Глава 16

Лис долго думал, с какого же конца подступиться к «антикварному делу».

И решил сделать ход конём: как детектив не встречаться пока с дамой, что купила на аукционе золотое яйцо Фаберже из коллекции Малых Императорских пасхальных яиц Императрицы Марии Фёдоровны за шестьдесят семь с половиной миллионов рублей, и которое у неё украли.

Динар позвонил, представился, сказал, что ему сообщили детали, и он берётся найти пропавший «предмет», но лично не появился — отправил Петрова, чтобы дама видела: работа идёт.

И пока тот, получив инструкции, задавал дурацкие вопросы, оставлял грязные следы на полу, ронял изящные статуэтки, разговаривал с полыми гипсовыми головами римских императоров в кабинете и вообще вёл себя в люксе дорогой гостиницы как матрос, штурмом взявший Зимний, Лис вгрызался в матчасть, со стороны присматривал за коллегами из УУРа и СК, которые работали по краже, Петровым и всем, что попадало в поле его зрения и слуха, а с дамой решил познакомиться поближе инкогнито.

К счастью, в отеле был неплохой ресторан, где дама регулярно обедала. Его «неплохость» вполне могла оправдать появление там Динара. А чтобы уж наверняка не вызвать подозрений Лис пошёл с Тео.

— Да тут и нечего обсуждать, — отмахнулся Теудоре, вальяжно развалившись в кресле. Они уже закончили обедать. И пока ждали кофе, Тео грыз зубочистку и умничал. — Конечно, твоя свадьба будет в Шато де Флёр. Просто назови дату, и мой ресторан будет в твоём распоряжении в любой день. А свой ящик Вдовы Клико выставишь на мальчишник.

Тео Лис выбрал ещё и потому, что темпераментный гасконец всегда привлекал к себе внимание, особенно дам. И пока его французский прононс разносился по залу так громко, что его наверняка слышали даже в кухне, Лис думал, какую бы создать неловкую ситуацию, как повод познакомиться. А если сильно повезёт, даже «сосватать» даму Тео и вернуть должок. Хоть и не блондинка, как описал даму Лето, но Тео должна понравиться.

Что дама будет настолько привлекательна и одним своим появлением обездвижит Теудоре с открытым ртом и прилипшей к губе зубочисткой, он и предположить не мог.

На тот момент, когда она появилась в ресторане, Динар знал, что у неё красивый сильный голос, идеальные стройные лодыжки, и она каждый день обедает в этом ресторане при гостинице, как раз за столиком у окна, который они заняли. Лис выбрал столик, конечно, не случайно.

Ещё он знал, что её зовут Диана Андреевна, она вдова герцога фон Виндек, что большинство разговоров ведёт на немецком, которого, увы, Лис не знал. И что Петров чёртов кретин, который во время своего визита смог прикрепить единственную камеру в её номере так, что она показывала только ноги до колена. В гостинице камер тоже не было, только на входе, что сильно усложняло не только жизнь Лису, но и проведение следственных действий — увы, такова была политика заведения.

Ничто в этом чёртовом деле, от которого уже не мог, хоть и хотел, отказаться Лис, не собиралось облегчать ему жизнь. Но главная сложность в тот момент, когда Диана фон Виндек вошла в ресторан, Лису и не снилась.

Дама, что может себе позволить путешествовать, покупать на аукционах царские безделушки за сотни миллионов, нанимать в постоянное пользование автомобиль люкс-класса с водителем и на месяц снимать номер в гостинице, где ниже двадцати тысяч за ночь номеров нет, представлялась Лису постарше, с костлявыми когтистыми руками под свежим маникюром, старческой шеей в вороте костюма а-ля Винздор. Но… ей было тридцать пять.

И она была сногсшибательна.

— Бордэль дё мэрд! — выдохнул Тео, когда она прошла мимо. На русском бы прозвучало «полный капздец». Зубочистка из его рта упала на стол, но француз этого даже не заметил.

