Глава 2

Завтрак тянулся ещё минут двадцать. Глэй допил чай, промокнул усы салфеткой и поднялся первым, бросив Вилларии что-то про объезд южных угодий и управляющего, которого давно пора выгнать.

Хлопнула входная дверь, во дворе заржала лошадь, и стук копыт быстро растворился.

Виллария тут же переключилась на Роэлза. Цепко взяла его за руку, а он даже сжаться толком не успел, и повела в комнату для занятий, на ходу выговаривая ему за то, что он опять ковырял еду вместо того, чтобы есть. Его рыжая макушка мелькнула в дверном проёме, и я заставила себя отвернуться.

Мардин поднялась последней, лениво потянувшись, как кошка после сытного обеда. Окинула меня скользящим, оценивающим взглядом, будто прикидывала, стоит ли сказать ещё какую-нибудь гадость, решила, что силы тратить незачем, и ушла к себе, покачивая бёдрами по пустому коридору.

Я тоже поднялась к себе. Шла медленно, по привычке опустив голову. На лестнице разминулась с Азурой, та окатила меня привычным тяжёлым взглядом, я в ответ чуть ссутулилась и прибавила шаг, как делала это тысячу раз.

Дождавшись, пока шаги Азуры стихнут за поворотом коридора, я заперла дверь на щеколду и привалилась к ней спиной.

Итак. Деньги.

Без них я ровно то же, чем была в прошлой жизни, послушная кукла с родословной вместо позвоночника. А мне нужны верная служанка и юрист, которые умеют держать язык за зубами.

Карманных денег у меня осталось… Я отыскала свой кошель на туалетном столике и пересчитала. Семь серебряных империалов и горсть медяков. На эту сумму мало что можно сделать, и точно не нанять нужных людей.

В прошлой жизни я спустила целое состояние на кружева, ленты и шелка, которые Мардин с таким удовольствием помогала мне выбирать. «Ой, Лея, ну посмотри, какая прелесть, тебе же так идёт!» И я покупала. Себе, ей, снова себе. А потом отец качал головой за ужином, цедя сквозь зубы что-то про мотовство и дурную кровь, хотя отродясь не видела, чтобы мама проматывала его деньги.

Красивая схема, если подумать. Мардин тратила мои деньги моими же руками, а я даже благодарила за компанию.

Я отлепилась от двери и подошла к туалетному столику. Верхний ящик поддался со знакомым скрипом. Внутри лежала шкатулка тёмного дерева, обитая потёртым бархатом, мамина. Я помнила её с тех времён, когда едва доставала макушкой до края стола, и мать, смеясь, поднимала меня на руки, чтобы я могла заглянуть внутрь.

Открыла.

На дне сиротливо лежали серебряная цепочка с крошечной подвеской в форме ландыша и пара серёг с мутноватыми аваинами, цвета лазурного озера Эстеваль. Всё остальное, кольца с сапфирами, жемчужное колье, золотой браслет с гравировкой, я подарила Мардин. Сама. По доброй воле. Потому что она так мило просила, а я так отчаянно хотела, чтобы хоть кто-то в этом доме смотрел на меня с теплотой.

Идиотка.

Я сжала цепочку в кулаке и закрыла глаза. Металл быстро нагрелся от ладони. Мама носила этот ландыш каждый день. Я помнила, как он покачивался у неё на груди, когда она наклонялась надо мной перед сном.

Продать его было бы… правильно. Разумно. Мёртвым всё равно, а живым нужны деньги.

Я разжала пальцы и посмотрела на подвеску. Крошечный серебряный цветок с тремя колокольчиками, каждый размером с рисовое зерно. Ювелирная работа тонкая, но серебро есть серебро. За него дадут от силы полтора империала.

Серьги лучше. Аваины, огранка старомодная, но камень есть камень. Империалов десять, если настоять на цене.

Двенадцать империалов. На юриста хватит. На остальные задумки нужно найти еще…

Я опустилась на колени перед кроватью и, вытянув руку, нащупала под матрасом тайник, о котором вспомнила. В девять лет я выпорола шов на нижней стороне матраса и спрятала туда записку от…

«Уходи, Лея…»

Сердце споткнулась, я зажмурилась и втянула в легкие воздух сквозь сжатые зубы.

Я ведь совсем забыла об этом.

Пальцы нащупали клочок бумаги, я достала его, но он раскрошился у меня в руке. Я уже даже не помню, что там было написано.

