Глава 7

Глэй уехал засветло, ещё до завтрака. Бертам сказал, что барон велел запрячь верховую и умчался в сторону южных угодий, бросив прислуге что-то про арендаторов и долги. Когда он вернётся, никто сказать толком не мог.

Весь день я носила письмо Тальвера в поясной сумке, ощущая его через ткань, и ждала. Ждать оказалось мучительнее, чем я предполагала.

Зато Виллария бездействовать и ждать явно не собиралась.

Началось с мелочей. Утром, едва я спустилась к завтраку, Азура уже сидела на стуле у лестницы, будто случайно, сложив руки на коленях и провожая меня тяжёлым, немигающим взглядом. За завтраком Виллария трижды, между прочим, спросила, чем я собираюсь заняться сегодня. К полудню Азура дважды заходила в мою комнату без стука, один раз якобы забрать полотенца, второй раз принести свежую воду для умывания, хотя таз был полон.

Я выдержала оба визита с безмятежным лицом, но после второго заперла дверь на щеколду. Тайник под матрасом был цел. Деньги, серьги и записная книжка лежали на месте.

После обеда я оседлала Астру и выехала на обычную прогулку вдоль границы угодий. Воздух был тёплым, ветер гнал по полю золотистые волны, и я позволила себе на полчаса просто дышать, просто ехать, ни о чём не думая. Астра шла мерным шагом, изредка фыркая и мотая головой от слепней.

Когда я вернулась и поднялась к себе, дверь моей комнаты была распахнута настежь.

Внутри стояли три человека. Виллария, прямая и бледная, в дневном платье с высоким воротником. Азура, на коленях перед раскрытым сундуком, перебирая мои вещи толстыми пальцами. И ещё одна горничная, молоденькая, испуганная, которая зачем-то держала в руках мою ночную сорочку и, судя по всему, только что вывернула карманы зимнего пальто на кровать.

Содержимое шкафа было вывалено на постель. Ящики туалетного столика выдвинуты. Шкатулка матери стояла открытой. Мои книги лежали стопками на полу, некоторые раскрытые, будто кто-то встряхивал их за корешки в поисках спрятанных записок.

Я замерла в дверях. Посмотрела на Вилларию. Посмотрела на ворох своих вещей на кровати. Снова на Вилларию.

— Что здесь происходит? — спросила я, и мой голос прозвучал тише и ровнее, чем я ожидала от себя самой.

Виллария встретила мой взгляд без тени смущения. Она стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на меня с холодным спокойствием, которое означало, что она заранее подготовила объяснение и сейчас произнесёт его так, будто оказывает мне великую услугу.

— Элея, мне стало известно, что ты ведёшь тайную переписку, — произнесла она размеренно. — Ездишь куда-то без сопровождения. Возвращаешься растрёпанная. Я, как твоя мать, обязана убедиться, что ты не вовлечена в связь с каким-нибудь неблагородным юношей. Если ты скомпрометирована, это позор для всей семьи, и я имею полное право…

— Матушка, — перебила я, и от этого единственного слова Азура перестала копаться в сундуке, а горничная вжала голову в плечи. — Вы только что, в моём присутствии, обвинили меня в тайной связи. При двух свидетельницах. Без единого доказательства.

Виллария чуть приподняла подбородок.

— Я мать и имею право…

— Вы мачеха, — поправила я мягко, — и вы только что произнесли клевету, которую слышали ваша прислуга. Если кто-нибудь из них повторит эти слова за пределами этого дома, я буду вынуждена обратиться в палату сословной чести. Обвинение благородной девушки в распутстве без доказательств карается по статье восемнадцатой уложения о чести рода. Вы ведь знакомы с этой статьёй, Виллария?

Я понятия толком имела, существовала ли статья с таким номером. Но я произнесла это с такой спокойной уверенностью, что Виллария на мгновение растерялась. Её светлые глаза чуть расширились, а пальцы, скрещённые на груди, сжались крепче.

