Глава 18

Жидкость полилась в горло, горькая, тёплая, с тягучим травяным привкусом, который я узнала раньше, чем открыла глаза.

Отвар Вилларии. Та самая дрянь, которую она поила меня в прошлой жизни перед каждым сеансом внушения. Вкус въелся в память так глубоко, что мой желудок сжался мгновенно, ещё до того, как мозг успел обработать происходящее.

Я закашлялась. Жидкость потекла по подбородку, по шее, пропитывая ворот платья.

— Побольше заливайте! — раздался голос. Злой, отрывистый, знакомый до судороги в скулах. — Эта мразь должна мне поддаться, иначе Лифас со всех нас шкуру сдерёт.

Виллария.

Я открыла глаза.

Комната. Тёмная, маленькая, с низким потолком и единственным окном, заколоченным досками. Пахло сыростью, пылью и старой штукатуркой. Я сидела на стуле, руки свободны, ноги тоже. Рядом стояли двое мужчин в тёмных капюшонах, те, что меня похтили.

Моя мачеха выглядела так, будто за последние сутки состарилась на десять лет. Волосы выбились из причёски, под глазами залегли тёмные тени, пальцы дрожали. Но взгляд был ясным, сфокусированным и крайне злым.

Она держала в руке глиняную чашку с остатками отвара. Рядом, на грязном столе, стоял целый кувшин.

— Она очнулась, — сказал один из мужчин.

— Вижу, — отрезала Виллария. Шагнула ко мне, наклонилась, и её лицо оказалось совсем близко. — Пей ещё.

Она прижала край чашки к моим губам. Я попыталась отвернуться, но мужчина за моей спиной схватил меня за волосы, запрокинул голову и зажал нос. Жидкость хлынула в рот и мне пришлось глотать, чтобы не захлебнуться.

Виллария отступила на шаг. Её глаза, светлые, холодные, впились в мои, и я почувствовала это. Давление. Знакомое, тошнотворное ощущение чужой воли, вползающей в мою голову, как густая жидкость, заливающая трещины в стене. Внушение, от которого в прошлой жизни я становилась послушной куклой, от которого мои собственные мысли отодвигались в угол, сжимались, глохли, а на их место приходили чужие приказы, звучавшие моим собственным голосом.

Отвар усиливал её дар. Без него Виллария была пустышкой.

— Слушай меня, Элея, — сказала Виллария. — Ты будешь сидеть на этом стуле и ждать. Ты будешь спокойна. Ты будешь улыбаться. Когда Дэйрон Драгмор войдёт в эту комнату, чтобы забрать тебя, ты подойдёшь к нему. А когда он отвлечется, не будет ожидать, ты вонзишь ему клинок в сердце.

Каждое слово ложилось в мою голову, как камень на дно колодца.

Я пыталась сопротивляться. Цеплялась за собственные мысли, как утопающий за обломки, но они выскальзывали, расплывались, таяли, и на их месте оставался только голос Вилларии.

— Повтори, — приказала она.

И мой рот, мой собственный рот, открылся и произнёс чужим, ровным голосом:

— Сидеть. Ждать. Когда придет, когда не будет ожидать, ударить в сердце.

Виллария кивнула. Обернулась к одному из мужчин, и тот протянул ей что-то, завёрнутое в тряпку. Она развернула ткань.

Кинжал. Узкое лезвие из тёмной стали с матовым отливом. Рукоять из чёрной кости, без украшений, обмотанная кожаным шнуром. В прошлой жизни именно этот кинжал лежал в моей ладони, когда я стояла перед Дэйроном в дворцовой зале, и именно это лезвие вошло ему между рёбер, когда мое тело, послушное чужой воле, сделало то, от чего мой разум выл, как раненое животное.

Виллария вложила кинжал мне в руку. Мои пальцы сомкнулись на рукояти сами, привычно, как будто помнили.

— Спрячь в складках платья, — сказала Виллария.

Мои руки послушно опустили кинжал вдоль бедра, пристроив лезвие в складках ткани. Я чувствовала холод стали через тонкий слой материи.

Виллария выпрямилась. Посмотрела на меня, долго, оценивающе, как смотрят на капкан, убедившись, что он взведён и готов.

— Пойдёмте, — бросила она мужчинам. — Дело сделано. Дальше она справится сама.

Они вышли. Дверь закрылась. Щёлкнул засов.

Тишина.

Я сидела на стуле посреди пустой комнаты с кинжалом в руке и смотрела на заколоченное окно. За досками сочился тусклый свет, серый, предрассветный. Пылинки кружились в воздухе.

«Встань», сказала я себе. Мысленно, с усилием, проталкивая слово сквозь вязкую, тяжёлую тишину в голове. «Встань со стула. Подойди к двери. Выйди».

