Глава 7

Артём

Двадцать второе марта, я вышел из общаги где-то в одиннадцатом часу, куртка нараспашку, в голове в принципе уже был довольно подробно расписан весь день по пунктам, ну а в кармане болталась слегка смятая десятка с какой-то мелочью, которая громко позвякивала при каждом шаге. Во дворе, надо сказать, орали так, будто там кого-то прям вот резали, причём не торопясь, со вкусом, по-хозяйски. С чувством, с толком, с расстановкой. Я даже на секунду замер, прислушался, и только потом сообразил, что нет, никого не режут, а просто играют, это у них тут такое местное развлечение, видимо, по вторникам. Две команды по шесть человек, ворота сложены из курток, мяч немного сдутый, бывший когда-то вполне нормальным «Адидасом», а нынче уже непонятно чей и непонятно даже какого цвета. Стас в центре поля прыгал как на пружинах и абсолютно беспорядочно матерился на всех подряд — на защитников за то, что встали столбом, на вратаря за то, что не встал, на жизнь вообще за то, что она такая, какая есть.

— Дорохов, мать твою! — он меня углядел метров с тридцати, не меньше. — Не стой как столб, у нас тут Валька ногу подвернул!

— Стас, ну я ж не играю, ты чего, одумайся, — попробовал отбрехаться я.

— Сегодня играешь, понял? Встань там в защиту и не мешай, я тебя очень прошу, по-человечески, просто не мешай, и всё, нам для количества надо шесть человек.

На скамейке и правда сидел Валька, парень с третьего этажа, и лицо у него было такое, будто ему испортили не просто этот день, а вообще всё ближайшее десятилетие. Он молча, без слов, показал мне на свою лодыжку и пожал плечами, мол, сам видишь, какая, в общем-то, история.

Ну, делать нечего, я снял куртку, бросил её на лавку рядом с Валькой, и под рёбрами у меня тут же нехорошо так стянуло это был не страх, нет, а нормальное такое ощущение человека в возрасте: «ты охренел, у тебя же мениск, забыл что ли?». Только мениск тут был цел и здоров. Тут было тело довольно молодого двадцатидвухлетнего двоечника Дорохова, на котором даже нормальных мышц нащупать невозможно, как ни старайся.

Так, спокойно. Постой у штанги, поводи ногой туда-сюда для видимости, не позорься перед людьми. Не нужно пытаться изображать из себя Игнашевича.

Так что.,. первые три минуты я честно изображал из себя столб, причём столб такой трухлявый и довольно-таки ненаджный. Ноги как-то заплетались сами собой, лёгкие тут же напомнили о себе неприятным скрипом, под левой коленкой кольнуло — не больно, а как-то, незнакомо, не по-моему. Это тело, по ходу, футбол видело только по телвизору, и то урывками, между различными развлекательными передачами… А потом их девятка, такой шустрый парень в красной шапчонке, ушёл от защитника и попёрся прямо на меня, один в один, прям как на убой.

И вот тут включилось другое, понимаете?.. Не голова — ниже, где-то в районе ног и хребта. Двадцать пять лет любительской лиги, первый разряд, сотни матчей, тренер с его вечным «корпусом, корпусом работай, а не пяткой!». Я увидел, как он опускает плечо вправо, и прям точно понял, что пойдёт он влево, ещё до того, как он сам, бедолага, это решил. Шаг, подкат. Чисто, без ноги, мяч у меня. Площадка как-то так довольно странно затихла на полсекунды, Стас обернулся с открытым ртом, ну, а я, в этот момент, уже беж ал вперёд, потому что обратной дороги, в общем-то, уже не было.

Дальше я, конечно же, перестарался, ну а как иначе-то… Прошёл с мячом полполя, ушёл финтом от одного — корпусом; по- старому, как меня учил тренер ещё в той, моей родной, прошлой, жизни. Второй полез в мои ноги, но я ему плавно, грамотно перебросил мяч через своё бедро и отдал на Стаса, прямо на ход, как на блюдечке. Стас, к его чести надо, кстати, сказать, не растерялся ни на секунду ; он вколотил со своей левой в дальний угол так, что куртка-ворота даже отлетела куда-то в сторону далече.