Потом она взяла себя в руки. Её лицо побелело от злости, и она шагнула ко мне, понизив голос до шёпота, который слышали только мы двое.

— Если ты попробуешь опозорить наш род, обратившись в суд, — каждое слово падало, как ледяная капля, — я найду на тебя управу страшнее любого суда. Ты меня понимаешь, Элея?

Я понимала. Лучше, чем она могла себе представить. В прошлой жизни именно эта угроза, туманная, всеобъемлющая, обещавшая что-то настолько страшное, что и называть было необязательно, держала меня в повиновении годами. Я боялась Вилларию так, как боятся темноты, не самого ощущения, а конкретной опасности.

Сейчас я смотрела в её светлые, бешеные глаза и чувствовала только усталость.

— Прикажите прислуге убрать мою комнату, — сказала я ровно. — И впредь я прошу вас воздержаться от подобных визитов.

Развернулась и ушла к Роэлзу. За спиной послышался резкий, приглушённый голос Вилларии, отчитывающей горничных, и торопливый шорох складываемых обратно вещей.

Уже в комнате брата, сидя на полу и помогая ему строить крепость из деревянных кубиков, я мысленно проверила: тайник под матрасом. Его могли найти, только если бы перевернули матрас. Азура ковырялась в сундуке, горничная трясла одежду. До матраса, судя по всему, они добраться просто физически ещё успели.

Повезло. Глупое, незаслуженное везение, на которое полагаться второй раз я не собиралась. Сегодня же вечером деньги и серьги переедут в другое место. Какое именно, я ещё придумаю.

На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, у парадного крыльца стояла незнакомая девушка.

Невысокая, русоволосая, с широким, открытым лицом и спокойными серыми глазами. Одета просто, но чисто: тёмная юбка, белая блуза, передник без единого пятна. В руках она держала небольшой узелок с вещами и запечатанное письмо. Увидев меня, она присела в аккуратном реверансе.

— Леди Элея Дэбрандэ? Меня зовут Лирра. Леди Кассия Морван прислала меня к вам. Вот рекомендательное письмо от госпожи Берниль.

Я взяла письмо, сломала печать. Короткий, деловой текст. Лирра Эйнс, двадцать лет. Служила горничной в доме госпожи Берниль, старшей сестры виконта Морвана, на протяжении четырёх лет. Честная, исполнительная, грамотная. Уволена по сокращению домашнего хозяйства в связи с замужеством дочери. Рекомендована без оговорок.

Я подняла глаза на Лирру. Она стояла спокойно, без заискивания и без страха, и ждала.

— Пойдём, — сказала я. — Поговорим у меня.

Мы поднялись ко мне в комнату. Я закрыла дверь, усадила Лирру на стул, а сама села на кровать напротив.

— Лирра, я буду с тобой откровенна. Мне нужна личная служанка, которая будет служить мне и только мне. В этом доме есть люди, которые будут пытаться тебя подкупить, запугать или переманить на свою сторону. Если ты согласишься работать у меня, я буду платить тебе хорошо и обращаться справедливо. Взамен я прошу одно: преданность.

Лирра слушала, чуть наклонив голову, и я видела, что она принимает мои слова всерьёз.

— Я понимаю, леди Элея, — ответила она ровно. — Госпожа Берниль предупредила меня, что в вашем доме… непростая обстановка. Я согласна на ваши условия.

— Тогда первое и самое важное. Любые напитки, которые предназначены для меня, ты готовишь лично. Сама. Чай, воду, отвары, что угодно. Из своих рук в мои. Еду мою ты получаешь только от кухарки и приносишь мне сама. Если кто-то, и я имею в виду кого угодно, от служанки до хозяйки дома, попросит тебя передать мне блюдо или питьё, от которого ты на секунду отвернулась, ты его выливаешь и готовишь заново. Ясно?

Лирра на секунду замерла. По её лицу прошла тень, быстрая, как облако по полю, и я поняла, что она сообразила. Девушка была далека от глупости. Она кивнула.