Тело молчало. Мои ноги, мои руки, мои мышцы принадлежали кому-то другому. Я могла думать. Могла видеть, слышать, чувствовать запах плесени и сырости. Но между мыслью и движением стояла стена, прозрачная, абсолютная, и каждый раз, когда я пыталась пробить её, чужой голос внутри моей головы говорил: «Сиди. Жди. Когда войдёт, ударь».

Я попробовала разжать пальцы. Выпустить кинжал. Просто расслабить ладонь, позволить клинку упасть на пол.

Пальцы стиснули рукоять крепче.

Паника подступила медленно, снизу, от живота, густая, удушливая. Слёзы потекли по щекам. Я сидела, выпрямившись, со спокойным лицом и кинжалом в руке, и слёзы катились сами, потому что плакать мне никто не запрещал.

Время шло. Свет за досками окна стал ярче. Потом снова потускнел. Час. Может, больше.

Потом снаружи раздался звук, от которого у меня перехватило горло.

Быстрые тяжелые шаги, а затем удар, такой, будто в дверь врезался таран. Дерево треснуло, петли вылетели из косяка, и дверь обрушилась внутрь комнаты целиком, подняв облако пыли и штукатурки.

В проёме стоял Дэйрон.

Чёрный мундир, расстёгнутый у горла. Волосы растрёпаны. На скуле свежая ссадина, тонкая полоска запёкшейся крови. Глаза бешеные, тёмные, горящие такой яростью, что от неё, казалось, воздух в комнате стал горячее.

Он ворвался внутрь, развернулся, осматривая углы, тени, пол, потолок. Корпус напружинен, готов к удару с любой стороны.

Пусто. Комната пуста. Только я, сидящая на стуле посреди этой дыры, с кинжалом, спрятанным в складках платья.

Он увидел меня, и его лицо изменилось. Ярость осталась, но челюсть чуть разжалась и плечи опустились.

— Ты цела?

Я открыла рот. Голос Вилларии внутри моей головы разрывал мозг.

«Убей!».

— Цела, — ответила я спокойно, а внутри просто визжала от ужаса.

Дэйрон шагнул ко мне. Его глаза скользнули по моему лицу, по рукам, по платью. Он искал раны, следы побоев, кровь.

— Тебя не ранили? — Он присел передо мной на корточки, заглядывая мне в лицо. Его рука потянулась к моей щеке, осторожно, кончиками пальцев.

— Со мной всё хорошо.

Он выпрямился. Выдохнул. Протянул руку, потянул меня к себе.

Я встала. Мои ноги подчинились мгновенно, легко. Шагнула к нему. Одним движением, плавным, мягким, будто меня тянуло магнитом. Его руки обхватили мои плечи, притянули, и он прижал меня к себе, крепко, тесно, так что я чувствовала его сердцебиение через ткань мундира.

«В сердце», прозвучал голос Вилларии. «Одним ударом».

Моя правая рука медленно скользнула вдоль бедра. Пальцы стиснули рукоять кинжала, рука поднялась. Предплечье напряглось, разворачивая лезвие рукояткой вперёд, острием к его спине, к точке между лопаток.

Нет! Нет, пожалуйста, нет!!!

«Моё сердце бьётся рядом с тобой».

И я его уже однажды остановила.

Острие замерло в сантиметре от его спины. Моя рука мелко дрожала, будто два приказа, чужой и мой собственный, столкнулись в мышцах и заклинили механизм. Тело требовало ударить. Разум выл.

Я зажмурилась. Стиснула зубы так, что, казалось, они сейчас раскрошатся. И выдавила, хрипло, сквозь горло, которое внушение сдавливало:

— Уходи... Я... могу...

Дэйрон замер. Его руки, обнимавшие меня, напряглись. Секунда. Он чуть отстранился и увидел кинжал в моей руке.

Его глаза метнулись обратно к моим. Я ждала, что он перехватит мою руку и сломает запястье, как сделал бы любой человек, обнаруживший нож у себя между лопаток.

Он сжал зубы. Взгляд потемнел от бешенства, а шея напряглась.

Его правая рука скользнула по моему предплечью, нашла запястье и сомкнулась на нём, жёстко, до боли. Кинжал замер. Рука больше двинуться просто не могла, зажатая в его хватке.

Он смотрел мне в глаза. Я смотрела в его. Слёзы текли по моим щекам, и я ничего с ними поделать не могла.

Потом он выдохнул. Медленно, будто отпустил что-то, что держал внутри очень долго.

Наклонился.

И поцеловал меня.

