Глава 6

Мир вокруг меня замер. Звуки улицы отодвинулись, будто кто-то накрыл их толстым одеялом. Я стояла на ступенях, сжимая латунную ручку двери, и смотрела на человека, которого убила собственными руками.

Перед глазами вспыхнуло: его тело на каменном полу дворцовой залы. Тёмная лужа, расползающаяся от его груди. Удивление в его глазах, мучительное, ничем незамутнённое удивление, потому что он до последнего верил, что я пришла за помощью, а я всадила ему кинжал в сердце. И его голос: «Уходи, Лея…»

Сердце споткнулось и встало. Секунда, может, две. Потом ударило снова, больно, гулко, загоняя кровь в виски с такой силой, что зашумело в ушах.

Дэйрон Драгмор смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось совершенно неподвижным, ни тени эмоции, ни проблеска узнавания. Тёмные глаза зафиксировали моё лицо, как нечто совершенно обычное.

Конечно, он меня не узнал. Мы виделись в последний раз, когда мне было десять, а ему, наверное, тринадцать. В доме моего деда Диваля, куда Дэйрон приезжал на военные занятия. С тех пор прошло столько лет. Я изменилась.

Я заставила свои онемевшие ноги двигаться. Чуть отступила, опустила глаза и присела в глубоком, безукоризненном реверансе, как полагалось перед братом императора, пусть даже рождённым вне брака.

— Лорд Драгмор, — произнесла я, и собственный голос показался мне чужим, пришедшим откуда-то издалека.

Он чуть склонил голову, ровно настолько, насколько требовал этикет по отношению к дочери провинциального барона.

— Леди…?

— Элея Дэбрандэ. Внучка Диваля Клэйборна.

Тень чего-то мелькнула в его глазах. Узнавание? Интерес? Или мне просто мерещилось от бешено колотящегося сердца. Он обвёл взглядом вывеску конторы за моей спиной, потом снова посмотрел на меня.

— У юриста Тальвера? — в его голосе прозвучала ровная, ничем особо не окрашенная вопросительная нота.

— У меня возникли некоторые вопросы по наследственным делам, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Требуется консультация.

Дэйрон чуть сощурился. Я видела, как за этим неподвижным лицом работает быстрый, цепкий ум, просчитывающий, что может понадобиться восемнадцатилетней аристократке у наследственного юриста на улице Медников. Но он ничего по этому поводу не произнёс, и я была ему за это благодарна так, как только можно быть благодарной человеку, которого ты довольно скоро зарежешь заклятым на смерть дракона кинжалом.

Кстати, об этом. Я говорила, что дракона нельзя убить?..

— Рад был видеть вас, леди Дэбрандэ, — сказал он, коротко кивнув. — Передавайте привет вашему деду.

Он сошёл по ступеням, и я проводила его взглядом, прижавшись спиной к дверному косяку. Его походка была ровной, пружинистой, с той скупой, экономной грацией, которую дают годы военной подготовки. У ограды стоял вороной конь, и Дэйрон поднялся в седло одним слитным движением, без стремени, легко, будто весил вдвое меньше. Тронул повод и через секунду скрылся за поворотом.

Я стояла у двери и пыталась вспомнить, как дышать.

Дэйрон. Живой.

Ладони были мокрыми. Я вытерла их о юбку, глубоко вдохнула и толкнула дверь конторы.

Внутри оказалось тихо, прохладно и пахло чернилами, старой бумагой и чуть-чуть полиролью для мебели. Небольшая приёмная с двумя стульями, конторка секретаря, за которой сидел молодой человек в очках, и дверь в кабинет, обитая потёртой кожей.

— Леди Элея Дэбрандэ, — сказала я секретарю. — К господину Тальверу. По рекомендации семьи Морван.

Фамилия Морван сработала, как ключ от всех дверей. Молодой человек мгновенно поднялся, кивнул и скрылся за кожаной дверью. Через минуту он вернулся и жестом пригласил меня войти.

Кабинет Тальвера оказался маленьким, но обжитым. Книжные полки от пола до потолка, массивный дубовый стол, заваленный бумагами, и сам Тальвер, мужчина лет пятидесяти, сухощавый, с аккуратной седой бородкой и внимательными серыми глазами за стёклами круглых очков. Он поднялся мне навстречу, пожал руку с неожиданной крепкой хваткой и жестом указал на кресло напротив стола.

— Леди Дэбрандэ. Рад. Кассия Морван предупредила меня о вашем визите. Чем могу быть полезен?