— Я ВАС ВСЕХ,., — заорал он на весь двор, и я в настоящеее время окончательно понял, что обратной дороги нет вообще, ни в каком виде.

Пятнадцать минут пролетели как одна, честное слово. Два гола моих, три передачи, ноги горели, в груди неверояятно сильно свистело, в горле стоял стойкий привкус железа, прям как в детстве, когда падал. Но, тело слушалось, понимаете?.. Молодое, дурное, без всякой памяти о травмах. Оно ловило мои команды быстрее, чем я успевал их толком сформулировать. После финального свистка ; а свистком работал Валька с лавки, у него, оказывается, был настоящий, металлический, знаете, такой, старый — я согнулся пополам, упёрся ладонями в колени и просто дышал; ну а в глазах у меня плыли небольшие тёмные мушки, как кгда сигнал пропадает. Рядом тут же возник Стас, прикуривая сигарету с фильтром.

— Дорох, — затянулся он смачно. — Ты где это прятал-то всё, а?

— Да в школе играл, — слова шли тяжело, через раз, — потом забросил. Лет шесть, наверное, не выходил.

— Угу, — он смотрел на меня со странным прищуром. — Забросил он, ты глянь.

— Ну, бывает, — добавил кто-то из ребят сбоку, не глядя.

Валька подковылял к нам, забыв, по всей видимости, какая нога у него там подвёрнута и подвёрнута ли вообще…

— Чувак, тебя в сборную универа надо, серьёзно тебе говорю. У нас на следующей неделе игра, тебя тренер с руками оторвёт, причём с обеими сразу. Я отвечаю.

Ну молодец, ну просто молодец. Опять отсветил. Да еще как!

— Посмотрим… — пробормотал я как-то довольно невнятно и пошёл за своей курткой, делая вид, что мне очень нужно её прям срочно надеть с какой-то важной целью.

По дороге к подъезду меня обогнали двое парней с пятого этажа — те самые, которые неделю назад проходили мимо меня, как мимо стенки, и не здоровались вообще в принципе. Один кивнул. Второй сказал «здорово, Тёма». Я кивнул в ответ и подумал, что вот так оно тут, в общем-то, и работает. Один дворовый матч и ты уже не задрот Дорохов с тремя пересдачами, а уважаемый человек, с кем нормальные пацаны здороваются по имени. Социальная жизнь две тысячи пятого, ничего не попишешь. Простая, как берёзовое полено и ватрушка.

В комнате я упал на кровать едва успев снять куртку. Мышцы ныли так, что даже шевелиться было больно, но это была хорошая боль, понятная, знакомая, только из другой, довольно далёкой уже жизни. Завтра будет тренировка, послезавтра тоже тренировка, тело молодое, восстановится быстро. Грех такое не использовать, честное слово, грех.

* * *

Вечером, после душа — очередь в который была человек в шесть, я сел за комп. Системник щёлкнул, кулер засвистел жалобно, на всякий случай мигнуло предупреждение: перегрев, кулер забит. Угу, помню, помню. Завтра разберу, обязательно, обещаю.

Открыл календарь чемпионата России на спортивном сайте, который грузился, надо сказать, целую вечность, блин. Тридцатое июня — ЦСКА с «Локомотивом». В моей родной памяти ЦСКА выиграл, это я помнил совершенно точно, абсолютно точно. А вот точный счёт? Два-ноль, кажется. Или три-один. Не помнил наверняка, но помнил только, что один из форвардов отдал пас, а второй вколотил в нижний угол. Но это, в принципе, могло быть и в каком-то другом матче, и в каком-то другом году — память, она же такая, довольно услужливая штука, подсовывает тебе любую картинку под текущий запрос, особо не разбираясь.

Это было рискованно, но для контрольной ставки самое то, что доктор прописал. Не на тотал и не на точный счёт, а просто на победу хозяев. Минимальный риск, максимум информации, как говорили в таких случаях.

Марина

Двадцать пятое марта, актовый зал ТюмГУ.

Олеся затащила меня туда в половину восьмого вечера, причём с такой предельно убедительной аргументацией, что не очень-то и поспоришь. «Маринк, ну ты ж всё равно ничего не делаешь, а так хоть посмотришь, как мы там страдаем. Пойдём уже». И я пошла, потому что отказывать Олесе всё равно что объяснять коту, почему нельзя лазить на стол и воровать колбаску.

