Глава 3

Три дня тянулись медленно, но я заполнила каждый из них до краёв.

Утром первого дня я нашла в библиотеке отца старый свод имперских торговых уложений, пыльный, с надорванным корешком, явно открывавшийся в последний раз ещё при маме.

Читала его у себя в комнате, спрятав между страницами дамского романа на случай, если Азура сунет нос.

Язык оказался чудовищным, каждое предложение длиной в полстраницы, но к вечеру я худо-бедно разобралась в том, как устроены права наследования имущества по материнской линии.

Если коротко: Глэй распоряжался лавками матери на правах опекуна, но с момента моего совершеннолетия это право утрачивало силу. Он просто рассчитывал, что я об этом никогда не узнаю. И в прошлой жизни он успешно обвел меня вокруг пальца.

Днём я сидела над вышивкой в гостиной, потому что Виллария считала это единственным достойным занятием для незамужней девушки, и ковыряла иглой цветочный узор.

Вышивать я ненавидела с детства, но монотонная работа руками освобождала голову, и я часами прокручивала в памяти хронологию прошлой жизни, выстраивая события по порядку. Помолвка, переезд в столицу, первый приём при дворе, лицо Лифаса, в первую брачную ночь. Скрипела зубами от ненависти, но каждую деталь мысленно укладывала на место, как фишки на игровой доске.

На второй день я перехватила в коридоре горничную Мирту, ту самую, что шептала подруге про Ригана. Мирта оказалась болтливой, стоило лишь спросить с правильной интонацией.

Я столкнулась с ней у кладовой, будто случайно, и участливо поинтересовалась, правда ли, что тот бедный мужчина раньше служил у отца. Мирта, польщённая вниманием хозяйской дочери, выложила всё за пять минут. Что Риган был управляющим финансами Глэя почти двадцать лет. Что его жена, больная женщина, торгует теперь травами на рынке, чтобы прокормиться. Что живут они в каморке у старой мельницы на южной окраине. Что Риган каждую неделю приходит к поместью и каждую неделю его вышвыривают.

Я поблагодарила Мирту серебряным империалом и попросила её никому об этом разговоре не рассказывать, объяснив, что просто волнуюсь за отца. Мирта растроганно закивала. Прислуга любила, когда хозяева снисходили до человеческого обращения, потому что случалось это в нашем доме примерно так же часто, как солнечное затмение.

Вечерами я забирала Роэлза, и мы уходили в сад. Запускали змея, если ветер позволял, или просто сидели под старой яблоней, и он рассказывал мне про жуков, которых нашёл в саду, про то, как Виллария заставляет его по три часа переписывать одну и ту же страницу каллиграфии, и про мальчишку из деревни, с которым ему запрещено играть. Я слушала, и от его голоса, звонкого и доверчивого, внутри отпускало что-то, сжатое в тугой узел.

На третий день я вшила в подкладку юбки потайной карман из обрезка ткани. Работала вечером, при свече, проверяя каждый стежок на прочность. Перед сном достала из тайника свёрток с брошью и серьгами, пересчитала монеты в кошельке, сложила всё обратно и заправила шов.

На четвёртое утро Мардин влетела в мою комнату без стука, как влетала всегда, с порога, будто весь дом был её личной собственностью.

— Лея, одевайся. Мы едем на ярмарку.

Она уже была при полном параде: новое платье цвета спелого персика, волосы уложены в сложную причёску с лентами, на щеках лёгкий румянец.

Перед самым выездом Виллария выдала нам по одному золотому империалу на личные траты. Свою тяжелую монету сестра моментально опустила на самое дно расшитого бисером ридикюля, оберегая драгоценный кругляш пуще девичьей чести. Зато мой кошелек по первому ее вздоху должен распахиваться настежь.

Ярмарочная суета всегда превращала Мардин в алчного полководца на смотре войск. Она вышагивала между пестрыми рядами с гордо поднятой головой, хищным взглядом выхватывая каждую блестящую безделушку и каждого торговца, готового расстаться с товаром за мой счет.