Поднялась на ноги и с тяжелым сердцем снова осмотрела комнату. Сундук с вышитым покрывалом, мамина работа. Трогать его я отказывалась даже мысленно. Медный подсвечник на подоконнике, копейки. Засушенная лаванда, ценность исключительно сентиментальная.

Зато в шкафу, за стопкой зимних платьев, обнаружилась вещь, о которой я забыла напрочь: небольшая брошь в виде стрекозы. Золото, эмаль, два крохотных изумруда вместо глаз. Бабушкина. Я спрятала её туда лет в пятнадцать, когда Мардин начала всё чаще «заглядывать» в мою шкатулку с комплиментами на языке и загребущими руками наготове.

Тогда я подумала, что прячу для нее подарок на какой-нибудь особый случай. Сейчас я подумала, что пятнадцатилетняя я была одновременно круглой дурой и неосознанным гением.

Стрекоза стоила дорого. Золото, камни, работа старого мастера. Империалов сорок, если торговаться. Пятьдесят, если скупщик разбирается в антиквариате и у него хватит совести заплатить честно. Хотя, совестливый скупщик в нижнем квартале — звучит как плохой анекдот. Но теперь я умею торговаться. Ведь каждый день во дворце был своего рода торгом с Лифасом.

Я завернула брошь и серьги в носовой платок, спрятала свёрток в тайник под матрасом. Цепочку с ландышем повертела в пальцах, потом медленно застегнула на шее. Холодное серебро легло точно в ямку между ключиц.

Её я оставлю себе.

Теперь вопрос, как выбраться из поместья. Азура следит за каждым моим шагом. В город меня одну отпускают, только если Виллария в настроении, а она в настроении примерно так же часто, как идёт снег в середине лета.

Но через три дня, если моя память о прошлой жизни верна, Мардин потащит меня на ярмарку в нижнем квартале. В той жизни она вытянула из меня деньги на развлечения. В этой она сама станет моим прикрытием.

Я села на край кровати, сложила руки на коленях и позволила себе улыбнуться. Губы слушались с трудом, будто мышцы отвыкли от этого движения.

Шестьдесят империалов. Примерно столько будет у меня через неделю, если всё пойдёт по плану. Смешная сумма для дочери рода Дэбрандэ. Смешная, но достаточная, чтобы начать менять свою жизнь к лучшему.

Снизу донёсся голос Мардин, она звала прислугу тем капризным, гнусавым тоном, от которого у горничных дёргался глаз.

Я убрала улыбку, расправила складки на платье и выпрямила спину. В зеркале напротив отражалась бледная, тихая девушка с опущенными плечами и кроткими глазами.

Прекрасно. Именно так и должно быть.

Потом я вспомнила про Астру.

Мамин подарок на моё десятилетие — серая в яблоках кобыла с привычкой искать в карманах сухари. Последний подарок.

В прошлой жизни Астру зарезали накануне совершеннолетия Мардин. Сестре взбрело в голову покататься на ней, она сунулась в денник с хлыстом, и кобыла закономерно цапнула её за руку. Рана была пустяковой, но Мардин визжала так, будто ей откусили руку по локоть. К вечеру Виллария отдала приказ. Я рыдала двое суток, пока отец не велел мне «заткнуться и вести себя достойно».

А сейчас Астра жива. И от этой мысли у меня снова перехватило дыхание.

Я быстро сменила платье на старую юбку для верховой езды и льняную блузу, волосы стянула в тугой узел. В коридоре было пусто — Азура ещё не вернулась. Выскользнув через боковую дверь, я привычным маршрутом побежала через яблоневый сад.

Конюшня встретила меня густым, лучшим на свете запахом сена и лошадиного пота. Старый конюх Бертам, дремавший у входа на перевёрнутом ведре, вскинулся:

— Леди Элея?

— Я хочу проехаться на Астре. Сама оседлаю, отдыхай. Если спросят — скажи, что поехала вдоль ручья.

Спорить с хозяйской дочерью он не стал и с облегчением осел обратно.

Астра стояла в крайнем деннике. Увидев меня, она подняла голову и потянулась тёплым бархатным носом к моей ладони. Я уткнулась лбом в её шею, вдыхая сладковатый запах шерсти, и закрыла глаза. Под щекой ровно билась жилка.

— Ты жива, моя хорошая. Жива.

Она фыркнула мне в волосы. Я тихо, хрипло рассмеялась.

Руки сами накинули уздечку и затянули подпругу, хотя я не седлала лошадь уже долгие годы.