Зал был актовым только лишь по своему официальному названию. Ряды довольно старых кресел с продавленными сиденьями, сцена до сих пор не убрана с последнего концерта, одинокая Yamaha PSR-550 стояла в дальнем углу, заваленная чужими сумками и чьей-то курткой сверху. Над сценой медленно покачивалась одна рабочая лампа из трёх имеющихся, остальные или монотонно мигали, или тихо и незаметно умерли ещё в прошлом семестре. В помещении очень сильно пахло застоявшейся пылью и старым линолеумом.

Я опустилась в третий ряд и постепенно приготовилась к происходящему.

Двое парней с гитарой вышли первыми. Один фальшивил постоянно и стабильно, второй — только лишь на высоких нотах, что уже в принципе можно было считать небольшим прогрессом. «Районы-кварталы» в их весьма своеобразном исполнении превращались в какое-то медленное погребальное песнопение, тягучее и одновременно торжественное. Микрофон фонил, гитара была расстроена тона так на полтора, и ни один из них, судя по всему, не считал это серьезной проблемой.

В прошлой жизни я работала со звукорежиссёром, который в две тысячи восемнадцатом году ушёл с площадки посередине репетиции, просто потому что кто-то не потставил мониторы как следует. И находясь сейчас здесь я понимала его как никогда прежде.

Потом на сцену вышла небольшая и слегка скованная девушка с тетрадным листочком. Она читала стихи собственного сочинения. Рифма «любовь — кровь — морковь» прозвучала без какой-либо иронии и с искренним чувством. Олеся рядом тихо хрюкнула, зажав рот ладонью. «Маринк, морковь — это смело», — шепнула она мне в ухо. «Это поэзия, Олесь, не суди».

Третья пара была, пожалуй, хуже всех остальных. Что именно они пели я так и не поняла. Ведущий постоянно путал текст, его партнёрша смотрела в потолок с тем скучающим и безразличным видом, с каким обычно ждут автобус на остановке в комфортную погоду и уличную температуру. Кто-то из задних рядов громко засмеялся. Олеся уже не скрывалась, а просто медленно и выразительно морщилась.

И тут у меня что-то резко щёлкнуло. Где-то в области груди, где двадцать лет профессионального перфекционизма сидят, аккуратно сложив руки, и терпеливо ждут. В конечном итоге они больше не хотели ждать.

Я встала. «Маринк?» — Олеся потянулась было за мной следом, но я не ответила. Прошла сразу к «Ямахе», осторожно сгребла с неё несколько брошенных сумок прямо на пол, одна упала на пол с громким грохотом, кто-то даже растерянно ойкнул. Я нашла кнопку питания, которая была слегка заевшей и включила инструмент.

Инструмент в целом был неплохой. PSR-550, для две тысячи пятого вполне приличная машина. Синтезатор загудел, подсветка клавиш слегка задрожала. Я тронула регулятор громкости, прогнала пальцами по октаве, строй нормальный, педаль на своём месте. Пальцы легли на клавиши раньше, чем я успела сообразить, куда именно их класть.

Голова помнит, она всегда знает что нужно делать раньше тела.

Первые аккорды пошли сами собой. Зазвучала мелодия, которую одна известная исполнительница запишет только лишь в две тысячи шестом, а здесь её в настоящее время не существует, она пока абсолютно ничья. Просто красивая и никому незнакомая песня.

Голос подвёл сразу. Связки у Маринки были нетренированные и дыхание довольно заметно сбилось уже на второй строчке, а на высокой ноте я и вовсе чуть было не сорвалась. Но мелодия шла, аранжировка и эмоциональная подача тоже, всё таки десять лет домашней студии и уроки вокала у тщательно подобранного педагога — это никак не стирается, даже если ты в чужом теле и связки чужие.

Я пела про потерю. Не Маринкину потерю, а мою. Пела про Алису, которой здесь не будет. Про то, что смотришь на этот мир, как смотришь на чужой дом через тёмное окно ночью, там светло, там живут, а ты снаружи, и стекло совершенно холодное.

Зал замолк.