— Ясно, леди Элея. Я поняла вас.

— Хорошо, — я протянула ей руку. — Добро пожаловать.

Она пожала мою руку крепко, по-деловому, и в этом рукопожатии было больше честности, чем во всех словах, которые Виллария произносила за обеденным столом на протяжении шести лет.

Лирра ещё распаковывала свои вещи в каморке рядом с моей спальней, которую я отвоевала у кладовки, когда внизу хлопнула дверь.

Через десять минут в мою комнату без стука вошла Виллария. Увидела Лирру, которая вешала своё запасное платье на крючок у двери, и остановилась.

— Это что? — спросила мачеха, и каждая буква этого короткого вопроса была заточена до остроты.

— Это Лирра, моя новая личная служанка, — ответила я, продолжая сидеть на кровати с книгой на коленях.

— Твоя личная… — Виллария перевела взгляд с Лирры на меня, и в её глазах сверкнуло понимание. — Откуда у тебя деньги на найм прислуги, Элея?

Я подняла глаза от книги и улыбнулась. Мягко, спокойно, чуть загадочно. Просто улыбка, за которой мачеха могла прочитать всё, что хотела, и ничего конкретного.

— Это мои личные средства, матушка.

— Какие личные средства? У тебя карманных денег едва хватает на ленты!

Я продолжала улыбаться. Молча. И от этого молчания и этой улыбки Виллария побагровела так, как я прежде видела только у Глэя.

— Мардин сказала, что эту девушку прислала Кассия Морван, — процедила мачеха, понизив голос до опасного полушёпота. — Я запретила тебе общение с этой семьёй, Элея.

Так вот откуда ветер. Мардин. Служанка приехала на экипаже с гербом Морванов, и сестра, разумеется, засекла его в окно. Предсказуемость Мардин в какой-то момент перестала раздражать и начала забавлять. Она доносила на меня с энтузиазмом почтового голубя, который вообразил, что его за это покормят.

— Матушка, я наняла служанку на собственные деньги через рекомендацию знакомых, — ответила я, закрывая книгу. — Это моё право. Если вы считаете иначе, мы можем обсудить это с отцом, когда он вернётся.

Упоминание Глэя сработало. Виллария знала, что муж после сцены за ужином находился в том хмуром, неопределённом состоянии, когда он мог принять любую сторону, и она предпочитала не рисковать.

Она постояла ещё секунду, буравя Лирру взглядом, будто пыталась силой воли выжечь на ней клеймо, потом развернулась и вышла.

Лирра выждала несколько секунд и повернулась ко мне. На её широком лице читался один-единственный вопрос.

— Да, — сказала я. — Здесь всегда так. Привыкнешь.

— Привыкну, леди Элея, — ответила Лирра с такой будничной интонацией, будто речь шла о сквозняке из окна, а не о хозяйке дома, которая только что смотрела на неё с откровенной ненавистью.

Мне она определённо нравилась.

Глэй вернулся к ужину. Тяжело сошёл с лошади, отдал поводья конюху и прошёл в дом, бросив на ходу, чтобы ему принесли еду в кабинет. Выглядел он усталым и злым, и прислуга шарахалась от него, как от грозовой тучи.

Ужин прошёл без него, в непривычной тишине. Виллария ела молча, бросая на меня короткие, острые взгляды. Мардин, почуяв, что расстановка сил за столом снова сместилась, тоже притихла. Роэлз ковырял кашу ложкой и украдкой улыбался мне.

Я дождалась, пока все разойдутся. Виллария увела Мардин в малую гостиную, Роэлз ушёл к себе, и дом постепенно затих, только в кабинете Глэя горел свет и доносился приглушённый звон посуды.

Я постучала в дверь кабинета.

— Войди, — буркнул отец.

Отец сидел за массивным столом, перед ним стояла тарелка с остатками ужина и стакан воды. Он поднял на меня хмурый, недовольный взгляд.