Предупредила? Когда успела?

Я села, сложила руки на коленях и посмотрела ему прямо в глаза.

— Господин Тальвер, прежде всего я хочу, чтобы вы понимали: вопрос деликатный. Я обращаюсь к вам как частное лицо, и всё, что будет сказано в этом кабинете, должно остаться строго между нами. Если это условие для вас неприемлемо, я встану и уйду прямо сейчас.

Тальвер чуть приподнял брови, но кивнул без колебания.

— Конфиденциальность, леди Дэбрандэ, это фундамент моей практики. Всё, что вы скажете, останется в этих стенах. Слушаю вас.

Я набрала воздуха и начала. Рассказала кратко, по существу, как учила себя все эти дни: моя мать, Элвери Клэйборн, скончалась, когда мне было десять. Она оставила мне в качестве приданого несколько крупных аптечных лавок в столице и элитный парфюмерный салон. Управление перешло к моему отцу, барону Глэю Дэбрандэ, в качестве опекуна. Мне исполнилось восемнадцать три месяца назад. Отец до сих пор отказывается передать мне документы на собственность. Когда я поднимаю этот вопрос, он либо кричит, либо заявляет, что я слишком глупа для управления делами.

Тальвер слушал молча, изредка делая пометки в блокноте аккуратным, мелким почерком. Когда я закончила, он снял очки, протёр их платком и водрузил обратно на нос.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он спокойно, — с юридической точки зрения ваша ситуация значительно проще, чем вам, вероятно, кажется.

— Слушаю.

— Согласно имперскому уложению о наследовании, права опекуна на управление имуществом несовершеннолетнего наследника прекращаются автоматически с момента достижения оным совершеннолетия. Ваш отец, как бы это выразить помягче… занимает стул, из-под которого давно вынули ножки. Юридически он уже три месяца управляет вашей собственностью без единого на то основания.

Я ждала продолжения.

— Первый путь, самый прямой: мы подаём заявление в канцелярию опекунского надзора. Это имперский орган, который следит за соблюдением прав наследников. Они проведут проверку, установят, что ваш отец удерживает имущество незаконно, и вынесут предписание о передаче документов. При необходимости привлекут к расследованию фискального инспектора.

— Это означает публичное разбирательство? — спросила я.

— Формально нет, дела канцелярии рассматриваются в закрытом порядке. Но на практике любое обращение в имперский орган порождает бумагу, бумага порождает чиновников, а чиновники порождают разговоры. Ваш отец узнает задолго до вынесения решения, и к этому моменту вся округа тоже будет в курсе.

Именно этого я хотела избежать. Шум привлечёт внимание Вилларии, а та, почуяв угрозу, способна на… многое. Мне нужно было действовать тихо.

— Есть второй путь?

Тальвер позволил себе едва заметную улыбку, улыбку человека, которому задали правильный вопрос.

— Есть. Значительно тише и, как правило, быстрее. Мы составляем письмо-претензию. В нём излагаются факты: перечень имущества, правовые основания вашего владения, ссылки на статьи уложения и чётко сформулированное требование передать документы в установленный срок. Я заверяю письмо своей печатью и подписью, как поверенный, что придаёт ему официальный вес. Вы получаете оригинал и копию. Оригинал вручаете отцу. Копия остаётся у меня.

— А если он откажется?

— Тогда копия уходит в канцелярию опекунского надзора, и мы возвращаемся к первому пути, но уже с документальным подтверждением того, что вы предпринимали попытку решить дело мирно. Это существенно ускоряет процедуру и, — он чуть понизил голос, — существенно ухудшает положение вашего отца.

Я помолчала, переваривая. Схема была элегантной. Письмо само по себе ни к чему не принуждало. Но для человека вроде Глэя, который больше всего на свете боялся потерять контроль и репутацию, оно значило: либо ты отдаёшь мне мои лавки тихо и мирно, либо о твоих махинациях узнает вся столица.

— Составим письмо, — сказала я.

Работа заняла около часа. Тальвер оказался именно тем, кем его описала Кассия: дотошным, въедливым и абсолютно спокойным. Он задавал вопросы, уточнял детали, записывал, перечитывал, правил. Текст письма получился сухим, точным и безжалостным в своей канцелярской вежливости. Каждая строчка была вежливой, каждая ссылка на закон звучала как удар кувалды, обёрнутой в бархат.

Когда он протянул мне готовый документ, заверенный печатью и подписью, я перечитала его дважды. Потом аккуратно сложила оригинал, убрала в поясную сумку и встала.