Лис мысленно потёр руки, потому что ему даже придумывать ничего не пришлось: Тео и сам её заметил. А потом к ним подошёл администратор с вопросом: не согласятся ли джентльмены пересесть. Ну а дальше Тео просто предложил даме присоединиться.

— Вэто поньятно и эжю, — насмешил её Тео, когда она посетовала, что не догадалась зарезервировать столик, а он возразил, что менеджер ресторана мог бы догадаться и сам, раз она всегда садилась к окну.

Диана фон Виндек великодушно разрешила ему говорить по-французски.

Тео уже было не заткнуть. Лис приготовился к роли статиста, но... что-то пошло не так.

— А вы? — обратилась к нему герцогиня фон Виндек.

— А он потерян для общества, — ответил за Лиса Тео, — выбирает ресторан для свадьбы. И я ему говорю, что лучше Шато де Флёр всё равно не найдёт.

— Зато здесь дарят ночь в люксе для новобрачных, — улыбнулся Лис, сопротивляясь, конечно, лишь для приличия. — А тебе понравился их фарерский лосось с кус-кусом и вялеными томатами.

И где-то в этот момент, а, может, чуть позже, она и спросила:

— Лосось? Вы любите рыбалку?

Лис подавился водой, Тео — Бордо, или что он там заказал к тому лососю.

— А вы? — спросил Лис.

Именно на этот вопрос она ему потом ответила, когда попросила проводить до машины.

А пока они сидели в зале, и обсуждали рыбалку, что любил Тео и рассказывал, как однажды он даже ловил осетра в Петергофе, градус её интереса всё больше и больше отклонялся в сторону без пяти минут женатого Лиса. Повышался и нагревал его ногу под столом, к которой она прислонилась своей.

Лис отодвинулся и спросил, когда Тео отлучился:

— Вам не нравятся французы?

— Не то чтобы совсем, но они слишком стараются, — ответила она откровенностью на откровенность. — Слишком беспокоятся, понравилось ли даме, не было ли у неё кого-нибудь искуснее, — конечно, имела она в виду постель. — Это утомляет. Я предпочитаю мужчин другого плана, — она смерила Лиса откровенным взглядом.

Бордэль дё мэрд! Выругался про себя Лис. И что ему теперь с этим делать?

Как выкручиваться? Как себя вести?

Как поддерживать её интерес и при этом соблюдать дистанцию?

Не будь Диана фон Виндек клиенткой, Динар бы просто посмеялся над её притязаниями, ушёл и забыл. А сейчас обозначь он границы жёстче — дама ускользнёт, люди, что на него надеются, останутся ни с чем, а он вовек не докопается до правды, всю оставшуюся будет выслеживать неверных мужей и грош ему цена как детективу. А это вопрос не только профессионального мастерства, но и чести.

Но даст слабину — и неизвестно чем это может закончиться лично для него. Водить её за нос долго точно не получится: она захочет получить свой трофей.

— Только не говори, что она дала тебе телефон, — обиженно сопел Тео, когда Лис вернулся.

Лис вздохнул: если бы только телефон.

— И ключи от номера, где стоит полигон вместо кровати, — усмехнулся он.

— Мэрде! Что они в тебе находят?

— Я чёртов красавчик, — засмеялся Лис.

— Ты чёртов… — Тео пощёлкал пальцами, подбирая слово. И нашёл: buck. Нечто среднее между «самцом оленя», «жеребцом» и «козлом», но Лис не обиделся.

— Смирись, — похлопал он Тео по плечу. — Ты же знаешь, со мной ей ничего не светит.

— Мне показалось, именно это её в тебе больше всего и привлекает, — вздохнул Тео.

— Ну, это её проблемы, — философски заметил Лис, хотя гасконец был прав.

Пока добыча не убегает, разве это добыча…

Сейчас Лиса беспокоило другое.