За воротами я пустила её рысью, а скрывшись за холмом, перешла на галоп. Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы. Мир сузился до стука копыт и мерного дыхания подо мной. Впервые за две жизни мне стало просто физически хорошо. Хотелось орать в пустое небо от пьянящего чувства свободы.

Ручей, разделявший наши земли и угодья виконта Морвана, показался через четверть часа. Мутный от весенних дождей, он бурлил в ложбине, где на нашем берегу до сих пор торчали остатки детского шалаша. Три кривые жерди, привязанные к старой иве. Наша с Кассией «суверенная территория».

Кассия Морван. Моя бывшая лучшая подруга. Человек, которого я вычеркнула из своей жизни из-за чужих интриг и собственной трусости. В груди заворочался тяжелый стыд. В детстве Виллария заставляла меня писать пустые, холодные ответы на её полные участия письма. Наша дружба умерла тихо, нас просто развело в стороны.

Я натянула поводья, заставляя Астру перейти на шаг. Взгляд скользнул по прибрежной траве и зацепился за что-то необычное.

Прямо у кромки воды, среди привычного бурьяна, росли цветы, которых я раньше здесь никогда не видела. Плотные, мясистые стебли, усыпанные мелкими, мертвенно-бледными соцветиями, похожими на крошечные колокольчики. Странно. Я знала этот ручей вдоль и поперёк, и эти бледные пятна определенно были новинкой. Хотя, когда я была здесь в последний раз? Лет в пятнадцать?

Я подняла глаза и посмотрела на ту сторону, земли Морванов. Там, на залитом солнцем лугу, этих цветов было гораздо больше — они тянулись сплошной, едва заметной сероватой полосой вдоль берега.

Любопытство пересилило. Я соскочила с седла, бросив поводья на траву, и подошла к воде. Сорвала одно соцветие. Растение оказалось удивительно сочным, стебель легко переломился, брызнув прозрачным соком. Я поднесла цветок к лицу.

Аромат оказался удивительно нежным и тонким. Едва уловимый, обволакивающий, по-настоящему женственный, с легкой, свежей ноткой прохлады и чистой весенней сладости. Он совершенно не был похож на тяжелые, душные запахи столичных оранжерей. В ботанике я не разбиралась, поэтому имя этого крошечного пришельца осталось для меня загадкой.

Просто отметив про себя его необычное, завораживающее благоухание, я поддалась глупому порыву из прошлой, мирной жизни и заложила бледный колокольчик за ухо. Тонкий аромат тут же окутал меня невидимой вуалью.

Вернувшись к Астре, я погладила её по мокрой от пота шее.

— Домой, девочка. У нас ещё много дел.

Я села в седло и развернула кобылу.

Обратный путь занял меньше времени. Ветер стих, и теперь тонкий, сладковатый аромат цветка сопровождал меня всю дорогу, странным образом успокаивая расшатанные нервы.

Поместье Дэбрандэ выросло на горизонте серым каменным пятном. Раньше оно казалось мне тюрьмой, а теперь полем боя.

Бертам ждал во дворе, переминаясь с ноги на ногу. Он принял у меня поводья, бросив удивленный взгляд на растрепанные волосы и бледный колокольчик за ухом.

— Отличная поездка, леди Элея? — пробормотал он.

— Бертам, послушай меня внимательно, — я стянула перчатки и посмотрела старому конюху прямо в глаза, понизив голос. — Астра сегодня нервная. Кажется, съела что-то не то на выпасе.

Конюх нахмурился, потянувшись к морде лошади:

— Захворала? Да вроде не мылится, ноздри чистые...

— Я сказала, она не в себе, — с нажимом повторила я, чеканя каждое слово. — Встает на дыбы и кусается. Если кто-то, кто угодно — особенно леди Мардин — решит подойти к её деннику, ты скажешь, что лошадь опасна. Что она может покалечить. Понял меня? Если с головы моей сестры упадет хоть волос по вине моей кобылы, отец спустит с тебя шкуру, а леди Виллария убьет Астру.

Бертам сглотнул и торопливо закивал. Угроза гнева Глэя работала на прислугу безотказно, а страх за подопечную только усиливал эффект.

— Не пущу, леди Элея. Скажу, что кобыла сдурела, близко не подпущу.

— Вот и славно.

Я развернулась и пошла к дому. Идеально. Прямо запретить сестре трогать мои вещи я пока не могла, но теперь Бертам сам ляжет костьми у дверей конюшни, спасая свою шею и защищая мою кобылу.

В холле было прохладно и тихо. Я почти добралась до лестницы, когда из малой гостиной выплыла Мардин.