— Сколько я вам должна?

— Два золотых империала за консультацию и составление документа. Если дело дойдёт до канцелярии, обсудим гонорар отдельно.

Два империала. Я отсчитала монеты и положила на стол. Тальвер убрал их в ящик с профессиональным безразличием человека, для которого деньги были средством, а ремесло было целью.

— Леди Дэбрандэ, — сказал он, когда я уже стояла у двери. — Один совет. Когда будете вручать письмо отцу, сделайте это наедине. Без свидетелей. Мужчины вроде барона Дэбрандэ… они легче принимают неизбежное, когда никто за ними не наблюдает.

— Благодарю, господин Тальвер. Я учту.

Он кивнул, и я вышла из кабинета, чувствуя, как тяжесть сложенного письма в поясной сумке перевешивает все тридцать с лишним монет, которые лежали там ещё вчера.

На улице Медников пахло свежим хлебом из пекарни на углу и нагретым камнем. Полуденное солнце било в мостовую, и прохожие жались к теневой стороне. Экипаж ждал у ограды, Бергам дремал на козлах, надвинув шляпу на глаза.

Я уже взялась за дверцу экипажа, когда мой взгляд зацепился за фигуру на другой стороне улицы.

Высокий, болезненно худой мужчина сидел на каменной скамье у стены антикварной лавки. Грязная, заношенная одежда, спутанная седая борода, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Он сидел, уставившись перед собой, и от его сгорбленной позы веяло такой глухой, застарелой усталостью, что прохожие инстинктивно обходили его стороной.

Риган.

Я отпустила дверцу экипажа.

— Бергам, подожди, — бросила я кучеру и, перейдя улицу, остановилась перед скамьёй.

Он поднял голову. Глаза, мутные, воспалённые, с красноватыми прожилками, сфокусировались на мне с усилием. Узнавания в них не было.

— Господин Риган? — спросила я тихо.

Он моргнул. Вгляделся в моё лицо, и что-то в его взгляде медленно сдвинулось, как замёрзший механизм, который наконец провернулся.

— Вы… — он облизнул потрескавшиеся губы. — Вы ведь… маленькая Элея? Дочка барона?

— Она самая. Вы позволите мне угостить вас обедом? Я хотела бы с вами поговорить.

Он смотрел на меня снизу вверх, и на его лице боролись настороженность, гордость и голод. Голод победил. Он тяжело поднялся, пошатнувшись, и кивнул.

Трактир нашёлся через два дома, маленький, тихий, с низким потолком и чистыми столами. Я выбрала угловой, подальше от окна. Заказала мясную похлёбку, хлеб, варёные яйца и кувшин сбитня. Когда перед Риганом поставили тарелку, он несколько секунд просто смотрел на неё, а потом начал есть с торопливостью человека, который давно перестал считать, сколько дней прошло с последнего нормального обеда.

Я ждала. Пила сбитень и ждала.

Когда он доел, утёр бороду тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, в его глазах появилось что-то вроде осмысленности.

— Благодарю, леди Элея, — голос у него был хриплым, севшим, но под слоем хрипоты угадывался прежний тембр. Ровный, грамотный. Голос образованного человека. — Зачем вы здесь?

— Я видела, как вас выбросили из нашего поместья. Хочу услышать вашу версию того, что произошло.

Он резко выпрямился. Настороженность вернулась, обострив черты лица.

— Мою версию? — в его голосе зазвенела горечь. — Зачем она вам? Ваш отец давно всё решил. Риган, вор и пьяница. Дело закрыто.

— Господин Риган, — я наклонилась к нему через стол и понизила голос, — если бы я верила моему отцу, я бы сейчас сидела дома и вышивала салфетки. Но я здесь. И прошу вас рассказать мне правду.

Он смотрел на меня долго. Его пальцы, длинные и костлявые, нервно постукивали по столу.

— Я работал на вашего отца почти двадцать лет, — заговорил он наконец, медленно, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Начинал ещё при вашей матери, упокой создатель её душу. Вёл все финансы поместья. Все до единого. Расходы, доходы, торговые договоры, налоговые отчёты.

Он замолчал и потёр переносицу.

— Но я занимался также и её лавками, леди Элея. Аптечные лавки вашей матери, парфюмерный салон. После её смерти барон взял управление на себя, но бухгалтерию по-прежнему вёл я. И я видел, куда уходят деньги.