Что делать с её немецким? У него была куча записей, а он ничего не мог понять, потому что никто, ни один из его знакомых, кому он мог бы доверить записи, не говорил по-немецки.

Что делать с камерами? Как поставить ещё, если с Петровым она теперь встречалась только в фойе или других людных местах, а Лис… Лис не мог подняться в её номер. Вернее, конечно, мог, но прекрасно отдавал себе отчёт, как это будет расценено. Он давно и успешно сам играл в эти игры, правила были ему хорошо известны.

Чёрт! Ну почему она не оказалась милой безобидной старушкой? Почему не очаровалась Тео? Почему не говорила на любом, из известных Лису, четырёх языках?

Ему категорически не нравилась эта вдова герцога фон Виндек, несмотря на её интерес к его «фаберже», за все те зудящие «боли», что она в нём вызывала, и не только в паху. Разлад с собой, спортивный азарт, охотничий инстинкт, чувство вины, сомнения — всё это было там, недалеко, натянуто струнами, но решительно сменено Лисом на другие интересы и перспективы, важные, главные, ценные, но увы, никуда не делось, а чёртова пресыщенная вдова бренчала на них со скуки.

Герцог фон Виндек которому было под сотню лет, когда Диана вышла за него замуж (ладно, шестьдесят восемь) почил всего через два года, оставив молодой жене всё. Лис не хотел даже представлять, как ей это удалось, но прекрасно понимал, что перед ним опытный игрок.

Но главное, чёртова герцогиня фон Виндек была его клиенткой, платила шесть миллионов денег, и Лис намеревался их получить не за свои, а за яйца Фаберже.

— У тебя случайно нет знакомых, что понимают немецкий? — спросил он Принцессу.

— У меня всё больше французы, — улыбнулась она.

— Этого добра и у меня завались, — усмехнулся Лис. — А вот не…

— Подожди! Аглая! — перебила она, поставила на кровать коробку со старыми письмами, фото и мамиными украшениями, что достала из-под кровати, и схватила телефон.

О, нет! Только не Аглая, мысленно взмолился Лис. Хотя чистокровные немецкие корни фройляйн Айхенвальд просто не оставляли ему шансов: её прабабка немка и медиум, а её прадед, немец когда-то открыл в Петербурге аптеку, что существует до сих пор.

Лис был обречён на Аглаю Айхенвальд — кажется, он понял это уже тогда, когда Аглая, заметив его взгляд на Принцессу, что уводила в сторонку Настю, словно хотела что-то сообщить, словно их связывало что-то куда большее, чем должно связывать его бывшую любовь и настоящую, сказала:

— Иногда мы думаем, что всё в мире случайно, иногда — что есть судьба и она ведёт нас строго определённым маршрутом, с которого не сойти. Но на самом деле ни то и ни другое. — Лис удивлённо поднял бровь. Аглая усмехнулась: — Мы сами выбираем путь, но порой находим не то, что ищем.

Да, когда он купил кольцо для Насти, то и не представлял, что никогда его не подарит. А сейчас оно лежало в коробке, что достала из-под кровати Принцесса.

И не искал испытаний своей любви и верности, когда взялся за это дело.

Но кто бы его спрашивал!

Пока Принцесса говорила по телефону, Лис достал из рабочей папки пачку фотографий и разложил на кровати. Принцесса села рядом, ещё прижимая к уху телефон: Аглая ей что-то возбуждённо рассказывала.

— Угу… — кивнула она, подняв аукционное фото украденного яйца. — Когда?.. Хорошо, договорились, — и отключилась.

— Ты не спросила у неё про немецкий, — улыбнулся Лис, подтягивая Принцессу к себе.

— Я и так знаю. Она училась в Петришуле, — мягко улыбнулась его невеста, целуя Динара в сухие губы. — А там учились Росси, Бенуа, Мусоргский, Лесгафт, ну и… сам Карл Фаберже, — подняла она повыше снимок пропавшего яйца. — Углублённое изучение немецкого и всё, с этим связанное — это про Петришуле. Но если что, спросишь у неё сам, она завтра приедет.

