, в курсе.

— В курсе, — дед усмехнулся. — Он и меня в это втягивает. Пришлю тебе записку на неделе, нужно обсудить кое-что.

— Буду ждать, генерал.

Они говорили по-военному коротко, словно действительно давно не виделись. Я стояла чуть в стороне, чувствуя себя зрительницей, наблюдающей за разговором бывших наставника и ученика.

— Я, пожалуй, оставлю вас, — сказала я, делая шаг к двери.

— Стой, — дед поднял руку. — Мне нужно найти Тарнесса, он обещал познакомить меня с новым интендантом. Я вернусь через десять минут. Подождите оба здесь.

И, прежде чем я успела возразить, он грузно зашагал к двери. Я проводила его прямую спину взглядом, пока он не исчез в свете бального зала.

Мы остались одни. Музыка из зала сюда почти не долетала. Я облокотилась на перила; Дэйрон замер в двух шагах. Затянувшаяся пауза становилась некомфортной, и, чтобы не сболтнуть лишнего, я решила заговорить первой.

— Вспоминала недавно дедовский особняк, — негромко сказала я. — Ту разбитую трофейную статуэтку в оружейной. Помните?

Дэйрон чуть повернул голову. В полутьме террасы его лицо казалось совершенно спокойным.

— Мне было двенадцать, — отозвался он. — Вы тогда так испугались шагов генерала, что мне пришлось затащить вас за портьеру в библиотеке.

— Мне казалось, дед нас найдёт из-за того, что я слишком громко дышу. — Я невольно улыбнулась. — Я тогда ещё ляпнула, что у меня сердце грохочет, а вы были таким… до зависти спокойным. И я предположила, что у драконов, наверное, вообще сердца нет.

Он не ответил на улыбку, но взгляд стал чуть мягче.

— Это хорошее воспоминание, — просто сказал он.

Память услужливо подкинула то, что случилось тем же вечером. Стук в дверь гостевой спальни, Дэйрон на пороге, быстро сунувший мне в руку свернутый листок.

«Моё сердце бьётся рядом с тобой»

Записка, которую я спрятала под матрасом незадолго до того, как в нашей семье всё рухнуло.

И именно я остановила его сердце.

Тяжелые шаги прервали мои мысли. На террасу вышел дед. Бросив на нас быстрый, цепкий взгляд, он, как ни в чём не бывало, повернулся к Дэйрону.

— Тарнесс притащил интенданта. Редкостный тупица. Полгода на должности не продержится, помяни моё слово.

— Полностью согласен, генерал, — ровным тоном ответил Дэйрон, ни единым жестом не выдав, что секунду назад между нами было напряжение.

Дед вдруг принюхался:

— Элея. Чем ты так приятно пахнешь?

Я улыбнулась. Так искренне я позволяла себе улыбаться только ему.

— Новый аромат из моей линейки. Называется «Нежная леди Клэйборн».

Диваль Клэйборн, отставной генерал и ветеран трёх войн, на мгновение замер, а потом его губы дрогнули в редкой, настоящей улыбке.

— Нежная леди Клэйборн, — повторил он глуховато. — Твоя мать бы гордилась.