— Чего тебе, Элея?

— Мне нужно с вами поговорить, отец. Наедине.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Его рыжие, поредевшие волосы были растрёпаны, на лбу блестела испарина.

— Виллария мне уже всё рассказала, — буркнул он. — Служанку наняла. Деньги непонятно откуда. С Морванами якшаешься, хотя тебе запретили. И вот ещё что, — он наклонился вперёд, — она говорит, ты угрожала ей судом. Это правда?

— Я сказала, что обвинения в распутстве без доказательств, произнесённые при свидетелях, подпадают под уложение о чести рода. Это факт, а не угроза.

Глэй поморщился.

— Откуда у тебя деньги на служанку?

— Я продала одно из старых украшений, — ответила я равнодушно. — Бабушкину брошь. Она всё равно лежала в шкафу без дела.

Отец побагровел.

— Ты продала фамильные…

— Мои, отец. Бабушка подарила их маме, мама оставила их мне. Это моя собственность.

Он открыл рот, закрыл. Я видела, как слова «фамильная ценность» и «твоя собственность» столкнулись в его голове и застряли, потому что оба утверждения были правдой, и второе перевешивало первое.

Я достала из поясной сумки сложенное письмо и положила его на стол перед ним.

— Прочитайте. Пожалуйста.

Глэй уставился на бумагу, потом на меня, потом снова на бумагу. Сломал печать с видимой неохотой, развернул лист и начал читать.

Я стояла и смотрела, как меняется его лицо. Краска, залившая шею и скулы, медленно отступала. Кожа бледнела, как бледнеет воск, когда из-под него убирают огонь. К середине письма его пальцы, сжимавшие край листа, слегка дрожали. К концу он побелел так, что веснушки на переносице проступили яркими, отчётливыми пятнами.

Он дочитал. Положил письмо на стол. Медленно поднял на меня глаза.

Его взгляд потемнел, как небо перед грозой. В нём бурлило столько всего, ярость, страх, обида, унижение, что я на секунду ощутила почти физический напор, будто стояла на ветру. Но крика я ждала напрасно. Глэй молчал. Долго, тяжело, перемалывая что-то внутри.

— Тальвер, — произнёс он наконец, и имя юриста прозвучало, как ругательство.

— Тальвер, — подтвердила я.

— Канцелярия опекунского надзора, — он ткнул пальцем в строчку письма. — Ты мне угрожаешь.

— Я уведомляю вас о своих правах. Согласно уложению о наследовании, вы утратили право на управление моим имуществом три месяца назад. Это факт, отец. Я ничего не выдумываю.

— Когда ты стала такой? — спросил он глухо, и в его голосе прозвучало что-то, чего я прежде от него слышала. Почти растерянность.

Я посмотрела на человека, который продал меня в политический брак, годами воровал моё наследство, и сейчас сидел передо мной побелевший от гнева. Мой отец. Я так долго ненавидела его, что ненависть стёрлась до тупой, ноющей усталости.

— Я такой была всегда, отец. Просто у любого терпения есть предел прочности. Моё лопнуло.

Глэй молчал. Его пальцы лежали на письме, тяжёлые, неподвижные.

— Вы можете передать мне документы добровольно, — продолжила я тем же ровным тоном. — Тихо, без огласки. Я знаю, что в бухгалтерии лавок есть… расхождения. Я готова принять документы как есть. Мне скандалы ни к чему, отец. Вам, полагаю, тоже.

В его взгляде мелькнуло понимание того, что я только что сказала. Я знаю, что ты воровал. И я даю тебе возможность выйти из этого с достоинством. Или с тем, что от него осталось.

— Мне нужно время, — выдавил он.

— Три дня, — ответила я. — Больше ждать мне сложно.

Я повернулась к двери.

— Элея, — окликнул он, и я остановилась, положив руку на ручку. — Если ты думаешь, что лавки принесут тебе свободу…

— Спокойной ночи, отец.

Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре перевела дыхание. Руки тряслись, и я сцепила пальцы в замок, пока добиралась до лестницы. Ноги были ватными.

Но я это сделала.

На следующее утро я велела Лирре готовиться к поездке. Мы ехали к Кассии, и впервые за всё это время рядом со мной в экипаже сидел человек, который был на моей стороне.

Лирра оказалась наблюдательной. Стоило нам отъехать от поместья, она заговорила, негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.

— Леди Элея, вы позволите мне кое-что сказать?

— Говори.

— Прислуга в вашем доме… они о вас много говорят. Я вчера ужинала на кухне с горничными.

Я повернулась к ней.

— И что они говорят?

— Жалеют вас, — просто ответила Лирра. — Мирта, та, что постарше, сказала, что вы единственная в семье, кто с ними здоровается по утрам. Кухарка Дорис вчера положила мне двойную порцию каши и шепнула: «Хорошо, что у нашей леди наконец появился свой человек. Давно пора. Семейка та ещё».

Я молчала.

— А Азура, — продолжила Лирра, — её боятся все. Мирта говорит, что Азура каждый вечер докладывает леди Вилларии обо всём, что происходит в доме. Кто с кем разговаривал, кто куда ходил, кто что ел. Горничные при ней стараются рта лишний раз не открывать.

— Это я знала, — кивнула я. — Спасибо, Лирра. Продолжай слушать. Только осторожно. Азуре про наши разговоры знать совсем ни к чему.

— Разумеется, леди Элея.

Экипаж свернул с тракта на просёлочную дорогу, ведущую к поместью Морванов. Земли виконта начинались за каменным мостом через тот самый ручей, и уже по мосту было видно, что хозяйство здесь велось иначе. Дорога ровная, канавы прочищены, ограды целые. Поля по обе стороны аккуратно расчерчены, и среди обычных посевов мелькали те самые бледные полосы сильфия, уже знакомые мне по берегу ручья.

Кассия ждала у ворот. Сегодня она выглядела иначе: вместо дорожных штанов надела простое льняное платье, волосы убрала в косу, и от этого казалась моложе и мягче. Её взгляд сразу перескочил с меня на Лирру, и в уголках губ мелькнуло что-то, похожее на довольную усмешку.

— Ну? — спросила она вместо приветствия. — Как она тебе?

— Идеально, — ответила я. — Спасибо, Кассия. Серьёзно.

— Благодари тётку Берниль, она её четыре года муштровала, — Кассия кивнула Лирре, как старой знакомой. — Лирра, тебя там ещё кормят? Или эта семейка уже посадила на хлеб и воду?

— Кормят, леди Кассия, — Лирра позволила себе едва заметную улыбку. — Пока что.

— «Пока что», — повторила Кассия и повела нас в дом.

Поместье Морванов было просторнее и светлее нашего, но без вычурности. Каменные стены, дубовые полы, большие окна, пропускавшие потоки солнечного света. Мебель добротная, выбранная для удобства, а не для показухи. На стенах вместо фамильных портретов висели карты угодий и охотничьи трофеи.

Чай нам подали в малой гостиной, выходящей окнами в сад. Кассия разлила сама, привычным, уверенным движением, и мы сели у окна, с чашками в руках.

Разговор пошёл легче, чем в прошлый раз. Гораздо легче. Будто тот первый, тяжёлый вечер у ручья пробил ледяную корку, и под ней обнаружилось то, что было у нас всегда, общий язык, похожее чувство юмора и память о времени, когда мир был простым.

— Помнишь, как мы решили запрудить ручей? — вдруг спросила Кассия, и в уголках её глаз собрались морщинки от сдержанной улыбки.

— Помню. Мы натаскали камней, я промочила ботинки, а ты провалилась по пояс и потеряла в грязи левый чулок.

— Правый, — поправила она. — Левый я потеряла, когда мы лезли через ограду у вашего сада, чтобы украсть яблоки.

— Мы крали яблоки из собственного сада, Кассия.