В прошлой жизни я покорно семенила следом в роли исключительно удобного казначея. Мой единственный золотой разлетался звонкой россыпью на приторные леденцы, метры шелковых лент и броские серьги из дешевого сплава.

Сестрица украшала себя этими побрякушками ровно на один вечер ради мимолетной забавы, а наутро благополучно хоронила их в дальнем ящике комода. К закату в моем бархатном мешочке гулял одинокий ветер. А Мардин, разомлевшая от сладостей и обвешанная покупками, одаривала меня поистине королевской улыбкой и снисходительно благодарила за чудесно проведенное время.

— Я почти готова, — ответила я, натягивая тёмно-серое платье и убирая волосы под простой чепец. Мардин окинула меня взглядом, в котором смешались снисхождение и лёгкая брезгливость.

— Ты выглядишь, как вдова на третий день траура. Хотя бы ленту повяжи.

— У меня нет подходящей.

— Конечно, нет, — она закатила глаза и вышла, бросив через плечо: — Жду внизу через пять минут.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, достала свёрток из-под матраса и спрятала его в потайной карман юбки. Руки чуть подрагивали. Брошь и серьги ощущались через слой шерсти маленьким, твёрдым комком у бедра.

Экипаж ждал у парадного крыльца. Виллария вышла проводить нас, стоя на верхней ступени с видом генерала, отправляющего полк на учения.

— Мардин, милая, выбери ткани для нового корсажа. Вот деньги, — она протянула дочери увесистый кошель. Потом её взгляд скользнул по мне, задержавшись ровно на секунду. — Элея, присмотри за сестрой. И постарайся вести себя прилично.

Присмотри за сестрой. Мне восемнадцать, ей семнадцать, но в глазах Вилларии я существовала исключительно в роли бесплатной няньки при её драгоценной Мардин.

— Конечно, маменька, — кивнула я, забираясь в экипаж следом за сестрой.

Дорога до города заняла четверть часа. Мардин болтала всю дорогу, в основном о себе, о предстоящем совершеннолетии, о платье, которое должно затмить всех присутствующих, о том, кого из молодых дворян следует пригласить, а кого можно и обидеть отказом. Я кивала в нужных местах, вставляла «да, конечно» и «ты абсолютно права», и Мардин, привыкшая к моей покорной роли слушательницы, даже порозовела от удовольствия.

Ярмарка в нижнем квартале занимала три улицы вдоль канала. Разноцветные навесы, крики торговцев, запах жареного мяса, пряностей и дублёной кожи, плотная толпа горожан, через которую приходилось протискиваться боком. Мардин сразу взяла курс на ряды с тканями, и я покорно плелась за ней, пока она щупала шелка, морщила нос на лён и торговалась с таким азартом, будто от этого зависела её жизнь.

А потом, минут через сорок, случилось именно то, чего я ждала.

— Лея, — Мардин вдруг схватила меня за локоть и оттянула в сторону, за палатку с пряностями. Её глаза блестели, щёки пылали, а на губах играла заговорщическая улыбка. — Мне нужно отойти. На час. Может, на два.

— Куда? — спросила я с тщательно отмеренным количеством тревоги в голосе.

— Таира и Лиссет ждут меня в чайной у моста. Мы договорились ещё на прошлой неделе. Только, — она стиснула мой локоть крепче, и улыбка сменилась жёстким, предупреждающим взглядом, — если ты хоть слово скажешь матери, я устрою тебе такую жизнь, что ты пожалеешь, что родилась. Ты меня знаешь.

Знаю. Ещё как знаю.

— Я ничего ей не скажу, Мардин, — тихо ответила я, опустив глаза. — Обещаю. Просто… будь осторожна, ладно?

Она фыркнула, уже теряя ко мне интерес, сунула мне в руки свёрток с купленными тканями и растворилась в толпе, мелькнув персиковым подолом за углом.

Я стояла у палатки с пряностями, прижимая к груди чужой свёрток, и считала до двадцати. Потом до тридцати, на всякий случай.

