Глава 9

Виллария пришла ко мне после завтрака.

Я сидела у стола, разбирая записи, когда дверь открылась без стука. Мачеха вошла мягко, почти бесшумно, и прикрыла дверь за собой. Она была одета в домашнее платье цвета топлёного молока, волосы убраны в безупречный узел, на лице выражение мягкой, почти материнской заботы. Это выражение я помнила с детства, и ничего хорошего оно мне раньше никогда не приносило.

— Элея, милая, — она села на край кровати, сложила руки на коленях и посмотрела на меня с лёгкой, тёплой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь? Я заметила, что ты в последнее время очень бледная. Плохо спишь?

— Всё хорошо, матушка. Спасибо, что спросили.

— Ты столько времени проводишь вне дома, — продолжила она, и её голос стал ещё мягче, обволакивающий, как тёплое одеяло. — Эти поездки тебя утомляют. Тебе нужен отдых, Элея. Тебе нужно побыть дома, в тишине, заняться чем-нибудь спокойным. Вышивкой, например. Помнишь, как ты любила вышивать?

Я смотрела на неё и молчала. Что-то в её интонации было странным, неуловимо фальшивым, будто она произносила заученный текст и одновременно вкладывала в каждое слово что-то ещё, какой-то дополнительный вес, который должен был придавить, пригнуть, заставить кивнуть и согласиться.

— Тебе совершенно незачем ездить в город, — произнесла Виллария, и её светлые глаза чуть сузились, сфокусировавшись на мне с давящей концентрацией, от которой у меня в детстве мутнело в голове. — Ты устала, Элея. Тебе лучше остаться дома. Тебе лучше слушать меня.

И тогда я поняла.

Она пыталась воздействовать на меня. Тем самым способом, который в прошлой жизни превращал меня в безвольную куклу, послушно подписывающую документы на передачу собственности.

Внушение. Слабый дар, который Виллария компенсировала терпением, хитростью и отварами, притупляющими волю жертвы. Я вспомнила, как в прошлой жизни перед каждым важным разговором мне становилось странно легко в голове, будто мысли замедлялись и покрывались ватной плёнкой. Как я соглашалась с вещами, которые в здравом рассудке никогда бы не приняла. Как после таких разговоров часами сидела в прострации, силясь вспомнить, что именно сказала и почему.

Только отвар. Без него её дар был слишком слаб для взрослого человека.

Я усмехнулась. Коротко, одним уголком рта.

— Да, матушка, я, пожалуй, займусь вышивкой, — произнесла я ровным, совершенно спокойным тоном. — Но чуть позже. Сегодня у меня дела в городе.

Виллария замерла. Её улыбка застыла на лице, как маска, под которой что-то тяжело и медленно ворочалось. Она ждала другой реакции. Остекленевшего взгляда, вялого кивка, послушного «да, матушка, конечно». А получила ясные глаза и усмешку.

— Элея, — повторила она, и нажим в её голосе стал отчётливее, грубее, будто она увеличивала давление на заевший рычаг. — Ты меня слышишь? Тебе лучше остаться дома.

— Я вас прекрасно слышу, — ответила я и вернулась к записям. — Дверь, пожалуйста, прикройте за собой.

Секунда тишины. Две. Потом Виллария поднялась с кровати. Движение было резким, лишённым её обычной плавности, и когда она выходила из комнаты, я заметила, что её лицо побелело до синевы, будто вся кровь разом ушла куда-то внутрь.

За дверью послышался её голос, сдавленный, яростный, обращённый к кому-то в коридоре.

— Она выпила чай?

Голос Азуры, глухой и бесцветный:

— Должна была, госпожа. Я всё сделала, как вы…

— Значит, плохо сделала! — Виллария прошипела это так, что слова просочились сквозь дверь, как яд сквозь щели. Потом её шаги быстро удалились по коридору.

Я сидела за столом и смотрела на свои руки.

Значит, в чае что-то было. Отвар. Тот самый, без которого слабый дар Вилларии бесполезен.

Через минуту я вызвала Лирру.

— Приготовь мне дорожное платье. Мы едем к моему деду.

В экипаже, когда поместье скрылось за холмом, Лирра заговорила. Негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.

— Леди Элея, мне нужно вам кое-что рассказать. Про сегодняшнее утро.

— Слушаю.