— Зато как крали, — она фыркнула и отхлебнула чай.

Я смеялась. Тихо, непривычно, но смеялась, и от этого ощущения, забытого и странного, у меня щипало в носу.

После чая Кассия накинула плащ и повела меня через сад к полям за восточным лесом. Лирра осталась в доме, Кассия устроила её на кухне с кухаркой Морванов, дородной весёлой женщиной, которая тут же принялась закармливать мою служанку пирогами.

Поле с сильфием открылось за опушкой. Обширное, ровное, засеянное аккуратными рядами. Бледные цветы покачивались на ветру сплошным, серебристым ковром, и их тонкий, сладковатый аромат ощущался задолго до того, как мы вышли к краю поля. Среди рядов работали несколько крестьян, подвязывая стебли к колышкам.

— Кто всем этим занимается? — спросила я, оглядывая поле.

Кассия сунула руки в карманы плаща и чуть пожала плечами.

— Я. Отцу эта затея была интересна ровно до того момента, пока он не привёз семена. Потом он увлёкся новой породой лошадей, и сильфий достался мне. Я изучила, как его выращивать, нашла работников, составила график посева и сбора. Через неделю начинаем копать корнеплоды, сушить и молоть. Если первая партия люза пойдёт по той цене, которую я рассчитала, к осени мы окупим все вложения.

Она говорила об этом без хвастовства, просто излагала факты. Но за этими фактами стояли месяцы работы, расчётов, переговоров с крестьянами и торговцами. Кассия Морван вела собственное дело в семнадцать лет, и вела его так, как мне только предстояло научиться.

Я наклонилась, сорвала цветок и поднесла к лицу. Тот же запах: тонкий, обволакивающий, с прохладной свежестью и лёгкой сладостью. Я вдохнула глубже, и что-то внутри откликнулось на этот аромат, как откликается на мелодию, услышанную в детстве.

— Кассия, — сказала я, выпрямившись. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы продавать цветы отдельно от корнеплода?

— Цветы? — она удивлённо посмотрела на меня. — А зачем? Вся ценность в корне. Цветы мы просто срезаем и выбрасываем перед сбором.

— Выбрасываете, — повторила я, и у меня перехватило дыхание от осознания того, какая возможность лежала прямо у моих ног.

Мама обожала свою парфюмерную лавку. В детстве она часами рассказывала мне о маслах, эссенциях и экстрактах, о том, как из груды невзрачных лепестков рождается аромат, который потом продаётся на вес золота. Я запоминала всё, как запоминают сказки, ради голоса матери, ради её смеющихся глаз и тёплых рук, пахнущих розовой водой. Я и думать тогда не могла, что эти знания когда-нибудь мне пригодятся.

— Из этих цветов можно получить эфирное масло, — сказала я. — Аромат редкий, тонкий, ничего подобного в столице сейчас на рынке просто нет. Для парфюмерии это золотая жила. Мне нужна была бы партия срезов, свежих, со стеблями, чтобы мои парфюмеры могли попробовать дистилляцию.

Кассия смотрела на меня с тем выражением, которое я уже начала узнавать: спокойный интерес, быстрый расчёт за неподвижным лицом.

— Твои парфюмеры? — уточнила она.

— На днях я получу в управление мамины лавки. Среди них есть парфюмерный салон на Лиловой улице. Там работают мастера, которые занимаются дистилляцией и компаундированием с тех пор, как мама основала дело. Они справятся.

Кассия помолчала. Потом кивнула.

— Забирай срезы. Когда начнём сбор, я отложу для тебя столько цветов, сколько увезёшь. Мне они всё равно без надобности, а если из этого выйдет что-то стоящее, обсудим условия. Как деловые партнёры.

— Как деловые партнёры, — повторила я, и от этих слов, произнесённых ровным голосом Кассии на краю серебристого поля, у меня зазвенело внутри что-то, похожее на радость.

— Могу я еще попросить тебя об одолжении?

— О каком?