Убедившись, что рыжая макушка Мардин окончательно исчезла, я развернулась и пошла в противоположную сторону, к той части ярмарки, куда приличные барышни обычно заглядывали разве что по ошибке.

Ряд скупщиков и ростовщиков ютился в узком проулке за мясными лавками, там, где мостовая превращалась в жидкую грязь, а запах прогорклого жира забивал всё остальное. Три лавки подряд, с мутными окнами и тяжёлыми дверями. Над каждой висела потемневшая от времени вывеска с весами.

Я выбрала среднюю, потому что в крайних было слишком людно. Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошла.

Внутри было тесно и сумрачно. Прилавок из тёмного дерева, заваленный мелким товаром, весы с медными чашками, полки со всяким хламом до потолка. За прилавком сидел сам хозяин, сухой старик с жёлтыми от табака пальцами и маленькими, цепкими глазами, которые ощупали меня с головы до ног за те две секунды, пока я закрывала дверь.

Он сразу понял, что я здесь впервые. По шляпке, по ткани платья, по тому, как я неуверенно оглядывалась. Молодая дворянка в лавке скупщика, классическая жертва. Я видела, как в его глазах мелькнул тот особый, сытый интерес, будто кот смотрит на мышь, сунувшую нос из норы.

— Чем могу служить, миледи? — голос был сладким и скрипучим, как несмазанная петля.

Я молча достала из кармана носовой платок, развернула его на прилавке. Стрекоза блеснула золотом и зелёными искрами изумрудов в тусклом свете лавки.

Старик потянулся к ней, но я накрыла брошь ладонью.

— Сначала цена.

Он поднял на меня глаза. Что-то в моём голосе, видимо, слегка его озадачило, потому что сладость из его тона чуть схлынула.

— Позвольте хотя бы осмотреть.

Я убрала руку. Он взял брошь, поднёс к глазам, повертел, поскрёб ногтем эмаль, попробовал золото на зуб. Достал откуда-то из-под прилавка увеличительное стекло и долго рассматривал изумруды, покачивая головой с видом человека, которому принесли дохлую кошку и просят за неё цену породистого скакуна.

— Работа грубоватая, — произнёс он наконец, откладывая стекло. — Золото низкой пробы. Камни мелкие, с включениями. Двадцать империалов.

Двадцать.

У меня свело челюсть. Бабушкина брошь, работа столичного мастера, золото и настоящие изумруды. Двадцать. Этот жук занизил цену вдвое, а то и втрое.

— Сорок пять, — сказала я ровным голосом. — Золото высокой пробы, камни чистые. Вы это прекрасно видите.

Старик покачал головой с деланным сочувствием.

— Милая барышня. Я в этом деле сорок лет. Эмаль потрескавшаяся, крепление расшатано, камни, уж простите, на рынке такие по десятке за горсть. Двадцать пять, и я делаю вам огромное одолжение.

Я знала, что он врёт. Он знал, что я знаю. Но у него были деньги, а у меня была нужда, и в этом уравнении побеждал всегда тот, кто мог позволить себе ждать. Я себе такой роскоши позволить категорически не могла.

— Тридцать пять. Это справедливая цена, и вы останетесь в хорошей прибыли, когда перепродадите.

Он вздохнул, поджал губы, побарабанил жёлтыми пальцами по прилавку. Потом полез куда-то под стойку, загремел чем-то, и перед мной легла стопка монет.

— Тридцать. Последнее слово.

Тридцать империалов. Вместе с серьгами, которые я решила пока придержать, и остатками карманных денег, у меня будет чуть больше сорока. Небольшая сумма. Но спорить дальше означало тянуть время, которого у меня оставалось всё меньше. Мардин могла вернуться раньше, а мне ещё нужно было добраться обратно к тканевым рядам.

— Тридцать, — согласилась я.

Старик сгрёб брошь с прилавка так быстро, будто боялся, что я передумаю. Монеты перекочевали в мою ладонь. Я пересчитала, каждую. Он выдержал мой взгляд с профессиональным терпением человека, которого подозревают в обмане совершенно заслуженно.