Лис выдохнул. Да, для полного счастья ему определённо только полоумной Аглаи Айхенвальд с её третьим глазом и разговорами с вещами не хватало. Но не нанимать же переводчика, да и Принцесса была ей обязана семидесятью миллионами долларов, поэтому Лис даже не пикнул. Он успокоил себя тем, что услышит историю о продаже рисунка Модильяни из первых рук. Отчего-то Лис был уверен: история занятная.

Он посмотрел на Принцессу, но она, до этого внимательно изучавшая его лицо, поспешно опустила глаза, словно хотела сказать что-то ещё, связанное с Аглаей, но пока не решилась. Отложила снимок. Встав на колени, открыла коробку, хотя Лис ждал, глядя на неё исподлобья.

— Кстати, ты знаешь, что все антиквары мира ненавидят яйца Фаберже? — спросила она. — Ни один уважающий себя коллекционер никогда не купит яйцо, а если чёрт попутал, всё же купит, то никому никогда в этом не признается?

— Почему? — удивился Лис.

— Ну, во-первых, потому что это одни из самых подделываемых безделушек в мире, — достала она стопку старых писем, лежащую сверху. — А во-вторых, уже изначально, ещё при Александре III, который заказал самое первое яйцо у Фаберже в качестве пасхального сюрприза Марии Фёдоровне, и оно ему так понравилось, что он стал заказывать ещё и ещё, эти изделия считались кичем. То есть вычурной и безумно дорогой, но безвкусицей, пошлятинкой сомнительной художественной ценности.

— Как фарфоровые котята и садовые гномы? — усмехнулся Лис.

— Вроде того, — согласилась Принцесса.

Она отложила письма и стала доставать из недр коробки остальное. Лис физически чувствовал на дне чёртово кольцо, как что-то живое, или как бомбу с часовым механизмом, которая тикала, но, конечно, не подал вида.

Всё же надо было его выкинуть, опустил он глаза в телефон, сожалея, что не смог.

— Говорят, фильм для дураков, а мне понравилось, ответил бы им Александр III, то есть кому-то кич, а я буду заказывать к каждой Пасхе, и не только жене, но и невестке, — открыл Лис на экране изображение того самого первого яйца «Курочка», что было заказано к Пасхе 1885 года.

Ещё не привыкший свободно ориентироваться в императорах, Динар составил понятную для себя схему и каждый раз, когда Принцесса говорила: «Александр III» или «Михайловичи» проговаривал её в уме. На данный момент его интересовало лишь то, что лежало в границах Петербурга и началось с Павла I.

Хотя началось всё, конечно, с Петра I.

Петр I уморил единственного сына Алексея и остался без наследника, поэтому после его смерти потянулась череда бесконечных дворцовых переворотов. К власти приходили поочерёдно:

Екатерина I, его вторая жена.

Малолетний Пётр II Алексеевич, его внук, умерший от оспы в 14 лет.

Анна одна, Леопольдовна.

Анна другая, Иоановна.

Елизавета Петровна, вторая дочь Петра.

Петр III, муж будущей Екатерины II Великой, что тоже пришла к власти в результате переворота.

После смерти шальной императрицы в 1796 году на сцену и выходит Павел I Петрович.

Павел I, сын Екатерины II Великой — это Гатчина и мальтийский рыцарский орден.

А ещё, придя к власти в сорок два года, после подзадержавшейся на престоле матушки-самодержицы, первым делом он издаёт приказ о престолонаследии и передаче трона старшему сыну по мужской линии. И всё, на этом закончилось женское правление на Руси и отчасти интриги, убийства и травля. Всё стало чинно, благородно и многодетно. Мужья правили, жёны (и не только) рожали.

