Глава 5

Артём

Четырнадцатого марта, с самого утра я сидел за столом, и шарик у мышки катался по коврику с таким видом, будто его, бедолагу, на пенсию по инвалидности отправили ещё в прошлом веке. Visio, студенческая версия, работал ужасно медленно, но всё-таки, надо отдать ему должное, рисовал. Схема сети, спецификация оборудования, расчёт пропускной способности — всё то, что я последние пятнадцать лет, честно говоря, делал по двадцать раз в неделю, не приходя, как говорится, в сознание. Руки помнят сами, голова в это время может спокойно отдыхать, кофе пить, в окно смотреть.

Проблема, как оказалось, была здесь совсем в другом. Половина того, что я по-хорошему хотел туда воткнуть, в две тысячи пятом ещё попросту не родили на свет. PoE — где-то там на подходе, теоретически, но в Тюмени про него сейчас никто и слыхом не слыхивал, я был в этом уверен. Гигабит на медь — стоит как чугунный мост через Туру, и ни один нормальный завкафедрой в жизни не поверит, что какой-то студент это «обоснует» в дипломе. Так что потолок у меня — витая пара пятой категории, Cisco 2950, патчи через кросс, и привет. Я сидел и нарочно, сознательно делал проект хуже, относительно того, какой бы он был в две тысячи двадцать шестом году. Убирал нормальные решения, подсовывал куцые и кривенькие. Идиот ты, Дмитриев, ты ж не диплом пишешь — ты себя переделываешь под двадцатидвухлетнего, под двоечника Дорохова с тремя пересдачами.

Над системником, ленивенько так, всплыло:

[Перегрев: кулер забит]

Угу. Заметил я. Потом разберусь, не до тебя сейчас.

В дверь постучали ногой — это, кстати, тут способ общения такой, культурный. Кит ввалился с двумя «Балтиками-3» в руке, причём вторую держал между пальцев, как ножницы, я аж залюбовался.

— Дорох, я обещал и вот, принёс. Не благодари, я сегодня щедрый.

— Поставь там на тумбочку, спасибо.

Он, разумеется, не поставил. Он сел рядом, отодвинул меня плечом и повернул монитор чуть к себе, будто это его монитор, его комната и его, видимо, диплом. Глаза у него скользнули по схеме, потом по таблице, потом снова по схеме. И ещё разок. Брови у Кита поползли куда-то под чёлку, медленно так, как будто им самим за это было неловко.

— Дорохов… это.,. ты это что, сам написал?

Пальцы у него мелко подрагивали, пока он крутил колесико на мышке, листая страницы. И не от пива, заметьте, пиво ещё закрытое стояло.

— Сам. — Я понимал, что каждое слово может быть использовано против меня. — Каникулы же длинные были, я там почитал кое-что.

— Почитал он, — Кит сощурился, как кот на сметану, в чужом холодильнике. — Дорох, ты в феврале путал свитч с хаб, я тебе сам объяснял, причём дважды. На пальцах. Ты правило четырех хабов с шестого раза выучил, хотя, там и учить нечего было.,.

Молчи, Дмитриев, ну вот просто молчи.

— Ну вот видишь, это иногда помогает, — я пожал плечами и попытался забрать у него мышку. Не отдал, гад.

Он ещё с минуту листал, шевелил губами, что-то там про себя считая, потом встал и медленно пошёл к двери. На пороге он обернулся и посмотрел как-то нехорошо.

— Слышь. Если это правда сам, тебя ж Антонов на защите съест и косточки выплюнет. Не поверит он, понимаешь?

Дверь за ним закрылась на удивление тихо. Это, надо сказать, было хуже, чем если б он ею хлопнул со всей дури.

Молодец, Дмитриев, в очередной раз поздравляю, ты снова прокололся. Давай учись уже тупить вовремя, это, между прочим, тоже своего рода искусство.

К вечеру в моём животе урчало так, что никаким дипломом эти звуки было уже не заглушить. Я взял со стола пустую кружку, чтобы выглядеть более-менее как нормальный студент, и вышел на общую кухню. Впервые в этом теле, между прочим.

Зрелище там, надо сказать, открылось как в краеведческом музее, раздел «быт рабочей молодёжи». Плита была вся в коричневых разводах непонятного происхождения, на дальней конфорке присохла одинокая макаронина, в раковине лежала гора посуды, причём явно второго, а то и третьего дня, а над ней не торопясь, по-хозяйски таракан делал зарядку. Трое парней с этажа сидели за общим столом и жрали «Доширак» прямо из коробок.