Тридцать монет. Я ссыпала их в потайной карман юбки, где они легли тяжёлым, надёжным грузом у бедра.

Колокольчик звякнул снова, когда я вышла. Проулок вонял так же, как пять минут назад. Грязь хлюпала под подошвами. Мимо протащили тележку с рыбой, обдав меня волной такого густого запаха, что я на секунду зажмурилась.

Тридцать империалов. С карманными деньгами и тем, что выручу за серьги позже, когда найду покупателя поумнее этого жука, будет сорок. Я планировала шестьдесят, и от этого расхождения между планом и реальностью во рту стоял кислый, неприятный привкус.

Но сорок империалов в кармане лучше, чем шестьдесят в мечтах. На юриста хватит. На первый взнос верной служанке хватит. А остальное я добуду, потому что выбора у меня, строго говоря, всё равно нет.

Я двинулась обратно к тканевым рядам, петляя через толпу, и уже почти дошла до знакомого прилавка с лентами, когда услышала голос.

— Да погодите вы, я же говорю, он был здесь, прямо здесь, в кармане…

Голос был женский, низковатый, с отчётливой хрипотцой раздражения. И абсолютно узнаваемый.

Я остановилась.

У прилавка с кожаными перчатками стояла Кассия Морван. Каштановые волосы собраны в небрежный хвост, на плечах простой дорожный плащ, лицо пылает румянцем. Перед ней на прилавке лежали две пары перчаток, уже завёрнутые в бумагу, а напротив стоял торговец, широкоплечий мужик с бычьей шеей, и его терпение на глазах подходило к той отметке, за которой начинается рык.

— Сударыня, я вам сочувствую, — цедил он, скрестив руки на груди. — Но товар упакован, время потрачено, а деньги у вас, как я понимаю, испарились.

Кассия лихорадочно шарила по карманам плаща, потом по поясу, потом снова по карманам, и с каждой секундой её лицо мрачнело всё сильнее.

— Срезали, — выдохнула она наконец, оборвав поиски. Произнесла это так, будто выплюнула что-то горькое. — Кошель срезали. В толпе у мясных рядов.

— Бывает, — равнодушно отозвался торговец и потянулся за свёртком, чтобы убрать его обратно.

Кассия стиснула зубы. По скулам прошла волна, и я увидела, как её пальцы сжались в кулаки у бёдер. Она стояла перед этим мужиком, красная от унижения, и для человека с её гордостью это было, пожалуй, хуже, чем сам факт потери денег.

Я подошла, прежде чем успела подумать, правильно ли это.

— Сколько за перчатки? — спросила я торговца.

Он повернулся ко мне, мгновенно оценил платье, шляпку, осанку и переключился с раздражённой клиентки на новую, платёжеспособную.

— Четыре империала за пару, сударыня. Восемь за обе. Отличная телячья кожа, мягчайшая выделка.

Кассия, стоявшая в полушаге, резко обернулась. Узнавание мелькнуло в её глазах и тут же утонуло в злости. Похоже, она решила, что я собиралась утянуть выбранный ею товар у нее из-под носа.

Её взгляд потемнел, скулы затвердели, и она уже открыла рот, чтобы сказать что-то, от чего нам обеим стало бы неловко.

Я положила монеты на прилавок. Торговец сгрёб их, довольно крякнул и пододвинул свёрток ко мне.

Я взяла его и протянула Кассии.

Её рот так и остался приоткрытым. Заготовленная колкость, какой бы она ни была, застряла где-то на полпути. Кассия перевела взгляд с моего лица на свёрток, потом обратно, и в её глазах, секунду назад полных откровенной враждебности, проступила растерянность. Чистая, ничем не прикрытая, детская почти.

— Элея, — произнесла она. Голос стал ровным и осторожным, будто она ступала по тонкому льду.

— Кассия, — кивнула я в ответ.