Она уже успела переодеться в домашнее платье небесно-голубого цвета, которое невероятно шло к её рыжим волосам. В руках она крутила шелковую ленту.

— Лея? — Мардин брезгливо сморщила нос, оглядывая мои заляпанные грязью сапоги и растрепанную прическу. — Ты пахнешь конюшней. И что это за бледный сорняк у тебя в волосах?

Я заставила свои плечи привычно поникнуть и виновато опустила глаза.

— Прости, Мардин. Я ездила к ручью. Просто захотелось подышать воздухом.

Она фыркнула, подходя ближе.

— Могла бы подышать им в саду. Знаешь, я как раз думала тоже проехаться. Моя лошадь захромала, так что я возьму твою серую.

Я судорожно вздохнула, изображая неподдельный испуг.

— Ох, Мардин, лучше не стоит! — я округлила глаза и подалась вперед. — Астра сегодня совершенно неуправляемая. Она чуть не сбросила меня у ручья, а потом пыталась укусить конюха. Бертам говорит, у нее весеннее бешенство. Я так испугалась! Представь, если она взбрыкнет и ты упадешь? Твое прекрасное лицо... а ведь до твоего совершеннолетия всего ничего.

Она инстинктивно поднесла руку к щеке, её глаза сузились. Для Мардин её внешность была религией. Рисковать лицом ради мимолетного каприза, когда на кону стояли балы и внимание кавалеров, она бы ни за что не стала.

— Бесполезная тварь, — зло выплюнула сестра, теряя к затее всякий интерес. — Скажи отцу, пусть продаст эту клячу мясникам. Только сено переводит.

— Обязательно скажу, — кротко согласилась я, пряча за опущенными ресницами холодную усмешку. — Пойду переоденусь.

Я обогнула её и стала подниматься по ступеням, физически ощущая, как тонкий аромат цветка перебивает тяжелый запах мачехиных духов, шлейфом тянущийся за сестрой.

Оставшееся до обеда время я посвятила своему гардеробу. Заперла дверь, осторожно положила бледный цветок между страниц толстой книги на столе и открыла шкаф.

Я вытаскивала платья одно за другим и безжалостно бросала их на кровать. Рюши, многослойные оборки, нелепые банты, кричащие, режущие глаз цвета. Гардероб послушной идиотки. Я перебирала эти дорогие тряпки, которые Мардин так заботливо помогала мне выбирать, и кривилась. Из всего этого вороха я отложила в сторону лишь несколько самых простых, темных и закрытых нарядов. Остальное можно было смело пускать на половые тряпки. Мне нужна будет новая одежда. Удобная. Практичная. Такая, в которой можно ездить верхом и ходить по грязным улицам, не привлекая внимания.

Когда снизу раздался звон колокольчика, созывающего к обеду, я переоделась в строгое темно-серое платье и вышла из комнаты.

Но до столовой я так и не дошла. Снизу донеслись крики и грохот опрокинутой медной подставки для зонтов.

В парадном холле двое наших самых крепких лакеев пытались выкрутить руки высокому, страшно худому мужчине в грязной, рваной одежде. От него разило дешевым кислым пойлом так, что запах поднимался на второй этаж, но сопротивлялся он с неистовой силой.

— Пустите! Руки убери, щенок! — хрипел мужчина, отчаянно упираясь сбитыми сапогами в мраморный пол. — Зови хозяина! Пусть спустится и посмотрит мне в глаза!

— Пошел вон, пьянь, — пыхтел один из лакеев, толкая его к выходу. — Барон велел гнать тебя в шею, если еще раз появишься.

— Барон?! Ваш барон — вор и лжец! — мужчина дернулся так резко, что едва не сбил лакея с ног. В его сорванном голосе звенело чистое, ничем не замутненное отчаяние. — Глэй! Ты слышишь меня, ублюдок?! Ты пятнадцать лет моей безупречной службы в грязь втоптал! Ты свои растраты на меня повесил! Моя жена… из-за тебя она на улице! Будь ты проклят, Глэй! Ты подавишься этим золотом! Дай мне только…

Тяжелый кулак второго лакея ударил его под дых, обрывая фразу. Мужчина согнулся пополам, захлебываясь кашлем.

Я остановилась на лестнице, скрытая полутенью колонны. Неподалеку у стены жались друг к другу две горничные, с любопытством и страхом наблюдая за сценой.

— Опять господин Риган явился, — ахнула одна из них, прикрывая рот ладонью. — Совсем умом тронулся от пьянства.