— Когда я готовила ваш чай на кухне, Азура подошла ко мне. Спросила, где кухарка держит мёд. Я повернулась показать, и на секунду отвернулась от чашки. Всего на секунду. Но когда обернулась, Азура уже стояла в другом конце кухни, будто там и была всё время.

Лирра повернулась ко мне.

— Мне это показалось странным. Я вылила тот чай и заварила новый. Из своих рук, как вы просили.

Всё сошлось. Азура подмешала отвар в чай, но Лирра вылила. Виллария пришла ко мне, рассчитывая, что зелье уже действует и её внушение сработает как обычно. А вместо этого получила усмешку и от ворот поворот.

— Лирра, — сказала я тихо. — Ты, возможно, только что спасла мне голову. В прямом смысле этого слова.

Лирра молча кивнула. На её широком, спокойном лице ничего не отразилось, но я заметила, как её плечи чуть расправились.

Дальше мы ехали молча, и я смотрела на проплывающие за окном поля, прокручивая в голове то, что предстояло.

Деда я последний раз видела восемь лет назад. Мне было десять. Мама только что умерла, и Виллария отрезала от меня всех, кто мог хоть немного поддержать.

Письма от деда перехватывались. Мои ответы диктовались мачехой. Постепенно, по капле, мне внушили, что Диваль Клэйборн, легендарный генерал, герой трёх войн, потомок великого графского рода, мой дед, просто обо мне забыл. Что я ему безразлична. Что он устал от обязательств и предпочёл покой на своих угодьях общению с нелюбимой внучкой.

И я поверила. Потому что мне было десять, потому что мама умерла, и потому что Виллария умела быть убедительной, особенно когда её слова проникали в голову, приправленные силой внушения.

Сейчас мне восемнадцать, и я знала правду. Но от этого знания легче почему-то совершенно не становилось. Потому что знание означало, что восемь лет молчания лежали целиком на моей совести.

Дед, возможно, писал мне. Ждал. Искал встречи. А я отвечала ему холодными записками, и с каждым годом расстояние между нами росло, пока однажды он, наверное, просто не перестал пытаться.

— Леди Элея, — тихо позвала Лирра. — Мы подъезжаем.

Я выглянула в окно. Поместье Клэйборнов открылось за поворотом: большой каменный дом с широким фасадом, увитым плющом, ухоженные сады, конюшни, плац для тренировок. Всё было точно таким, каким я помнила, только плющ стал гуще, а каменная ограда потемнела от времени.

У ворот экипаж встретил пожилой слуга в строгой ливрее. Он оглядел меня, и по его лицу пробежала тень узнавания.

— Леди…

— Элея Дэбрандэ. Внучка генерала Клэйборна. Я хотела бы видеть деда, если он принимает.

Слуга помедлил. Бросил быстрый взгляд на экипаж с гербом Дэбрандэ, на Лирру за моей спиной, потом снова на меня. Кивнул и ушёл в дом. Через несколько минут вернулся.

— Генерал примет вас в гостиной, леди Элея. Прошу.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Ладони были мокрыми, и я вытерла их о юбку, прежде чем переступить порог.

Гостиная оказалась просторной, но обжитой, без вычурности. Тяжёлая мебель тёмного дерева, камин с потрескивающими поленьями, на стенах военные карты в рамках и несколько портретов. Бабушка Селия смотрела на меня с одного из них, молодая, с теми же белыми волосами и голубыми глазами, которые я видела в зеркале каждое утро.

Дед стоял у камина. Спиной ко мне, опираясь рукой о каминную полку.

Диваль Клэйборн. Даже со спины он выглядел так, как я его помнила: высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которую ни возраст, ни отставка выбить просто были не способны. Седые, коротко стриженные волосы, мощная шея, прямая спина. Ему было за шестьдесят, но он всё ещё казался человеком, способным согнуть подкову голыми руками.

Он повернулся.

Его лицо было загорелым, обветренным, изборождённым глубокими морщинами, в которых угадывались годы степного солнца и военных походов. Тяжёлая, квадратная челюсть. Густые седые брови, из-под которых смотрели серо-голубые глаза, холодные, настороженные и абсолютно непроницаемые.

Он рассматривал меня молча. Долго. Будто я была незнакомкой, пришедшей без приглашения. Словно прикидывая, чего от меня ждать. На его лице не отразилось ни радости, ни тепла, ни даже раздражения.