Я открыл общий холодильник «Бирюса», который был древним, как мамонт. Внутри лежало полпалки колбасы с уже засохшим краем, кетчуп «Балтимор», чей-то пакет молока, явно проживший лишнего, где стопроцентно бифидобактерии уже перешли на сторону зла, и ещё что-то неопределенное в банке. Тоска зелёная, в общем.

— Я в магаз, — бросил я в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно. Парни ответили мне только дружным чавканьем.

Ларёк стоявший на углу, тот самый, у которого утром «Газель» с хлебом дымила, встретил меня сонной продавщицей в трёх шалях. Я взял куриную грудку, бледную, в плёнке на лоточке, но в принципе вроде живую, пару красных перцев (болгарских, понятно, не острых), лук и головку чеснока. На полке стояла единственная пыльная бутылочка соевого соуса «Киккоман», цена была кусачая, ну и ладно, переживу как-нибудь, зато вкусно будет. Триста рублей маминого перевода, потратим, в общем-то, с умом, не на пиво же.

На обратном пути я снова мысленно перевёл всё это в свой московский кофе из двадцать шестого и тихо хмыкнул сам себе — ничего, Дмитриев, прорвемся.

* * *

На кухне все же нашлась одна-единственная, чугунная сковорода с ручкой, перемотанной синей изолентой в три слоя. Я её отдраил жёсткой стороной губки и поставил на огонь. Масло зашипело, запахло домом, какого у меня тут пока, в общем-то, нет. Дальше пошли лук, чеснок, кубики курицы. Затем перец порезал полосками и полил это всё соусом.

Запах пошёл такой, что таракан у раковины с грязной посудой замер и задумался о смысле жизни.

Первым в дверях кухни возник Стас. Он замер у плиты с открытым ртом, как карась, которого вытащили на лёд и забыли.

— Дорохов… — он медленно, очень медленно опустил глаза на сковороду, потом обратно поднял на меня, и ещё раз на сковороду, для контроля. — Ты что, мать твою, готовить умеешь? Ты ж макароны вечно в кашу перевариваешь, я это сам видел и не один раз, между прочим.

— Сегодня как видишь, не каша.

За Стасом подтянулся Кит — этот смотрел на меня молча, с тем же прищуром, что и днем, когда листал мой диплом. За Китом — двое из тех «дошираковцев», шмыгая носами и жадно дыша через рот, и девчонка из соседнего блока, в халате поверх джинсов, с мокрыми волосами.

Я молча и без церемоний по чуть-чуть раскладывал еду по тарелкам. Жрать хотелось до звона в ушах и тёмных пятен в глазах.

— Тёма, — Стас прожевал, посмотрел в потолок, потом очень так внимательно на меня. — Ты где этому вообще научился-то?

— Передача по телику, — жуя, буркнул я в тарелку. — Кулинарная какая-то, не помню название, с Высоцкой, вроде, — сам при этом чуть не в голос засмеялся, вспомнив мемы о её таланте готовки.

— Угу, — сказал Кит ковыряясь вилкой в своей порции.

За столом разговоры пошли сами собой, я почти не вмешивался. Кто-то ржал про «Дом-2», про Ольгу, которую страна как раз начинала смотреть с открытым ртом. Кто-то с восторгом говорил про песни «Арии», вроде про альбом «Крещение огнем». Я больше молчал и только кивал в нужных местах, как китайский болванчик на приборной панели. Моя реакция на «Дом-2» это, честно говоря, реакция взрослого мужика, и тут она, мягко говоря, была бы лишняя и снова выдала бы меня с потрохами.

Хотелось виски, нормального, односолодового, тишины, стейка медиум-рэр и чтобы никто не дышал в плечо. А было только общий толчок в конце коридора, тёплая «Балтика-3», и за стеной кто-то в сотый, наверное, раз отстраивал замок в «Героях».

Ну и ладно. Переживём.

Ночью, в темноте, я смотрел в потолок и проговаривал про себя список. Первое это всё же добить диплом, осталось не так много времени, надо поторапливаться. Второе это мелкие контрольные ставки, рублей по сто-двести, проверить, какая часть памяти ещё работает в этой реальности, а какая пойдёт в мусор. Третье это собрать кому-нибудь комп за деньги, зацепиться по IT, тут люди ещё платят наличными и без вопросов, лишь бы работало. Четвертое, и самое главное это заткнуться. Просто заткнуться, Дмитриев, и стараться не отсвечивать.

Егор. Сын.

Полтора года ему. Екатеринбург. Ходит уже, наверное. Рядом с ним — она, та, что в моей прошлой жизни сначала была женой, потом бывшей, потом просто голосом «передаю трубку, не отвлекай». Здесь она конечно же ещё даже не знает, что он у неё вырастет в инженера и будет звонить ей раз в неделю по средам, ровно в восемь. По напоминалке в телефоне.