Я это почувствовала раньше, чем посмотрела. Двадцать человек постепенно перестали переговариваться, перестали мелко шуршать какими-то своими шуршаниями. Просто повернулись и стали слушать.

Я закончила припев и остановилась.

Руки заметно затряслись, но не от страха, а от того, что я очень много сил вложила. Я сама не заметила, как погрузилась в эту песню, в ее слова и мотив. Я просто прожила ее тут, за этой сценой, играя на допотопном синтезаторе. Когда я остановилась, почти над каждым сидевшим в зале был тег. От их обилия ноги чуть не подкосились. Я моргнула, пытаясь их смахнуть, но это получилось плохо.

В зале была тишина, а потом несмело и немного вразнобой раздались дикие, энергичные аплодисменты.

— Марина! — Аспирантка Лена подбежала к сцене. Довольно короткая стрижка, небольшой блокнот в руке, очки съехали на кончик носа. Над ней вспыхнуло: [Восторг: искренний] [Расчёт: использовать для программы]. В висок ткнуло коротко. Ладно, заплачено.

— Марина, это что⁈ Это чья песня? Ты обязательно должна открывать концерт, я прямо сейчас переверстаю всю программу!

— Это набросок, Лен, — я улыбнулась ровно и без спешки. — Она ещё совершенно не готова. — В этой фразе было двойное дно, Но никто в зале его не понял. Лена открыла блокнот, закрыла, снова открыла.

— Но ты же её доделаешь? К маю?

— Посмотрим.

— А что, ещё много работы? — она потянула ручку к блокноту.

— Достаточно, — ответила я коротко.

Я отошла от синтезатора. Олеся стояла в третьем ряду, сильно прищурившись. Молчала секунды три.

— Маринка. Ты никогда не пела. Ты никогда не играла. Я три года тебя знаю. Что вообще с тобой происходит? — В её голосе было не просто удивление. Там, скорее, было начало настоящего и неподдельного интереса, такого цепкого, который у неё включается, когда что-то не сходится и не укладывается.

— Я много чего не показывала, — я подобрала с пола чужую сумку, аккуратно поставила обратно на «Ямаху». — Пойдём, Олесь. У меня ещё дел полно.

Она смотрела мне в спину всю дорогу до выхода.

Дома я включила «Самсунг», дождалась пока модем достучится своим мерзким писком до провайдера. Стандартный визг, стандартная долгая вечность. Зашла на «Фонбет» (создала аккаунт до этого, и, кстати, на моём счету в «Фонбете» после недавнего похода в контору лежало три тысячи; ничего особенного, просто заскочила, внесла, ушла) — сайт был весьма деревянный, интерфейс как у всех почтовых серверов начала нулевых, но функционал в целом вполне рабочий.

Шарапова. Первый круг в Майами. Я очень хорошо помнила счёт. Поставила две тысячи.

Пока страница медленно грузилась, сварила себе вкусный ароматный кофе в новой турке.

Результат пришёл к десяти вечера. Шарапова проиграла с тем же самым счётом, что у меня в памяти. Четыре пятьсот на руки (условно на руки: либо оставить на аккаунте для последующих ставок, либо забрать часть через кассу букмекера).

Два из двух.

Я сидела и не моргая смотрела в экран. Кофе уже окончательно остыл, за окном тихо накрапывал дождь, а я думала не про деньги, а про то, что этот мир всё таки не совсем тот — доллар другой, президент другой, иные отличия то тут, то там понемногу. Где-то что-то вильнуло, и вильнуло довольно крепко. Значит, вильнёт снова. А вот, где именно, не угадаешь даже при очень большом желании.

И, что ж выходит… теория мультивселенной — это наше всё?..

Ладно. Правило в настоящее время простое: не ставить больше, чем готова спокойно выбросить в форточку.

Я закрыла браузер, открыла Word, вписала в файл под паролем «marina2026»: «25.03. Шарапова — Дэвенпорт. +4500. Итого: совпало проигрыш Шараповой 0/2. Следующая тщательная проверка — финал ЛЧ, 25 мая, Стамбул. Не торопиться». Сохранила данную информацию. Двадцать секунд песочных часиков…

«Ну и ладно», — сказала я пустой тёмной кухне. — «Не торопимся, значит».