— Элея, — произнёс он наконец. Его голос был глубоким и хрипловатым. — Давно ты здесь не появлялась.

— Давно, — ответила я, и мой голос предательски дрогнул на последнем слове.

— Восемь лет, — сказал он ровно. — Садись.

Я села в кресло напротив камина. Он остался стоять, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. Между нами лежали два метра ковра и восемь лет молчания, и ни то, ни другое преодолеть было просто невозможно.

Я открыла рот, чтобы начать заранее подготовленную речь, спокойную, взвешенную, с правильными словами в правильном порядке. Про Вилларию. Про перехваченные письма. Про то, как мне внушали, что он обо мне забыл.

Вместо этого у меня задрожали губы.

Подготовленные слова рассыпались, как карточный домик, и из-под них полезло то, что я прятала так глубоко, что сама забыла, где оно лежит. Я прикусила нижнюю губу, зажмурилась, и горячая, злая слеза скатилась по щеке.

Дед шагнул вперёд. Одно мгновение его лицо было каменным, в следующее оно изменилось. Будто кто-то провернул ключ в замке, и за тяжёлой, запертой дверью обнаружилось то, что он прятал, вероятно, все эти восемь лет. Тревога, живая и острая, мгновенно состарившая его ещё на пять лет.

— Что случилось? — спросил он, и его голос изменился, стал жёстче, требовательнее, голос командира, привыкшего получать ответы быстро и чётко.

— Ничего, — я сглотнула и подняла на него мокрые глаза. — Ничего плохого. Просто… я очень давно хотела вас увидеть. Но всё время боялась, что вы откажете.

— Откажу? — он повторил это слово так, будто оно было на чужом языке и он пытался разобрать его значение.

— Мне говорили, что я вам… что вам всё равно. Что вы устали от обязательств и…

Я не договорила.

Дед сделал два шага, наклонился и обхватил меня руками. Его объятие было совершенно непохоже на всё, к чему я привыкла. Грубое, сильное, неловкое, объятие человека, который делает это крайне редко и оттого вкладывает в каждый раз слишком много. Его широкие ладони легли мне на спину, и от него пахло дымом, лошадиным потом и сухой кожей, запахом поместья, в котором прошло моё раннее детство.

— Внученька моя, — произнёс он хрипло, и его голос, только что бывший жёстким и требовательным, вдруг треснул на последнем слоге.

Я вцепилась в его сюртук и уткнулась лицом ему в грудь. Стиснула зубы, давя рвущийся наружу всхлип. Он прижимал меня к себе так крепко, что было трудно дышать, и от этого становилось легче, как бы нелепо это ни звучало.

Минуту мы стояли молча. Потом он отстранился, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук, и посмотрел мне в лицо. Его серо-голубые глаза были сухими, но покрасневшими по краям, и морщины вокруг них сжались так, будто каждая линия причиняла ему физическую боль.

— Кто тебе это говорил? — спросил он тихо. — Кто сказал, что мне всё равно?

— Это сейчас неважно, дедушка.

— Важно, — отрезал он. — Но ладно. Потом.

Он усадил меня обратно в кресло, налил воды из графина и протянул стакан. Потом сел напротив. Некоторое время мы просто сидели, привыкая друг к другу. Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза снова и снова возвращаются к моим волосам, к моему лицу, к моим рукам, будто он сверял меня с той десятилетней девочкой, которую видел в последний раз, и находил, и терял, и снова находил.

— Ты так похожа на Элвери, — произнёс он наконец, и его голос смягчился на имени дочери. — Когда ты вошла, я подумал…

Он осёкся, махнул рукой, будто отгоняя мысль.

— Расскажи мне, — сказал он просто. — Расскажи, как ты живёшь.

И я рассказала, осторожно подбирая слова обо всем, что сама считала важным. Конечно, многое я от него утаила, но только для того, чтобы он не волновался лишний раз.

Дед слушал молча, явно оценивая оперативную обстановку. Его лицо мрачнело с каждой минутой, но он ни разу меня не перебил.

— До меня доходили слухи, — произнёс он, когда я замолчала. — Обрывочные. Прислуга болтает, соседи перешёптываются. Я слышал, что с тобой обходятся… скверно.

— Это правда лишь отчасти.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего ожидала увидеть меньше всего: вину.