Правда впервые встала проблема великих князей и княгинь, то есть не старших, а остальных детей, которых надо было где-то селить, а значит строить для них дворцы, на ком-то женить, а это могла быть только ровня, августейшая кровь, и к чему-то применять, то есть обучать, давать посты, должности. У самого Павла было аж десять детей. Но, можно сказать, именно благодаря этому Петербург и начал расстраиваться.

Ну а далее:

Александр I Павлович, Благословенный, старший сын Павла — это победа над Наполеоном, русская армия в Париже и Александровская колонна, которую, правда, установил уже пришедший к власти Николай I Павлович, его брат (у Благословенного было две дочери), который не хотел на престол, но выбора у него не было.

Николай I Павлович, говорят, волочился за Натали, хотя считался примерным семьянином. Долги и всё, что связано с Пушкиным — это уже про него, начиная с 1825 года. А ещё семь детей, один из которых, Михаил, как раз отец Сандро. Его вольнолюбивые дети, родившиеся и выросшие в Тифлисе, так как Михаил Николаевич был наместником императора на Кавказе, известны истории как «Михайловичи». И большинство ныне живущих Романовых являются потомками Сандро (великого князя Александра Михайловича) и Ксении. Это Лису показалось важным, поэтому он и запомнил.

Александр II Николаевич, занявший место отца, был великим реформатором, пережил семь покушений (восьмое не пережил, храм Спаса на крови установлен на месте, где его смертельно ранили), носил усы и бакенбарды, любил княжну Долгорукову, которой был старше за тридцать лет и в итоге женился после смерти супруги (морганатический, конечно, брак, который при дворе не одобрили).

Александр III Александрович, его сын, носил бороду, был преданным семьянином и страстным коллекционером, уступая в этом своём увлечении разве что Екатерине II Великой, силён и могуч, ростом 193 см, при крушении поезда держал на своих плечах крышу вагона, что грозила его семье, пока не прибыла помощь. Ну а ещё он отец Николая II. Собственно, яйца Фаберже — это про него.

И что бы ни говорили, в первом из яиц точно не было ничего кичевого.

Сделанное по принципу «матрёшки», снаружи «Курочка» выглядело как обычное яйцо из белой матовой эмали размером всего шесть с половиной сантиметров, разве что с золотым ободком посередине. Всё самое интересное начиналось потом: золотой круглый желток, внутри него золотая курочка с рубиновыми глазами, внутри которой когда-то была миниатюрная императорская корона из золота с бриллиантами и, по разным данным: рубиновая подвеска, или серьги, или даже кольцо (утеряны).

«Курочка» хранилась в Аничковом дворце до революции. Потом, как и вся коллекция императорских яиц (можно сказать, единицы, около десяти, а всего яиц с 1885 года было заказано больше пятидесяти) была отправлена в оружейную палату Кремля. Потом распродана новым, советским правительством и, помыкавшись по аукционам, Берлинам, Лондонам и Парижам, яйца, в том числе «Курочка», были выкуплены Вексельбергом и снова возвращены в Россию.

Но Лис запомнил сказанное Принцессой.

В психологический портрет герцогини фон Виндек, как дамы со вкусом, что покупает не всё подряд, а строго определённые вещи, очень вкладывалось, что она не хотела заявлять ни о покупке, ни о пропаже Фаберже. Или у неё были другие причины так поступить?

Хм… Лис передвинул фотографии дела, что так и лежали на кровати, уступая место своим, что Принцесса доставала из коробки, но не мог не спросить:

— А что ты думаешь об этом?

Принцесса оставила его личный архив и уставилась на снимки.

В списке похищенных у Дианы фон Виндек драгоценностей были только украшения Тиффани и прочее ювелирное, дорогое, «блестящее», словно к ней залетела сорока, а не вор. (Яйцо Лис отнёс сюда же, потому что «золото-брильянты», маленькое (всего 4,5 см), дорогое (67 миллионов) и выглядело как новодел).