Кассия выглядела почти так, как я запомнила её. Обветренные руки без перчаток, прямой упрямый взгляд, привычка чуть выставлять вперёд левое плечо, будто готовясь к удару. Виконт Морван воспитал дочь, которая встречала мир лицом к лицу, и это было так мучительно непохоже на всё, к чему я привыкла в собственном доме.

— Спасибо, — сказала Кассия. Слово далось ей с видимым усилием, как будто благодарность была тяжёлым камнем, который приходилось выталкивать из горла. — Я пришлю служанку с деньгами. Сегодня же.

— Пустяки.

Пауза. Кассия взяла свёрток, сунула его под мышку. Уже разворачивалась, чтобы уйти, и я понимала: если она сейчас уйдёт, то следующий раз мы увидимся через полгода на каком-нибудь балу и снова обменяемся пустыми кивками, как два чужих человека. И снова ничего между нами не изменится.

— Кассия, — окликнула я, и она обернулась через плечо. — Может быть… мы могли бы как-нибудь встретиться. Выпить чаю. Или проехаться верхом вдоль ручья, как раньше.

Я произнесла это и тут же пожалела, потому что «как раньше» было наглой ложью, и мы обе это знали. Раньше было много лет назад, когда мы строили шалаш и клялись в вечной дружбе, а потом я годами отвечала ей мёртвыми, вежливыми записками, каждое слово в которых диктовала мачеха. Для Кассии между «раньше» и «сейчас» лежало предательство, и ей было совершенно всё равно, что предательство совершала Виллария, а я лишь послушно водила пером.

Кассия посмотрела на меня. Долго, внимательно, без улыбки. Её карие глаза были тёплыми, но на этой теплоте висел тяжелый амбарный замок. Она промолчала. Коротко кивнула, развернулась и ушла, быстро и уверенно растворившись в толпе.

Я осталась стоять.

Она ничего мне ответила. Ожидаемо, заслуженно и вполне справедливо.

Ладно. Это был первый шаг. Кривой, неуклюжий, но первый.

Я одёрнула юбку и пошла к прилавку с лентами. Мардин должна была вернуться с минуты на минуту, и к её приходу мне полагалось выглядеть так, будто последний час моей жизни был посвящён исключительно разглядыванию атласных бантов.

Она появилась минут через десять, раскрасневшаяся, с блестящими глазами и подозрительно растрёпанной причёской. Я смирно стояла у прилавка, перебирая ленты с рассеянным видом.

— Ну что, ничего интересного? — бросила Мардин, забирая свой свёрток с тканями.

— Ничего. Просто смотрела ленты.

— Ленты, — она закатила глаза. — Лея, ты безнадёжна. Ладно, пойдём, я ещё хочу посмотреть ряд с украшениями. Кстати, ты ведь слышала про приём у баронессы Вальт на следующей неделе?

Я слышала. Точнее, помнила. В прошлой жизни Мардин устроила мне целое представление накануне. Перебрала весь мой гардероб, каждое платье, и вынесла приговор с убийственной заботой: «Лея, ну ты же сама понимаешь, что в этом тебе появляться среди людей просто стыдно. Ты хочешь опозорить отца?» Я проревела весь вечер, а потом осталась дома, пока Мардин блистала на приёме в платье, которое Виллария сшила ей на заказ задолго до события.

— Слышала, — ответила я ровно.

— И что наденешь? — Мардин покосилась на меня с ухмылкой, которую я теперь читала, как открытую книгу. Она уже предвкушала. Уже мысленно репетировала, как будет забраковывать мои наряды один за другим.

— Я, пожалуй, останусь дома. У меня голова в последние дни побаливает.

Мардин моргнула. Потом пожала плечами, явно разочарованная тем, что лишилась привычного развлечения.

— Как хочешь. Больше места для тех, кому есть что показать.

Мы двинулись по рядам. Мардин сразу взяла курс на украшения и через минуту уже держала в руках нитку речного жемчуга, любуясь ею на свет.