— Я получал от тебя письма, в которых ты писала, что всё хорошо. Что ты счастлива. Что у тебя прекрасные отношения с семьёй и ты благодарна мачехе за заботу. Я перечитывал их и говорил себе: значит, слухи преувеличены. Значит, девочка сама так решила. Значит, она выросла и ей больше нет дела до старика.

Да, я помню, как писала это.

— Я… я просто писала, как было велено. Мне было десять, потом двенадцать, потом четырнадцать, и каждый год я всё больше верила, что вам действительно всё равно. Простите.

Он тяжело выдохнул, запустив пальцы в коротко стриженные седые волосы.

— Мне прощать тебя не за что. Это я… Я позволил какой-то бабе отрезать меня от собственной внучки парой выдуманных писем.

Мы замолчали из-за чего стало слышно, как потрескивают поленья в камине и тикают напольные часы в углу.

— Есть ещё кое-что, — сказала я. — Отец собирается удочерить Мардин.

Дед поднял голову.

— Повтори.

— Он хочет дать Мардин фамилию Дэбрандэ. Официально. До её совершеннолетия, которое состоится через две недели.

Лицо Диваля Клэйборна окаменело. Я видела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки пальцев на подлокотниках кресла, как кожа на скулах натянулась так, что проступила сетка мелких сосудов.

— Мардин, — произнёс он сцепив зубы. — Дочь Волгри. Безродная приживалка, которую Виллария притащила в дом моей дочери. Глэй хочет уравнять её с тобой. С наследницей крови Клэйборнов и Драгларов.

— Именно так.

Дед медленно поднялся из кресла, словно старый медведь, которого разбудили, когда будить категорически не следовало. Он подошёл к камину и упёрся ладонями в каминную полку. Его широкая спина была напряжена так, что сюртук натянулся на лопатках.

— В прошлой… — я осеклась и поправилась: — Если это произойдёт, Мардин получит статус, равные со мной права, и юридическое основание претендовать на любое имущество семьи.

Дед молчал. Его пальцы сжимали каминную полку с такой силой, что я слышала тихий скрип дерева.

— Глэй знает, что удочерение Мардин для высшего света равнозначно плевку на могилу моей дочери? — спросил он, развернувшись.

— Конечно, знает, дедушка. Ему всё равно. Наверное, он так их любит, что на все готов.

— А ты, значит, стала ненужной.

— Я только что отвоевала приданное мамы. Сам как думаешь?

Дед посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом решительно кивнул.

— Пусть удочеряет, — произнёс он, и в его голосе зазвучала каленая сталь. — Это его род. Его право. Хочет набить свой курятник приживалками, ради бога.

Он замолчал. Долго стоял у камина, глядя в огонь, и я видела, как его губы шевелятся, будто он разговаривал сам с собой. Наконец развернулся и посмотрел на меня.

— Раз Глэй так хочет сделать Мардин Дэбрандэ, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово, — я хочу, чтобы ты стала Клэйборн.

Я уставилась на него. Слова дошли до сознания с запозданием, будто я услышала их через толщу воды, и несколько секунд просто сидела, пытаясь уложить в голове то, что он только что сказал.

— Но дедушка… Я могу просто уйти и…

— Ты совершеннолетняя и вольна распоряжаться своим капиталом, Элея, но принадлежность к семье — это политика, — произнёс Диваль, и в его голосе зазвучал металл. — Если ты просто уйдёшь, Глэй поднимет вой о непочтительной дочери, опозорившей его. Но я приму тебя обратно в свой род. Юридически это оформляется как возвращение в родовую линию по крови матери. Я, как глава рода, подам прошение самому Императору о признании тебя моей прямой наследницей. И против моего слова Глэй не посмеет пискнуть. Ты станешь Элеей Клэйборн. И пусть Дэбрандэ хоть десять Мардин удочеряет, оскорбление сильнее, чем получит, он нанести уже не сможет.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Мои глаза, наверное, были размером с чайные блюдца. Дедушка позволил себе мрачную, короткую усмешку.

— Что, внученька, тебе нечего сказать?

— Я… я этого не ожидала, — честно призналась я.

— А я этого давно желал.

Я опустила глаза на свои руки. Элея Клэйборн. Фамилия матери. Единственная наследница графства Клэйборн. Фамилия, которая в империи значила больше, чем любой баронский титул. Это был ответ на всё, что отец пытался у меня отнять, и одновременно это был плевок ему в лицо, такой же публичный и оглушительный, как его удочерение Мардин.