Но в списке имущества, лежавшего в гостиничном номере ещё была икона, подаренная на двадцатипятилетие супружеской жизни Александра III с Марией Фёдоровной из потускневшего перламутра. Потрёпанный томик повестей Пушкина, прижизненное издание. Потёртый брегет, возможно, тоже один из тех, что купил Александр I, а, может, даже тот, что не выкупил Пушкин. Всё ещё яркая, но громоздкая картина непревзойдённого мастера света Архипа Куинджи. И даже семейная шкатулка Ксении и Сандро, с перекрещенными буквами вензеля, что украшает решётку их особняка на набережной Мойки до сих пор.

Кстати, во дворе особняка, что сейчас университет физкультуры и спорта, стоит памятник тому самому Лесгафту, что тоже учился в Петришуле и стал основоположником научной системы физического воспитания.

Всё в этом городе было связано, перевязано, сплетено, скручено.

И Лис не просто так углублялся в историю. Он искал ответы, подсказки, закономерности, связь между убийством двух антикваров и кражей.

Может, зря искал. А, может, и нет.

Пока их связывало только яйцо, покрытое зелёной эмалью.

— Это тоже украли? — спросила Принцесса, когда Лис рассказал ей про каждый предмет.

— Нет, это как раз не взяли. Может потому, что всё это изрядно подуставшее. Может потому, что лежало не в сейфе. А, может, была иная причина, — пожал он плечами, — самая банальная: сбывать антиквариат сложнее.

— А что ты думаешь?

— И хотел бы я сказать, что это просто старый хлам, в который вдова герцога фон Виндек вкладывает деньги, то есть скупает на аукционах самые редкие интересные и перспективные лоты, но что-то мне подсказывает, что это не так…

Принцесса резко вздохнула, словно снова хотела что-то сказать. Лис замер на полуслове, но она опять не решилась.

— …иначе зачем бы ей понадобилось везти эти вещи с собой в Россию, — продолжил он. — И не продать, а прикупить к ним ещё две: Пушкина и яйцо.

Принцесса развела руками:

— Ну, великий князь Константин Константинович так любил «Лунную ночь» Куинджи, что даже взял её с собой в морское путешествие и десять дней выставлял в Париже. Возможно, эти предметы ей дороги и она не хочет с ними расставаться. Или она ими пользуется: молится на икону, смотрит на картину, хранит в шкатулке свои драгоценности.

— Угу, — засмеялся Лис, — и сверяется со временем, глядя на старый мужской брегет.

— Почему нет? — возмутилась Принцесса. — Ты же вот это всё хранишь, — показала она на ящик. В нём действительно (кроме кольца, что Лис так и не подарил) лежали и старая шкатулка, и потёртые коробочки с потускневшими от времени недорогими скромными мамиными-бабушкиными украшениями.

— Хм… — Лис приподнял бровь. Ну, чем не вариант.

Может, он и правда думает о герцогине фон Виндек хуже, чем она есть?

И, может, наличие чеков и сертификатов на каждую «безделушку» и было объяснимо декларацией ввозимых ценностей, что заполнялась на таможне, поэтому каждая похищенная из сейфа гостиничного номера бирюлька имела в описи строго указанную цену. Может.

Но Лис очень хотел знать, кто посещал герцогиню-нимфоманку и проверял на прочность пружинный полигон размера кингсайз в ту ночь, когда она легкомысленно не закрыла сейф. И пусть потерпевшая уверяла, что ночевала одна и заметила, что сейф открыт и пуст лишь на следующий день, когда вернулась с очередной прогулки по Русскому музею, Лис не верил: хвостом чувствовал интрижку.

Как удачно быть такой внезапно забывчивой, а в номере уже и простыни сменили и антисептиком всё обработали так тщательно, что даже отпечатков пальцев не осталось.

Прислугу, конечно, допросили в первую очередь. Но потрясённый кражей управляющий отелем, только разводил руками:

— Да, в ВИП-номерах убираются особенно старательно. Вы же понимаете, у нас очень взыскательные клиенты, а всюду стекло, глянец: любые отпечатки говорили бы о том, что у нас грязно и плохо следят за чистотой. Это неприемлемо.