Я найду тебя. Не сейчас, понятно. Сейчас я никто, студент Дорохов с тройкой по сетям и в куртке на рыбьем меху. Но найду. И буду где-то рядом, пусть даже как чужой дядька.

Марина

Пятнадцатое марта, и моя «Нокия» снова, как обычно, попыталась распилить мне череп своим будильником, но я её переиграла, опередив секунды на три, сама не пойму как. В моём прежнем мире это называлось бы «биоритм сорокачетырёхлетней бабы, у которой завтра монтаж и еще маме нужно звонить», а тут, видимо, это надо называть просто чудом, не иначе. Я спустила ноги с дивана осторожно, бочком, и пружина под копчиком даже не успела меня по своему обыкновению ткнуть — увернулась таки, в кои-то веки. Стакан воды мелкими глотками, натощак — привычка, на которую тело-донорка отзывалось так, будто я ей в глотку лью скипидар прямо из канистры. Ничего, девочка, потерпишь, мы с тобой ещё и побежим, ты у меня вообще офигеешь от такой жизни. На полу — десять приседаний, планка секунд на сорок, пара наклонов, и мышцы у Маринки, надо сказать, оказались какие-то прямо обиженные на весь белый свет.

— Ты что, в секту попала? — Жанка продрала одно веко, подняв голову с подушки, и волосы у неё стояли так, будто её всю ночь по очереди пугали Фредди Крюгер и налоговая.

— В секту здорового образа жизни, Жан. Закрытый клуб, нас там двое, я и моя совесть, и больше никого не берём.

— Тьфу на тебя, — она перевернулась к стене и натянула одеяло на голову.

* * *

Диплом я долбила по шесть часов в день, а если Жанка убегала на свои свидания, то и по восемь, и старенький её «Самсунг» хрипел под моими пальцами как простуженный курильщик со стажем. «Ворд» сохранялся как умирающий, секунд по двадцать, а я продолжала каждые пять минут одёргивать саму себя: «Информационный пузырь» — стереть, рано. «Кликбейт» — стереть, такого слова тут ещё не придумали. «Таргетинг» — заменить на «адресность сообщения», по-научному, а главное, по-нашему, по-двухтысячепятому. Получалось, в принципе, как у умной отличницы, которая случайно проглотила учебник на десять лет вперёд и теперь честно делает вид, что просто старательная девочка из приличной семьи.

Параллельно, между делом, я раскладывала на коленке тюменский медиа-ландшафт две тысячи пятого года, и зрелище было, как бы это сказать, унылое. Десяток телеканалов, причём несколько из них — это, по сути, ретранслятор Москвы с местной вставкой про надои и про то, как доярка Зинаида Петровна перевыполнила план. Несколько газет, и одна из них рекламная, на жёлтой бумаге, ну вы понимаете уровень. Глянец тоже был, но уровня «Стольник», хотя, по местным меркам это почти «Vogue», а по моим — как стенгазета в школе номер пять. И всё. По сравнению с моим двадцать шестым, где у каждого второго таксиста личный телеграм-канал «об жизни» на тысячу подписчиков, это была какая-то выжженная степь, честное слово.

* * *

В четверг я, наконец, выползла бегать. Куртка-болонька, кроссовки «Абидас» (китайский аналог), на которых полоски были откровенно нарисованы маркером уже после стирки — Маринка, девочка, я тебя прямо обожаю за такой вот колхоз. Триста метров — и лёгкие у меня попытались тихонько, по-английски, уйти из этого тела куда-нибудь в более спокойное место. Я согнулась пополам у фонарного столба, плевала на грязный мартовский снег и думала только об одном: в две тысячи двадцать шестом я бегала десятку три раза в неделю и у меня были компрессионные гетры за восемь тысяч, ну и где они теперь, гетры мои, спрашивается. Ничего, Кустова, я это прошла в свои сорок, пройду и еще раз, на этот раз в двадцать два. И никуда ты от меня не денешься. Зато я хорошо рассмотрела город, не торопясь, в режиме «инвалид первой группы на разминке». На углу Республики и Первомайской свежий стеклянный офис «ЛУКОЙЛ-Западная Сибирь» блестел как новогодняя ёлка в детском саду, а в квартале от него стоял деревянный барак с провалившейся крышей и геранью на одном окне. У «Лукойла» парковался чёрный Lexus RX 300, из «Лексуса» вышел дядька в пыжиковой шапке и пошёл в стеклянное здание, как к себе домой. Нефтяные деньги, в общем, текут рекой — только река эта, как у нас в редакции говорили, с очень-очень узкими берегами.