— Прелесть, правда? — она повернулась ко мне, и в её голосе появился тот мурлыкающий тон, который я знала наизусть. — Смотри, как переливается. К моему новому платью подошло бы идеально.

Пауза. Выжидательный взгляд. Лёгкий наклон головы.

В прошлой жизни это был сигнал, на который я реагировала, как дрессированная собачка. Мардин восхищалась, я покупала. Схема работала годами.

— Красивая, — согласилась я и прошла мимо.

Через три прилавка я остановилась у старухи, торговавшей кожаными мелочами. Перебрала несколько поясных сумок, нашла одну с крепкой медной застёжкой и удобным ремешком, из тёмной, мягкой кожи, ничего лишнего. Серебряный империал, сущие копейки. Отдала монетку и повесила сумку на пояс, ощутив приятную тяжесть хорошо сшитой вещи. Деньги из потайного кармана я пересыплю в неё позже, когда Мардин отвернётся.

Сестра догнала меня, всё ещё с жемчугом в руках.

— Лея, ты серьёзно? Поясная сумка? Ты собираешься ходить с ней, как торговка с рынка?

— Удобная вещь, — ответила я, похлопав ладонью по застёжке. — Карманы на юбках вечно рвутся.

Мардин открыла рот, закрыла. Посмотрела на жемчуг в своей руке, потом на меня. Я видела, как в её голове со скрипом проворачивается механизм: Элея только что потратила деньги на себя. На себя, а ей ничего даже не предложила. Такого никогда не было.

Она положила жемчуг в ридикюль, вероятно сама уже расплатилась, и зашагала вперёд, стуча каблуками.

Дальше я купила себе пару шерстяных чулок, простых, плотных, без дурацких кружевных подвязок, которые всегда мешали при ходьбе. Потом кусок хорошего мыла с розмарином у травницы, потому что от щелочного мыла, которым снабжала меня Азура, кожа на руках трескалась чуть ли не до крови. Потом, на совсем уже непозволительную роскошь, три мятных леденца у кондитера. Два для Роэлза, один себе.

С каждой покупкой Мардин мрачнела заметнее. Она шла рядом, цепляя взглядом мои приобретения, и её нижняя губа постепенно выпячивалась в ту самую капризную складку, которую Виллария находила очаровательной, а прислуга за глаза называла «бульдожьей».

— Лея, — наконец процедила она, когда я убрала леденцы в новую поясную сумку, — ты сегодня странная.

— Странная?

— Ты тратишь деньги на какую-то ерунду. Чулки, мыло, леденцы.

Я посмотрела на неё с невинным выражением, которое отрабатывала перед зеркалом три дня подряд.

— Мардин, это мои карманные деньги. Я просто решила купить себе нужные вещи. Разве это плохо?

Она поджала губы и отвернулась. Её злость была почти осязаемой, густой, как запах пряностей вокруг нас, но выплеснуть её было не на что. Я ведь ничего дурного ей не сказала. Просто впервые за всю нашу совместную жизнь потратила свои деньги на себя, а этого оказалось достаточно, чтобы Мардин весь оставшийся путь до экипажа молчала, стуча каблуками по мостовой с такой силой, будто та была лично виновата в её испорченном настроении.

В экипаже она наконец заговорила, но уже другим тоном, сухим и деловитым, пересказывая сплетни от подружек. Кто за кого выходит, чей отец проигрался, какой-то молодой барон с красивыми руками. Я кивала в нужных местах, а сама думала.

До совершеннолетия Мардин оставалось меньше трех недель. Вскоре начнётся подготовка к балу, потом удочерение, потом мои лавки перепишут на неё, а потом, если ничего менять, появятся первые письма от Лифаса. И дальше по накатанной, прямо к эшафоту.

Я прислонилась виском к стенке экипажа и прикрыла глаза. За окном тянулись поля, расчерченные межами. Мардин бубнила про барона.

Я же успею? Не могу не успеть.

Экипаж въехал во двор поместья, и кучер ещё натягивал поводья, когда я увидела у крыльца незнакомую девушку.