— Тише ты! — шикнула на нее вторая. — Услышат. И всё равно не верю я, что он у хозяина деньги крал. Он же честнейший человек был, каждую медную монету в дом нес. Если бы и правда проворовался, давно бы сбежал из столицы с деньгами. Разве стал бы он сюда заявляться в таких лохмотьях, рискуя каторгой?

Риган.

Я всмотрелась в лицо пьяницы, искаженное гневом и болью. Из-под слоя уличной грязи, глубоких морщин и спутанной седой бороды проступили знакомые черты. В глубоком детстве господин Риган казался мне самым добрым человеком в этом доме, не считая мамы. Он всегда приносил мне мятные леденцы, когда приходил с отчетами к отцу, и у него были такие же лучистые, теплые морщинки в уголках глаз, как у моего деда Диваля.

Лакеям наконец удалось подхватить обмякшего Ригана под руки и вышвырнуть его на крыльцо. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отрезая его глухие стоны. В холле повисла тишина. Горничные тут же прыснули в разные стороны, делая вид, что усердно протирают пыль с перил.

Я смотрела на закрытую дверь, и внутреннего отторжения или брезгливости к пьянице не было. Только холодное, кристально ясное понимание.

Передо мной стоял не вор. Передо мной стоял человек, которого мой отец сначала использовал, чтобы наладить свои дела, а потом выкинул на улицу, повесив на него свои собственные финансовые махинации. Риган досконально знал все грязные секреты моего отца и теперь ненавидел Глэя всем сердцем. Талантливый финансист, оказавшийся на самом дне.

Я сделала в голове аккуратную мысленную пометку. Как там говорят? Враг моего врага — мой друг. А несправедливо обвиненный, отчаявшийся и доведенный до края враг моего врага — это идеальное оружие.

Обед прошел в душной атмосфере.

Глэй сидел во главе стола, хмуро и с остервенением разрезая стейк, словно это был его личный враг. Виллария, как всегда безупречная, элегантно промокала губы салфеткой, попутно делая тихие, но жалящие замечания Роэлзу.

— Выпрями спину, Роэлз. Наследник рода Дэбрандэ не должен горбиться над тарелкой, как сын простолюдина, — холодным тоном отчитывала она восьмилетнего мальчика, который тут же испуганно вытянулся в струнку, едва не подавившись.

К Мардин отношение было совершенно иным. Мачеха пододвинула к ней вазочку с лучшими засахаренными фруктами, ласково воркуя о том, как этот цвет гармонирует с ее глазами. Глэй, услышав это, отвлекся от мяса и тоже одобрительно хмыкнул, бросив на падчерицу взгляд, полный собственнической гордости. Я же для них была просто пустым местом.

Идеальный момент, чтобы бросить камень в это тихое болото и разбрызгать грязь вокруг.

Я дождалась, когда Глэй поднесет к губам стакан с водой, и, напустив на себя самое невинное и задумчивое выражение лица, тихо произнесла:

— Отец, а почему господин Риган так ужасно выглядит?

Глэй поперхнулся. Вода плеснула через край стакана. Он закашлялся, багровея на глазах. Виллария замерла, её светлые глаза опасно сузились.

— Что ты сказала? — прохрипел Глэй, вытирая подбородок. — Где ты видела эту мразь?

— В холле, перед обедом, — я невинно похлопала ресницами, старательно изображая глупую сентиментальность. — Его прогоняли лакеи. Он так кричал... Мне даже стало его жаль. Помню, в детстве он был таким опрятным, всегда приносил мне мятные леденцы, когда вы работали в кабинете. Разве он не уехал в столицу к родственникам?

Лицо отца пошло уродливыми красными пятнами, что и за завтраком. Он швырнул салфетку на стол с такой силой, что зазвенели приборы.

— Жаль?! Тебе жаль этого вора?! — взревел он, брызгая слюной. Роэлз вжал голову в плечи. — Этот человек обокрал нашу семью, Элея! Он подделывал счета и клал мое золото себе в карман! Если ты еще раз, хотя бы словом, упомянешь в этом доме имя этого пьяного ублюдка, я запру тебя в комнате на неделю! Ты меня поняла?!

— Д-да, отец. Простите, — я сутулилась, пряча лицо и позволяя голосу жалко дрогнуть. — Я просто не знала...

— Твоя наивность переходит всякие границы, Элея, — процедила Виллария, сверля меня взглядом. — Поменьше слушай, что кричат пьяницы на пороге, и побольше думай о своих манерах.