— Подержи у себя Астру. Боюсь, ей вскоре могут навредить.

— Конечно. Приводи утром к ручью. Я как раз буду делать объезд полей.

Мы возвращались к поместью через лес. Косые лучи солнца пробивались сквозь кроны, ложились на тропинку полосами света и тени. Я шла рядом с Кассией и чувствовала себя легче, чем за все эти дни.

— Спасибо, Кассия.

— За что?

— За всё. За Лирру, за Тальвера, за Астру и за цветы. За то, что ты согласилась со мной разговаривать после всего, что было.

Она покосилась на меня и ничего не ответила. Только плечом слегка толкнула, как делала в детстве, когда хотела сказать «ладно, проехали, хватит». Я толкнула в ответ, и мы обе усмехнулись, глядя себе под ноги.

Обратная дорога прошла быстро. Лирра сидела напротив, сытая и довольная после кухни Морванов, и я рассказывала ей о лавках, которые скоро перейдут ко мне, и о том, что ей предстоит узнать о травах, маслах и рыночных ценах.

Поместье Дэбрандэ встретило нас привычной серой громадой. Но впервые при виде этих стен у меня ёкнуло сердце, потому что где-то там, в кабинете за тяжёлой дубовой дверью, лежало письмо, которое должно было изменить всё.

Вечером, после ужина, Глэй прислал за мной горничную.

— Барон просит вас в кабинет, леди Элея.

Я поднялась, одёрнула платье и спустилась вниз.

В кабинете горели свечи. Глэй сидел за столом, перед ним лежала толстая папка, перевязанная бечёвкой. Рядом стоял стакан воды, к которому он явно так и не прикоснулся.

В углу, в кресле у камина, сидела Виллария. Она сложила руки на коленях и смотрела на меня. Её светлые глаза были абсолютно неподвижны, и в их глубине горело что-то ровное, холодное, терпеливое, как пламя за стеклом лампы.

— Сядь, — сказал Глэй.

Я села.

Он молча развязал бечёвку, раскрыл папку и пододвинул её ко мне. Внутри лежали документы. Много документов. Свидетельства о праве собственности на три аптечные лавки и парфюмерный салон. Торговые лицензии. Договоры аренды помещений. Бухгалтерские книги, три толстых тетради в кожаных переплётах. Печати, доверенности, ключи.

Всё. Всё наследство моей матери, которое Глэй восемь лет держал в своих руках.

Я перебирала бумаги молча, проверяя каждый документ. Числа, подписи, печати. Всё выглядело подлинным. Бухгалтерские книги я изучу позже, с Риганом, который знает их содержимое лучше, чем кто-либо.

— Благодарю, отец, — сказала я, закрывая папку.

Глэй ничего ответил. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел мимо меня в стену.

Я встала, прижала папку к груди и повернулась к двери. На полпути задержалась у кресла Вилларии.

Мачеха смотрела на меня снизу вверх. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Но в глазах, в этих светлых, холодных глазах, медленно ворочалось что-то тяжёлое и опасное. Она улыбнулась мне. Тонко, едва заметно, уголками губ.

Эта улыбка ничего хорошего не обещала.

Я кивнула ей и вышла.

В коридоре перевела дыхание. Прижала папку крепче и пошла к лестнице, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Лавки были моими. Официально, на бумаге, с печатями и подписями.

На верхней ступеньке меня ждала Лирра с чашкой свежезаваренного чая. Я взяла чашку, отпила и почувствовала мятный привкус.

— Спасибо, Лирра, — сказала я.

— Спокойной ночи, леди Элея.

Я вошла к себе, закрыла дверь, положила папку на стол и села на кровать. Провела ладонью по корешкам бухгалтерских тетрадей.

За окном светила луна, и в её свете бледный колокольчик сильфия, засушенный между страниц книги, лежащей на столе, казался почти белым.

Я легла, подтянула одеяло и закрыла глаза.

Уже завтра начнется совсем другая жизнь.