Но радость, вспыхнувшая внутри, тут же наткнулась на острый, холодный край.

— Роэлз, — сказала я.

— Что Роэлз?

— Мой брат. Ему восемь лет. Виллария ломает его каждый день, дедушка. Он худеет, плохо спит, боится собственной матери. Если я уйду из дома Дэбрандэ, он останется с ними один. Я его бросить просто не могу.

Дед опустился в кресло напротив и потёр подбородок.

— Роэлз, сын Глэя и Вилларии, — произнёс он задумчиво. — Рыжий мальчишка. Я видел его пару месяцев назад на городской площади, когда Виллария водила его по лавкам. Худой, бледный, шёл за ней как тень и вздрагивал каждый раз, когда она открывала рот.

— Они держат его на коротком поводке. И когда я пытаюсь за него вступиться, Виллария угрожает, что отдаст его на военное воспитание генералу Лафалю.

Я, конечно, забежала вперед, сказав это, но эта угроза действительно прозвучит, когда я откажусь от помолвки. Просто так деду станет понятнее, что происходит в семье.

Он поднял голову. Его глаза сузились.

— Лафалю? — переспросил он, и в этом единственном слове зазвучало столько яда, что воздух в комнате, казалось, загустел.

Генерал Рэйнар Лафаль. Даже я, проведшая большую часть жизни вдали от военных кругов, знала это имя. Командир северных крепостных гарнизонов, известный своей методой воспитания, которую в армии называли «закалкой».

Суть её сводилась к простому: сломать волю воспитанника и собрать заново по нужному лекалу. Мальчиков, попадавших к Лафалю, возвращали через три-четыре года молчаливыми, послушными, с пустыми глазами и привычкой вздрагивать от резких звуков. Некоторых вовсе не возвращали.

— Они используют Лафаля, как пугало, — сказала я. — Пока это только угрозы. Но если я уйду…

— Тогда сделай вот что, — перебил дед, и его голос стал жёстким. — Когда в следующий раз они пригрозят тебе Лафалем, согласись.

Я вскинула голову.

— Согласиться?

— Скажи: «Вы правы, может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина». Пусть они подадут прошение императору.

— Дед, я его Лафалю отправлять…

— Роэлз до Лафаля добраться просто не успеет, — произнёс дед, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность, которая, вероятно, когда-то заставляла целые армии разворачиваться по одному его слову. — Я перехвачу мальчика через императора. У меня есть право, как действующий генерал в отставке с сохранением звания, подать прошение о взятии несовершеннолетнего дворянина на военное обучение. Прецедент есть. И поверь мне, Элея, если встанет вопрос, кому доверить мальчика из рода Дэбрандэ, Клэйборну или Лафалю, император выберет Клэйборна, потому что от моих воспитанников люди возвращаются.

Я смотрела на деда, и в моей груди что-то медленно, со скрипом разжималось, как пружина, которую слишком долго держали сжатой.

— Вы возьмёте его к себе? Как взяли когда-то Дэйрона?

— Возьму.

Я сглотнула. Зажмурилась. Открыла глаза.

— Спасибо, дедушка.

— Перестань меня благодарить, — проворчал он, поднимаясь и отдавая распоряжение Лирре. — Скажи на кухне, чтобы накрыли на двоих. И передай кучеру, что вы вернетесь поздно. Мне нужно задать внучке ещё много вопросов.

Лирра, стоявшая у двери с невозмутимостью мебели, кивнула и вышла, прежде чем я успела открыть рот.

Мы остались вдвоём. Дед стоял у камина, я сидела в кресле. Огонь потрескивал. Часы тикали.

— Расскажи мне всё, — сказал он, повернувшись ко мне. — С самого начала. Всё, что эта женщина с тобой сделала.

И я рассказала. Всё, что могла рассказать. Оставила за зубами только то, что рассказать было просто невозможно: другую жизнь, казнь, кинжал в сердце чёрного дракона и вторую попытку, которую кто-то или что-то дало мне по причинам, которых я до сих пор понять была не способна.

За окном темнело. Мы просидели до глубокой ночи. И впервые за две жизни я знала, что за моей спиной стоит человек, которого мне не нужно бояться. Которого нужно бояться им.