* * *

— Тебе нужно развеяться, ты как монашка в келье, — Жанка в среду вечером втащила меня в «Подвал» на Ленина, и название это, надо сказать, заведение оправдывало целиком и полностью. Пластиковые столы, пиво в кружках с надколотым краем, «Руки Вверх» из колонок на полной громкости, дым такой, что глаза слезились ещё на лестнице, на подходе. Где-то внутри у меня тихонечко ныла Вероника Кустова, привыкшая к лаунжу с крафтом по семьсот за бокал и официантом, который зовёт по имени-отчеству. А Маринка между тем устроилась на липком стуле и пока я это не осознала, вполне была счастлива, и это раздвоение — помнить и быть одновременно — оказалось почти физически больной штукой.

— Знакомьтесь, это Маринка, она у нас гений, — Жанка плюхнулась рядом и махнула рукой на компанию: четверо парней, две девушки, все студенты, все с одинаковыми анекдотами про сопромат и КВН. «А ты уже успела посмотреть недавний клип Глюкозы, ну тот, где ещё снежный и с доберманом? Нравится?» Я улыбалась и кивала, антрополог на полевых исследованиях, чёрт бы его побрал, только записывать в блокнот неприлично.

— Костя, — представился широкоплечий парень с юрфака, с улыбкой на полтора размера больше, чем рот.

[Намерение: сексуальный интерес]

[Искренность: низкая]

[Самооценка: завышенная]

Тег вспыхнул сам, я даже не тянулась специально, и в виски ткнуло слабенько, на троечку по десятибалльной — ладно, спасибо, я поняла.

— Маринк, ты на каком? Я тебя в столовке видел, — Костя пододвинул мне свою кружку, типа угощаю, какой щедрый.

— На пятом, журфак, — кружку я не взяла. — Кость, у меня правило: не пью с теми, у кого на лице бизнес- план написан крупным шрифтом.

Он моргнул, как будто его кто-то ёлочной игрушкой по лбу стукнул.

— Чего?

— Того. Ты сейчас прикинл, через сколько кружек я поеду к тебе в общагу. Так вот, ни через сколько, экономь пиво. Передай, кстати, соевый соус, если есть. Шучу, нет тут соевого, я в курсе.

Стол замер на секунду, Жанка медленно опустила сигарету, девочка в розовом свитерке тихо хрюкнула в кулак, а Костя открыл было рот, закрыл, опять,., открыл — ну прямо как рыба без воды, честное слово.

Домой шли пешком, потому что просто хотелось прогуляться, на свежем воздухе.,.

— Ты его так уделала, что я залюбовалась, — Жанка цеплялась за мой локоть, её слегка вело. — Маринк, ты вообще кто такая? Тебя в феврале от «здравствуйте» преподу трясло, я сама видела.

— Я выспалась, Жан. Первый раз за пять лет, наверное.

— Угу. Ну ты странная, конечно, но мне нравится, не бросай меня.

Дома я села на кухне под жёлтой лампочкой, достала блокнот, тот, что за восемь ру блей и поняла одну простую вещь, до которой давно надо было дойти. Хватит уже адаптироваться, в этом деле можно зависнуть до пенсии, а пенсии у меня тут не будет, у меня тут 244-ФЗ через полтора года и финал Лиги чемпионов двадцать пятого мая, «Ливерпуль» — «Милан», Стамбул, ноль-три к перерыву и потом тот самый камбэк, про который мужики в кожанках до сих пор плачут в баре над пенистой «Балтикой».

Я открыла чистую страницу. Репетиторство — триста рублей за час, не двести, Маринка стеснялась, я не буду. Курсовые на заказ — у меня скорость печати сто двадцать знаков, я их штамповать буду как пирожки на Привозе. Пятый курс пишет рефераты за пятьсот, я возьму четыреста пятьдесят и завалю себя работой по самые брови.

На отдельной странице — состав «Ливерпуля» по памяти, всё что вспомнила. Дудек, Каррагер, Хююпия, Траоре, Джеррард — капитан, Шмицер выйдет на замену и забьёт второй, Алонсо — пенальти и добивание. Серия пенальти: Серджиньо мимо, Пирло берёт Дудек, Риисе берёт Дида, Шевченко — Дудек, и кубок наш. Рядом аккуратно вывела звёздочку и подписала: «проверить — совпадает ли тут вообще».

Жанка во сне на своей кровати что-то бормотнула, кажется «Костя» и добавила «дурак», а может, мне послышалось, я не переспрашивала.

Сорок четыре. Продавленный диван. «Нескафе Классик». Ни денег, ни связей, ни Алисы.

— Ниче, Кустова, прорвемся, — тихо прошептала я в потолок.

Трещина-река на потолке промолчала. Согласилась, видимо, куда ей деваться.