Невысокая, крепко сбитая, в простом, но чистом платье с вышитым гербом на переднике. Герб Морванов, лиса с колосом в зубах. Она стояла, выпрямившись, сложив руки перед собой, и терпеливо ждала, судя по загорелому лицу и спокойной позе, уже давно.

Мардин заметила её первой и тут же прищурилась, как кошка, учуявшая мышь.

— Это ещё кто?

Я вышла из экипажа, и девушка шагнула мне навстречу, коротко присев в реверансе.

— Леди Элея Дэбрандэ? Меня зовут Нора. Леди Кассия Морван просила передать вам это, — она протянула мне запечатанный конверт и небольшой кошель, в котором при движении ее руки глухо звякнули монеты. — И просила дождаться ответа.

Я взяла конверт. Плотная бумага, аккуратная сургучная печать с тем же лисьим гербом. Сломала печать, развернула.

Почерк у Кассии был таким, каким я его запомнила: крупным, решительным, с резким нажимом на согласных, будто перо продавливало бумагу от избытка характера. Ни завитушек, ни украшений. Три строчки.

«Возвращаю долг с благодарностью за помощь. Буду у ручья на закате. Если хочешь, приезжай. К.»

Ни «дорогая Элея», ни «с наилучшими пожеланиями». Сухо, коротко, по делу. И всё же она написала. Написала, хотя на ярмарке промолчала и ушла, и я была уверена, что общение с ней не восстановить.

— Лея, что там? — Мардин уже стояла у меня за плечом, привстав на цыпочки и вытянув шею. Её глаза жадно бегали по строчкам, и я сложила записку пополам, прежде чем она успела дочитать.

— Личная переписка, Мардин.

— С кем это ты переписываешься? С Морванами? — в её голосе зазвенело подозрение. Мардин терпеть не могла, когда у кого-то, а особенно у меня, появлялось что-то, к чему она не имела доступа. Чужие секреты раздражали её, как закрытая дверь раздражает ребёнка, привыкшего ходить по дому без спроса.

— С Кассией Морван, да, — ответила я спокойно, убирая записку в поясную сумку. — Мы столкнулись на ярмарке.

— И что ей нужно?

Я повернулась к сестре. Медленно, без спешки. Посмотрела ей в глаза и улыбнулась кроткой улыбкой, которую она привыкла видеть на моём лице.

— Мардин, разве Виллария учила тебя читать чужие письма? Мне казалось, воспитанная девушка из хорошего дома просто не может себе позволить такого поведения.

Мардин вспыхнула. Румянец пополз от шеи к скулам, и на секунду в её глазах мелькнула злость, которую она обычно прятала за ухмылками и колкостями. Я попала в больное место. Виллария из кожи вон лезла, чтобы Мардин воспринимали в обществе как равную, а любой намёк на дурные манеры бил по самому фундаменту этой хрупкой конструкции.

— Я просто спросила, — процедила она, дёрнув подбородком.

— Конечно, — мягко согласилась я и повернулась к Норе. — Передай леди Кассии, что я буду. Благодарю.

Нора кивнула, снова присела в реверансе и быстро зашагала по дорожке к воротам. Я проводила её взглядом, потом сжала кошель, который она передала вместе с запиской.

Мардин уже поднималась по ступеням крыльца, демонстративно прямая, зло стуча каблуками. У самой двери она обернулась.

— Мать, кстати, запретила тебе общаться с Морванами. Ты забыла?

— Мне было тринадцать, Мардин. С тех пор много воды утекло.

Она фыркнула, скрылась в доме, и дверь за ней закрылась с хлопком.

Я осталась стоять на крыльце, сжимая в руке кошель с монетами. Солнце уже клонилось к западу, бросая длинные тени от яблонь через двор. До заката оставалось часа три.

Три часа, чтобы переодеться, оседлать Астру и доехать до ручья. Три часа, чтобы придумать, что сказать человеку, перед которым я виновата так глубоко, что никакие монеты этого не исправят.