Теперь у них было чисто, но, возможно, небезопасно. Хотя Диана фон Виндек, и сама заинтересованная в конфиденциальности, обещала не поднимать шум и репутацию гостинице не портить, особенно за предоставленные ей привилегии.

Вряд ли, конечно, вдова герцога фон Виндек инсценировала кражу, чтобы бесплатно пожить в гостинице.

Но был один немаловажный момент: все её драгоценности были застрахованы. Поэтому, положа руку на сердце, она не сильно и расстроилась. Все, кроме яйца.

К счастью для Лиса, Русский музей, Эрмитаж, Юсуповский дворец и улицы города, в отличие от гостиницы, были нашпигованы камерами под завязку: проверить правдивость её слов и отследить передвижения было нетрудно.

Но дело, по его ощущениям, обретало окраску аферы, а не банальной кражи. И поиска сокровищ, а не обычных убийств.

— Это твоя мама? — спросила Принцесса, отвлекая Лиса от мыслей о работе.

— Да, — он невольно улыбнулся, глядя на свои детские фотографии.

Принцесса аккуратно разложила по стопочкам: письма, что они писали бабушке с Алжира (Динар помнил, в них были приписки и от него), фотографии мамины (детские, совсем старые школьные и те, где рядом с ней были отец и Динар), фотографии Динара. И достала всё, что было в ящике.

— Вы так похожи. С мамой, — погладила она пальцем его чумазое лицо на детском снимке, совсем как Лис недавно гладил снимок «фасолинки». — А что ты хочешь найти?

— Не знаю. Что-то, на что я никогда не обращал внимания. Может, что-то вспомнить из разговоров матери с отцом, перечитывая письма, или увидеть на снимках то, чего никогда не замечал, — покосился он на красную бархатную коробочку в форме сердечка.

Ужас, как он был банален: ему было стыдно за это «сердечко».

— А как бабушка отнеслась к тому, что тебя оставили отцу? — подняла Принцесса на него глаза.

— Не знаю. Думаю, плохо. Это была тема, на которую мы никогда не говорили. Словно я был сиротой, и у меня никогда не было ни матери, ни отца, а у неё дочери. На стенах висели только мои фотографии. И разговоров об Алжире мы тоже не вели. Никогда. Однажды мне даже стало казаться, что я там никогда и не был. Родился, вырос, учился в Петербурге. Всегда жил в бабушкиной квартире, всегда ходил через одну и ту же подворотню в школу. Только в институте в поисках, видимо, дешёвой популярности я начал декламировать стихи на французском, да приплетать разные алжирские истории, порой выдуманные.

— Сомневаюсь, что ты нуждался в такой популярности, — обняла его Принцесса.

— Ну, на фоне Снежина я сильно проигрывал, — зарылся лицом в её волосы Лис. — Да и сейчас проигрываю.

— Точно нет, — покачала головой Принцесса. — Хотя никто так сильно не напоминает мне тебя, как он. Голосом, интонацией, усмешкой. А в переписке — Винсента. Чем-то неочевидным, как образ мыслей, но таким явным, что я никак не могла избавиться от ощущения, насколько вы похожи. И не могла не удивляться — настолько при этом разные.

— Даже не знаю, радует меня это или расстраивает, — усмехнулся Лис.

— Не поверишь, Снежин ответил мне то же самое. Слово в слово.

Лис пожал плечами: он как раз верил.

— Можно мне почитать письма твоей мамы? — спросила Принцесса, когда Лис промолчал.

— Конечно, — кивнул он. — Мне сейчас всё равно не до них.

И Лис совсем не недостаток времени имел в виду, а тот душевный раздрай, в который они его наверняка опрокинут. Ему и без сдирания кожи вживую хватало сейчас проблем.

И они только добавлялись.

Снежин и добавил, когда позвонил Лису на следующий день.