Его губы были сухими, жёсткими и горячими, и от этого прикосновения мир внутри моей головы взорвался. Тишина, в которой безраздельно хозяйничал голос Вилларии, треснула, как лёд под кулаком, и сквозь трещины хлынуло что-то моё, горячее, живое, яростное. Голос мачехи захлебнулся, стал тише, тоньше, и ещё тише, и ещё, пока наконец от него осталось лишь далёкое, бессильное эхо, растаявшее в пустоте.

Кинжал выскользнул из моих пальцев. Лезвие ударилось о каменный пол с коротким звоном, отскочило и замерло у стены.

Мои руки, мои собственные руки, свободные, послушные, вцепились в его мундир на груди, сминая ткань. Жар раскатился по телу, от губ вниз, до самых рёбер, и поцелуй стал горячее, жаднее, отчаяннее, будто мы оба пытались доказать друг другу, что любим. Что это происходит на самом деле. Что на этот раз всё иначе.

Дэйрон оторвался от меня первым. Медленно, неохотно. Его лоб прижался к моему, и я чувствовала его рваное горячее дыхание на своих губах.

— Они оказались правы, — сказал он тихо. — Ты единственная, кто может меня убить.

Я выдохнула. Прикрыла глаза. Его руки по-прежнему держали меня, одна за запястье, другая на спине, и я чувствовала его тепло, его силу, его сердцебиение.

— Я знаю, — сказала я. — Я всегда это знала.

Он помолчал. Потом отпустил моё запястье, осторожно, будто выпускал птицу, и обхватил меня обеими руками, подхватывая под колени.

— Дэйрон...

— Молчи, — сказал он.

Он поднял меня, как ребёнка, легко, без усилия, и понёс к выходу, через выбитую дверь, по тёмному коридору, пахнущему гнилью и старой известью, мимо пустых комнат с облупившимися стенами.

Заброшенный дом на окраине города. Я узнала улицу, когда он вынес меня на крыльцо. Кривые крыши складов, тусклые фонари, узкая мостовая, уходящая в темноту. Городская окраина, район, куда порядочные люди заходили разве что по ошибке.

Дэйрон остановился посреди пустого двора, заросшего бурьяном. Опустил меня на ноги, аккуратно, придерживая, пока я обретала равновесие. Потом отступил на шаг.

И изменился.

Воздух вокруг него сгустился, потяжелел, задрожал, как марево над раскалённым камнем. Его силуэт поплыл, размываясь по краям, и я увидела, как тёмная, живая волна прошла по его телу, от ног до макушки, стирая человеческие очертания. Чёрный мундир, широкие плечи, тёмные волосы, всё это на мгновение превратилось в сплошной сгусток тени, подвижный, пульсирующий, и из этой тени начало проступать другое.

Огромное.

Чешуя, чёрная, с матовым отливом, как мокрый обсидиан. Длинная шея, гибкая, увенчанная головой с узкой мордой и глазами, в которых горел тёмный огонь. Крылья, сложенные вдоль тела, каждое длиной с фасад дома, перепончатые, иссиня-чёрные. Хвост, обвивший двор, тяжёлый, заканчивающийся костяным шипом.

Дракон.

Я смотрела на него снизу вверх, и у меня перехватило дыхание, потому что это было одновременно самым прекрасным и самым страшным, что я видела за обе свои жизни. Он был огромным, он заполнил собой весь двор, его дыхание обдавало меня волнами тепла, и в его глазах, тёмных, бездонных, я видела того же человека, который минуту назад целовал меня в тёмной комнате с кинжалом на полу.

Он опустил голову. Гигантская чешуйчатая морда оказалась на уровне моего лица, и из горла дракона вышел звук, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены заброшенного дома.

Я протянула руку и коснулась его морды. Чешуя была тёплой.

— Ладно, — сказала я, и мой голос почти звучал ровно. — Полетели.

Он подставил лапу. Я забралась ему на спину, вцепившись в гребень между лопаток. Чешуя под моими пальцами была горячей, подрагивающей, и я чувствовала, как перекатываются под ней мышцы, огромные, мощные, готовящиеся к рывку.

Крылья раскрылись. Удар воздуха был таким, что с крыши заброшенного дома сорвало несколько черепиц, и они разлетелись по двору, звеня и раскалываясь.

Второй взмах, и земля ушла из-под нас.

Город внизу стремительно уменьшался: крыши, фонари, узкие улицы, всё это превращалось в россыпь огоньков, как будто кто-то швырнул пригоршню углей на тёмное полотно. Ветер бил в лицо, и я прижалась к его шее, и чувствовала под собой живую, тяжёлую силу, несущую нас вверх, в черноту неба, усыпанную звёздами.

Я держалась крепко, и слёзы снова катились по щекам, но теперь они были другими. Они были от ветра. И от того, что я была жива.

И он был жив.