— Куда? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В карман вашего отца. Сначала понемногу. Списания на ремонт, которого и в помине не было. Завышенные закупочные цены у поставщиков, с которыми барон имел личные договорённости. Потом масштабнее. Целые партии товара, которые по документам уходили в убыток, а на деле перепродавались через подставных торговцев. Я пытался указать ему на это. Дважды. После второго раза он вызвал меня в кабинет, посмотрел мне в глаза и сказал, что если я произнесу хоть слово, он обвинит меня в хищении. Его слово против моего. Барон против бывшего бухгалтера. Как думаете, кому поверят?

Его руки сжались в кулаки на столе. Костяшки побелели.

— А потом он всё равно это сделал. Через полгода вызвал констебля, предъявил подделанные документы с моей подписью и обвинил меня в систематическом хищении. Меня вышвырнули на улицу в тот же день. Жену уволили из поместья следом. Ни одна контора в округе не возьмёт на работу человека с такой репутацией. Мы живём в каморке у старой мельницы, жена торгует травами на рынке, а я… — он осёкся и отвёл взгляд.

— А вы ходите к нашему поместью в надежде, что отец вас выслушает.

— Глупо, да? — он криво усмехнулся. — Я сам это понимаю. Но у меня… у меня больше ничего нет. Ни доказательств, ни денег на юриста, ни имени, которое хоть чего-то стоило бы в суде.

Я молчала, давая ему отговорить, отдышаться. Потом сказала:

— Господин Риган, через некоторое время лавки и салон моей матери перейдут ко мне. По закону. Это вопрос ближайших дней.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнуло что-то яркое и острое.

— Когда это произойдёт, мне понадобится грамотный управляющий. Человек, который знает эти лавки изнутри. Который вёл их бухгалтерию и понимает, как они работают. Такого человека на стороне я буду искать месяцами. А вы сидите передо мной.

Риган смотрел на меня, и я видела, как по его лицу, потрёпанному, постаревшему, с запавшими щеками и красными глазами, проходит борьба. Надежда и страх, что это окажется очередной жестокой шуткой.

— Леди Элея… — начал он хрипло.

— Я ничего вам пока не обещаю, — мягко перебила я. — Обещания стоят дёшево. Я предлагаю вам работу, как только буду в состоянии её предложить официально. До тех пор я прошу вас об одном: приведите себя в порядок. Перестаньте ходить к поместью, это вам только вредит.

Он сглотнул. Его адамово яблоко дёрнулось, и он быстро отвёл глаза, но я успела заметить, как блеснула влага.

— Мне нужен ваш адрес, — сказала я. — Чтобы прислать за вами, когда придёт время.

— Каморка при старой мельнице, — глухо произнёс он. — На южной окраине, за рыночной площадью. Мельника зовут Гарст, любой покажет.

— Старая мельница, мельник Гарст, — повторила я, запоминая. — Хорошо.

Я положила на стол монету, больше, чем стоил обед, и поднялась.

— Господин Риган. Последнее. Этот разговор состоялся только между нами. Если мой отец узнает, что мы виделись, это навредит нам обоим.

— Я понимаю, — он кивнул, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, отдалённо похожее на твёрдость. — Я умею держать язык за зубами, леди Элея. Двадцать лет в этом деле научили хотя бы этому.

Я кивнула и вышла из трактира.

На улице было жарко и шумно. Мостовая слепила глаза, прохожие толкались, где-то звонил колокол, отбивая полдень. Я дошла до экипажа, забралась внутрь и захлопнула дверцу.

— Домой, Бергам.

Экипаж тронулся. Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

В поясной сумке лежало заверенное письмо-претензия с печатью юриста Тальвера. В голове лежал адрес Ригана: старая мельница, южная окраина, мельник Гарст.

А перед глазами стояло лицо Дэйрона Драгмора. Живое, молодое, с тёмными пронзительными глазами.

Я разжала пальцы, которые, оказывается, всю дорогу до побеления сжимали край сиденья, и медленно выдохнула.

Экипаж качался на ухабах. За окном плыли поля. До дома оставалось четверть часа, и за это время мне нужно было придумать, как и когда вручить отцу документ, который лишит его контроля над моим наследством. Тальвер советовал наедине. Без свидетелей.

Я потрогала кончиками пальцев сложенное письмо через ткань сумки. Плотная бумага, чёткие строчки, сургучная печать. Маленький листок, весивший тяжелее всех монет, которые у меня когда-либо были.

Скоро, отец. Совсем скоро.