Мардин презрительно фыркнула, отправляя в рот засахаренную вишню.

А я смотрела в свою тарелку и едва сдерживала улыбку. Реакция Глэя была слишком бурной. Искренне обворованный человек злится иначе. Глэй же кричал от страха и уязвленного самолюбия — страха, что его махинации всплывут наружу.

Обед был безнадежно испорчен, аппетит отца улетучился, и он, рявкнув на слуг, умчался в свой кабинет. Я была полностью удовлетворена.

Сразу после этого тягостного застолья я перехватила Роэлза в коридоре.

— Ну что, сбежим? — шепнула я ему на ухо.

В глазах братишки тут же вспыхнул радостный, озорной огонек.

Мы выскользнули через заднюю дверь и побежали в яблоневый сад, подальше от тяжелых взглядов и строгих правил. Ветер к полудню усилился, и это было нам на руку. В руках Роэлз сжимал свою главную драгоценность — большого бумажного змея с длинным хвостом из разноцветных лоскутков, которого мы клеили вместе еще прошлой осенью.

— Лея, держи катушку! Сильнее! — звонко смеялся брат, путаясь в высокой траве. Его рыжие волосы разметались, щеки горели румянцем. Сейчас он выглядела как счастливый мальчишка, каким и должен быть любой ребенок.

В сердце кольнуло, когда я вспомнила, как прижимала своего искалеченного ядами кроху. Стряхнула эти воспоминания и отогнала прочь. Я все исправлю. Все. И мой сын будет самым счастливым ребенком на свете.

Я отбежала на несколько шагов, отпуская нить, и змей, подхваченный порывом ветра, рванул в небо.

— Выше, Роэлз! Смотри, он сейчас до облаков достанет! — крикнула я, чувствуя, как искренняя, теплая улыбка сама собой растягивает губы.

— Я держу! Я сильный! — пыхтел Роэлз, вцепившись в дергающуюся катушку обеими руками. Он запрокинул голову, зачарованно глядя на трепещущий в небе ромб.

Мы бегали по саду, пока не выбились из сил. Роэлз, хохоча, споткнулся и повалился в траву. Я упала рядом с ним, тяжело дыша. Небо над нами было пронзительно синим, по нему плыли ленивые белые облака.

Брат перекатился на бок и прижался ко мне, уткнувшись носом в мое плечо. Я обняла его, перебирая пальцами жесткие рыжие вихры.

— Лея... — тихо протянул он, шмыгнув носом.

— М-м?

— А почему отец так кричал за обедом? Этот Риган правда плохой?

Я вздохнула, прижимая его к себе чуть крепче.

— Знаешь, Роэлз... Взрослые часто кричат потому, что сами боятся.

Он поднял голову и серьезно посмотрел на меня своими большими глазами.

— Я не хочу быть таким взрослым. И матушка сегодня опять ругалась... Говорит, я должен быть каменным, чтобы все меня слушались. А я не хочу быть каменным.

От его слов у меня заныло сердце. Виллария методично убивала в нем всё живое, лепя из родного сына бездушного управленца, который будет ее гарантом стабильного будущего.

— И не будь, — твердо сказала я, целуя его в макушку. — Будь живым. Смейся, когда смешно, и плачь, если больно. А если кто-то захочет сделать тебя каменным, прячься за меня. Договорились?

Роэлз просиял. Его детская непосредственность тут же взяла верх над грустными мыслями. Он поерзал, устраиваясь поудобнее, и вдруг забавно сморщил веснушчатый нос, принюхиваясь к моим волосам.

— Ого. А от тебя сегодня не пахнет, как обычно!

— Да? И чем же от меня пахнет? — усмехнулась я.

— Обычно от тебя пахнет... ну, грустью, — по-детски прямолинейно выдал он, даже не понимая, насколько точно описал мою прошлую жизнь. — И старыми книгами. А сейчас ты пахнешь как... как что-то очень-очень сладкое. И взгляд у тебя сегодня другой. Боевой!

Он рассмеялся и снова обнял меня, не требуя объяснений. Ему просто было хорошо рядом со мной.

Я смотрела в синее небо над яблонями, слушая мерное дыхание брата. Мой маленький Роэлз. В той жизни они использовали мою любовь к тебе, чтобы сковать меня по рукам и ногам. В этой жизни моя любовь к тебе станет броней, которую они не смогут пробить. Я сохраню твой смех, чего бы мне это ни стоило. Не позволю больше так горько плакать из-за меня.